Враг мой, друг... мой?

      — У тебя перья вместо мозгов!       — А у тебя зад волосатый!       — А у тебя вместо ног кривые птичьи лапы!       — А у тебя вообще копыта! И хвост!       — Достал со своим хвостом! У тебя тоже есть!       — Так это волосы, чтобы не мешались, а у тебя на заднице! Как у козленка!       — Иди к черту!       — И рога не растут!       Упоминание о рогах становится последней каплей.       Больше не сдерживаюсь — сжатый кулак впечатывается в раскрасневшееся лицо, прямо в искривленный насмешкой рот. Стирает ухмылку с тонких губ, выдавливает из них кровь — словно сок из переспелых ягод. Сам же напросился. Ведь сам…       Злость тут же стихает, смотрю на ободранные костяшки и облизываю, пытаясь уменьшить боль. Кровь сладкая и соленая одновременно. И на вкус как старая затертая монета. Кай сердито сопит, прижимая ко рту ладонь, смотрит на меня исподлобья, но молчит, только крылья за спиной вздрагивают.       Ожидаю ответного удара — жесткие перья только на вид мягкие и невесомые. Но царапины после них остаются, словно боевые шрамы. И это при том, что Кай еще никогда не пускал в ход крылья во время драки напрямую — хватило нескольких случайных попаданий. И хотя на мне заживает все очень быстро, всегда стараюсь не подставляться хотя бы лицом.       Вообще не понимаю, почему он меня щадит — на его месте я бы давно скинул сам себя со скалы прямо в море. Или для острастки подержал над жадным зевом прибрежных скал — он это может, я видел, как он поднимал Рую и остальных в воздух. Наверное, это здорово, когда тебя вот так… А еще лучше — летать самому, а не передвигаться на кривых мохнатых ногах.       У Кая ниже колен тоже не произведения искусства растут, полукровка же. Но уж лучше иметь цепкие птичьи лапы, позволяющие крепко держаться на любой поверхности, чем оскальзывающиеся на ровном месте копыта. Ему вообще в жизни повезло — семья богатая, ноги почти нормальные, крылья красивые и руки из нужного места растут — Руя хвасталась кольцами, что он для нее делает. И поет красиво, не то что некоторые…       А я только и умею, что наигрывать на флейте несложную мелодию, благодаря которой козы не разбегаются по всему склону. Про себя могу повторить любой звук, но выдавить из чертовой флейты большее, чем козлиное блеяние — никогда. Только на это и способен — пасти коз да валяться в траве или в тени старых олив, слушая приносимые ветром сплетни. Ну и на флейте изредка дудеть. Та же Руя кроме умения петь еще и на арфе играет, и на свирели, и на той же флейте. А у меня от отцовских способностей — ни на грош таланта.       — Эй! — Кай зовет, будто это не я только что его ударил.       Вот это всегда и бесит — сначала доводит до драки, а потом разговаривает так, словно ничего не было. Больной на всю голову, не иначе.       — Чего тебе? — смотрю на него хмуро.       — Все еще злишься?       Глупый вопрос, на который нет смысла отвечать. Облизываю кулак в последний раз и отступаю подальше, чтобы снова не сорваться. На самом деле меня довольно трудно вывести из себя, но Каю это удается, причем всегда.       Не отвечаю.       Отворачиваюсь, чувствуя спиной вопросительный взгляд.       Бесит. Как всегда, бесит одним своим существованием.       Я всего лишь пас коз — хоть что-то полезное, позволяющее моей гордости делать вид, что я не зря ем свой хлеб. А он зачем-то приперся, начал по своему обыкновению задирать, хотя из зрителей рядом — лишь старый козел да его немногочисленные подруги.       — Амар?       — Иди к черту, — огрызаюсь.       Свищу, сзывая стадо — ветер из долины приносит запах затапливаемых очагов. Ранняя весна в этом году довольно прохладная и многие все еще топят по вечерам. Спускаюсь осторожно, боясь подвернуть ногу на спрятанных в объеденной козами траве камушках. Один из таких недавно сыграл со мной злую шутку — летел вниз, едва успевая прикрывать голову руками. Ободрался сильно, даже ма внимание обратила и отругала, что снова с Каем сцепился, и слова не дала вставить.       Хмурюсь и прикусываю нижнюю губу.       Почему-то все вокруг думают, что это я зачинщик. Будто сами не видят, как он ко мне придирается. Раздражает, потому что никому ничего не докажешь — у проклятого полукровки способность вызывать приятие в любой ситуации. Улыбнется, крылышками помашет, даст перья потрогать, и все — поклонение и влюбленность обеспечены. А со мной и не разговаривает почти никто — хозяйки сунут кувшин свеженадоенного молока и едва ли не выталкивают в спину. Даже на благодарность не отвечают — короткий кивок и вложенная в ладонь мелкая монета.       И чего ему от меня надо?       Все же оступаюсь — уже у самого дома, чертыхаюсь, едва не выпустив ношу из рук. Но успешно ловлю кувшин и даже почти не обливаюсь. Проклятое копыто застревает между камнями вдоль дорожки, так что приходиться дернуться сильнее, чем обычно. Подобное украшение мне не нравится, но ма не желает разбить цветник как у всех, или просто засыпать все песком вместо этих дурацких камней. Вроде как они напоминают ей о прошлом или что-то подобное.       — Вот, молоко, — ставлю кувшин на стол и получаю в ответ молчаливое указание взглядом на прикрытый полотенцем ужин. Лепешки с сыром, остывшие, но все равно невероятно вкусные, несколько стеблей зеленого лука и небольшой кусочек брынзы. — Ма?       Ответа так и не получаю — ее губы шевелятся, отсчитывая петли, а пальцы проворно перекидывают их со спицы на спицу. Вот чьи руки нас кормят — невесомые, ажурные палантины и платки стоят недешево, а их изготовление оплачивается более чем щедро. Мелочи, что дают мне, хватает лишь на кусок молодого, плохо вызревшего сыра и мешочек серой муки.       Съедаю свою порцию без особого желания. Молча, под убаюкивающий стук мелькающих спиц. Пробовал как-то повторить — только испортил, спрятал оторванный перепутанный комок невесомого пуха, связав тончайшую нить и надеясь, что ма не заметит. Сделал вывод, что и к этому тоже не способен.       — Пойду, прогуляюсь перед сном, — говорю в никуда. Натыкаюсь на собственное отражение в зеркале напротив и отвожу глаза.       Вопрос о том, кто мой отец, в последний раз я задал лет в семь, сразу перед самой первой нашей с Каем дракой. Но ответа не получил, ни одного ответа за все прошедшие годы. Иногда спрашиваю сам себя, зачем говорю все эти никому ненужные вещи — только чтобы создавать видимость, что все в порядке?       На улицу даже не выхожу — выбираюсь огородами, спускаясь сразу к реке. Кай наверняка тоже дома — летать умеет, пока я возился с козами и собственными ногами, мог бы раз двадцать проделать весь путь туда и обратно. Но видеть его не хочу — обида все еще раздирает изнутри. К Руе идти тоже не хочется — все семейство Зервас собирается на долгие вечерние ужины, а снова смотреть на ее братца после недавней ссоры — такое себе удовольствие.       И с чего он взял, что я и Руя…       Наверное, скорее Этта проснется и зальет все вокруг лавой, чем она обратит на меня внимание больше, чем на просто друга. И пусть в деревне болтают, что хромой Киртокис подбивает клинья к одной из сестер Кая, все равно в это никто не верит. Только языки чешут — когда нет других сплетен. И если Кай этого не понимает, я и пытаться объяснять не буду. Все равно он никогда меня толком не слушает — любой наш разговор почти сразу переходит во взаимное оскорбление и драку.       Оступаюсь и едва не падаю — задумался и перестал следить, что у меня под ногами.       Дохрамываю до спуска, опираясь руками на огромные камни, заросшие почти до половины толстым слоем мха — под старым мостом всегда сыро и прохладно. Подворачиваю штанины и устраиваюсь на своем любимом месте, с наслаждением погружаю ноги в воду — течение тут совсем слабое, ощущение, словно река застыла, превратившись в неподвижное стекло. И сверху меня почти не видно, только если точно не знать, куда смотреть. Самое лучшее место для отдыха — тихо, спокойно, можно торчать хоть до самой ночи, пока не начинают противно жужжать комары, а камни не отдают все накопленное за день тепло и не становятся ледяными.       Разглядываю свое отражение — умиротворенное, все еще по-детски глупое. Многие забывают, что это только внешность, и что я вовсе не собираюсь уходить в леса, чтобы совращать невинных девушек, подобных моей матери. Да, я похож на своего никогда не виденного отца, но на самом деле — совершенно другой. И те, кто сравнивает меня с самим Паном — недалекие идиоты. Если бы я был его сыном, не прятался бы под мостом и уж тем более плевать бы хотел на Кая и все его подначки.       Подпираю щеку рукой и смотрю, как вода колышет колечки волос на ногах, наталкиваясь, поднимает вверх песчинки со дна, скрывая копыта. Если прищуриться, то можно подумать, что это вполне себе нормальные ноги — слишком волосатые, да, но обычные. Сижу, пока солнце не скрывается за обломком скалы и не становится темнее. До наступления полной темноты как раз успею добраться домой — не боюсь, просто чувствую себя неуютно. И хотя в нашей реке потамий сроду не водилось, в лесу полно дриад — завлекут, защекочут, останешься на ночь, а поутру окажется, что много лет прошло и все твои близкие умерли.       Усмехаюсь — мать и не заметит, если я не вернусь.       Встаю, стряхивая прилипший мусор, и вздрагиваю — Кай спустился так тихо, что не услышал. Хочу спросить, какого черта ему тут надо, но молчу.       Еще и улыбается, придурок. Примирительно, словно горю желанием с ним помириться.       Не дождется.       Стараясь не опозориться, выбираюсь на берег, чувствуя спиной взгляд, и понимаю, что разговаривать все равно придется — перейти на ту сторону можно только по мосту, в воду не полезу однозначно.       Кай сидит на перилах, сложив крылья — такие длинные, что кончики перьев в земле прочертили глубокие борозды. Интересно, а как он будет со своей женой… Я как-то видел сирен, один раз, еще в детстве. Когда ма поехала в город и я с ней напросился. Они сидели на скале — крылатые, белоснежные на фоне надвигающегося шторма. До половины туловища — женщины, ниже — птицы. Не знаю, как отец Кая соблазнил одну из них, — охотник же, такие в море почти никогда не выходят.       Отступаю на противоположную сторону моста, ловя себя на том, что хочу потрогать крылья. Ничего ведь особенного на самом деле — пустотелые перья и кости, тонкие, сломать одним ударом можно. Но в воздух поднять могут — принимая ветер.       Счастливый…       — Амар!       Кай спрыгивает, заставляя отшатнуться.       Не противен, просто знаю, что будет, если открою рот, — новые насмешки, которых на сегодня хватит.       Наталкиваюсь спиной на холодные камни — не убежишь. Стоит так, что поймает в любом случае.       Не успеваю сообразить, как тело решает само — забираюсь на перила, едва не застряв копытами в крошащейся кладке. Узко, только-только идти осторожно. Делаю шаг, не отрывая взгляда от противника, и понимаю, что слишком самоуверен — проклятая нога подводит в который раз.       — Амар!       Крик Кая сливается с моим воплем, когда начинаю падать в пустоту за спиной.       Кричу не потому, что высоко, а потому, что боюсь свалиться прямо на острые камни.       Над головой мелькает белое, от хлопка закладывает уши.       Всего лишь вдох и выдох, а вместо мха перед глазами — стремительно уменьшающийся мост.       — Испугался? — голос над головой заставляет вздрогнуть.       — Нет.       Ну да, так я и признался.       Страшно. Не потому, что высоко, а потому, что может выронить — руки держат поперек груди и живота. Тонкие, но не знаю, насколько сильные — Кай никогда не дает мне сдачи. Рую и остальных поднимал невысоко, а для меня сейчас мост — тонкая черточка нитяного стежка на зелено-коричневом поле.       — Врешь, у тебя сердце колотится, — Кай усмехается и я это чувствую — спиной, прижатыми к его груди лопатками, даже задом — бедра к бедрам.       Делает еще взмах, поднимаясь выше, закрываю глаза — голова кружится, во рту пересохло. Чувствую только, как обхватывает меня ногами, пальцами лап — под копыта и вокруг лодыжек, словно ладони. Сомнительная поддержка — все еще боюсь выскользнуть.       — Смотри.       Выдыхает в затылок, оставляя горячий след. Встряхивает, заставляя вцепиться в его руки изо всех сил.       — Смотри, как красиво.       Открываю один глаз, борясь с подкатывающейся тошнотой, и раскрываю рот, словно мне снова пять и я впервые увидел кентавра.       Так высоко, что солнце все еще в небе — красное, румяное, в алых разводах заката над сгустившимися тучами. А над головой — синева, переходящая в ночь с россыпью звезд.       Хочу сказать что-то, но задыхаюсь — по-зимнему морозный воздух обжигает легкие. Только сейчас замечаю — холодно, словно снова вернулась зима. Совсем не та погода для тонкой туники без рукавов. Опускаю взгляд — под ногами бескрайний туман, с розоватым оттенком, будто на козий пух брызнули ягодным соком, на руках — и моих, и Кая, — сверкающие льдинки. Не успеваю снова испугаться — Кай упирается подбородком мне в плечо.       — Замерз?       — Н-нет… — онемевшие губы выдают.       Это у него сердце гоняет кровь по венам — чувствую его биение спиной, а меня даже шерсть не спасает — если заднице и ляжкам относительно комфортно, то влажные руки и плечи покалывает. Но храбрюсь, пытаясь не показывать слабости, отрицательно качаю головой. Стараюсь слишком не дергаться — упадешь, и костей не соберут.       Замерев, почти не дышу — и потому, что холодно, и потому, что настолько красиво, что не хватает слов. Таких красок снизу не увидишь — тут они гораздо ярче и сочнее на фоне ночного неба. Странное сочетание, от которого вдоль позвоночника встают дыбом волоски.       — И часто ты тут… бываешь?       Кай не отвечает, только хмыкает насмешливо и прижимает — куда уже сильнее — к себе еще крепче. А я и не думал, что он настолько сильный…       — Держись! — выкрикивает, словно я могу последовать его совету, но впиваюсь пальцами ему в руки.       Успеваю вдохнуть — Кай складывает крылья, плотно прижимая к телу, так, что я могу рассмотреть длинные маховые перья. Тугой кокон, внутри которого сразу же теплеет — и от его тела, и от дыхания.       Он что, совсем сошел с ума?!       Мир переворачивается вверх ногами — снова.       Несущиеся навстречу тучи, которых я почему-то не заметил в первый раз, оставляют на лице влагу, словно незримый дождь. Еще два вдоха — и зеленые заплатки горных склонов с черными щеточками леса приближаются со стремительной скоростью.       Ненормальный.       — Кай!       Смеется.       Точно сошел с ума!       Блестит нитка реки — становится шире с каждым ударом сердца. А макушки деревьев кажутся острыми иглами, хотя их почти не видно в надвигающемся сумраке.       — Кай! — выкрикиваю хрипло, ударяю его по руке сжатым кулаком, на мгновение ослабив хватку.       Не отвечает.       Только уже когда зажмуриваюсь — от страха, от нежелания его показывать, чувствую, как чья-то невидимая рука вздергивает вверх, с уже знакомым хлопком.       Взмахивает крыльями, гася скорость и разворачиваясь в воздухе — больше не несущийся к земле огненный камень, один из тех, что иногда расчеркивает ночное небо.       Опускаемся почти на то же самое место — рядом с мостом, на входе. Кай отступает в сторону, а я с размаху падаю прямо в сырую от вечерней росы траву, больно ударяясь задом и придавливая хвост. Смотрю на него снизу вверх, отмечая влажные, выбившиеся из хвоста, волосы, прилипшие к лицу.       Ненормальный.       Кай облизывает губы и улыбается — не с превосходством, как я ожидал увидеть. С жалостью, что ли?       Хмурюсь.       И зачем все это?       Показать, что несмотря на мое огрызание, он все равно — выше?       Так я в этом и не сомневался никогда.       Любой меня выше, не в физическом смысле.       Шагает вперед, почти вплотную, вдавливая траву когтистыми — только что заметил! — лапами. Наклоняется, протягивая руку.       Зажмуриваюсь, ожидая расплаты.       — Эй, ты что, спать тут собрался? — насмешливый голос стирает дурные мысли и заставляет открыть глаза. Раскрывает ладонь навстречу. — Вставай.       Ухватываюсь за горячую руку и взлетаю, вздернутый вверх.       И откуда в нем вдруг столько этой внезапной силы?       — Здорово, правда? — продолжая улыбаться, смотрит на меня.       — Угу, — киваю.       — Я иногда поднимаюсь, — Кай все еще улыбается. Рассматривает меня, словно запертую в клетку гарпию — ярмарочная потеха, вызывающая жалость вместе с отвращением. — Только попозже, когда совсем тепло становится. Сейчас еще холодно, это опасно.       Молчу, не понимая, зачем он мне все это рассказывает. Мало того, что чуть с небес не скинул, так еще и разговаривает без своей обычной издевки про внешность.       — Тогда зачем? — ежусь и стираю с влажной кожи водяные капли. Но он понимает.       — Потому что, — пожимает плечами, дергает себя за намокшую прядь — подвязанные волосы почти такого же цвета, что и увиденное закатное солнце.       Не ответ, но мне и не хочется слушать никаких объяснений — чихаю, понимаю, что действительно замерз. Эта привычка — не договаривать — всегда меня раздражала. Молчать, многозначительно улыбаться, или проходиться насмешливо по моей внешности — дурацкие веснушки, курносый, наличие хвоста и копыт, или рога, которые, по-видимому, так никогда и не вырастут.       — Пойду я, поздно уже.       Не зову его с собой — долетит, если надо.       А мне приходится топать по тропинке к деревне, не обращая внимания на хихиканье проснувшихся дриад — выходят пока только вечерами. В итоге почти бегу, насколько позволяет больная нога, и кажется, что это не от них, а от оставшегося у моста полукровки.       Ма не спит — еще довольно рано, стоит только бросить взгляд на настенные часы. Стучит спицами, коротко сказав про ужин. Но есть не хочется — проскальзываю мимо, чтобы она не заметила, что весь вымок.       В комнате сдираю влажную одежду и кидаю на стул, даже не расправив. Нет сил — ноги трясутся, словно я пробежал марафон и обратно. Утыкаюсь в пахнущую травами подушку, куда ма после стирки зашивает пучок сухоцветов, но не спится. Перед глазами покачивается бескрайнее небо, а по сторонам от меня — распахнутые крылья.       Верчусь, пытаясь выкинуть из головы увиденное, заменяя тонконогими дриадами с распущенными волосами и вплетенными в них цветами. Но не получается — все еще чувствую биение сердца за спиной и горячий выдох, щекочущий кожу.       И зачем он это сделал? Чтобы я никогда больше не смог увидеть всего этого великолепия? Это такая месть за все мои вспышки гнева?       Накрываю голову подушкой, словно она может помочь.       Если бы я мог, то никогда бы не выходил из своей комнаты, вообще.       Не могу уснуть до самого утра — и только когда небо начинает светлеть, закрываю глаза на пару секунд.       Естественно, так только кажется — просыпаюсь далеко за полдень. В распахнутом — когда только успел? — окне все краски наступающего лета, а на подоконнике — небольшой сверток, перевязанный красной ниткой.       Сажусь, чешу затылок, пробиваясь через спутанные после сна волосы. Дергаю себя за ухо — не снится ли? Нет, распустившиеся за ночь цветы гибискуса у соседа напротив — не сон. Осторожно трогаю сверток пальцем, беру в руки — легкий, почти невесомый. Тяну за нитку и разворачиваю, отбрасывая мысль, что не надо этого делать. И удивленно пялюсь на спрятанное — серебристый изогнутый крючок, три идеально ровных, гладких жемчужины и пучок белоснежных пушистых перьев. Неожиданно красиво — понимаю, что это сережка, из тех, что носят девушки. Не медная и тяжелая, из бронзы или даже золота. А вот такая — легкая и воздушная, покачивающаяся от малейшего ветерка. Теплая, словно ее долго грели в руке.       Наверное, кто-то ошибся домом — ма такие подарки дарить некому, а сестер у меня нет. Но на ум никто не приходит — дети соседей давно обзавелись своими семьями и живут далеко отсюда. Никто в нашу сторону не заходит и уж тем более не станет оставлять такие вещи.       Кладу ее на подоконник с сожалением — я не девушка, куда мне втыкать? Да и на улицу с ней не выйдешь, засмеют еще больше. Тот же Кай первый…       Застываю с раскрытым ртом.       Кай.       Он же знает, как это делается — стоит только вспомнить кольца и браслеты Руи.       Но зачем такой подарок — мне?       Я его не просил, если захочу подарить что-то Руе от себя — куплю в лавке, если денег, конечно, хватит.       Или это еще одна насмешка, как вчерашний полет?       Хватаю сережку, намереваясь ее сломать, останавливаюсь, не до конца сжав пальцы — перышки щекочут, мягкие.       Жалко, красивая очень. Да и старался, наверное, — не раз слышал, как хвалят его украшения деревенские.       Но мне ни к чему, надо вернуть.       Выбираюсь через окно, спрыгивая в мягкую траву. Сегодня у меня выходной и пасти коз не надо, поэтому даже не предупреждаю ма об уходе — все равно не обратит внимания. Делай, что хочешь.       Пока придумываю, как повежливее вернуть находку, наталкиваюсь на Кая — завернув за угол. Стоит, прислонившись плечом к каменному забору, ковыряет известковую кладку. Словно знал, что пройду здесь.       Или знал?       — Доброе утро, — здороваюсь, и плевать, что неправильно. Потягиваю ему сверток: — Возьми.       — Не понравилось? — выпрямляется, но не берет.       — Понравилось, — смотрю на него удивленно, ожидая очередной подколки. — Но мне ни к чему. Я же не девушка. Лучше Руе отдай, ей больше…       — Это для тебя, а не для Руи, — Кай хмурится. — У моей сестры и так достаточно украшений.       — А мне ее куда? На хвост повесить? — выпаливаю и прикусываю язык.       Ну вот, не хотел, и снова сцепился.       — Туда, — Кай делает шаг и неожиданно хватает меня за ухо. Трогает осторожно, проводит пальцами по тонким волоскам внутри, тянет удивленно: — Какие мягкие… Проколоть можно. Я могу, если хочешь.       Стою, как дурак, с ухом в чужой руке.       И что он творит?       Хорошо, что вокруг нет никого, иначе от насмешек до конца жизни не отмоешься.       — Пойдем! — цапает меня за руку, выпуская ухо так же внезапно.       Тащит за собой, не встречая сопротивления.       Пока пытаюсь сообразить, что происходит, и подобрать нужные слова, меня протаскивают через почти всю деревню, задами, и вталкивают в дом Зервасов. Упираюсь только на пороге, повторяя про себя невысказанный вопрос — что Кай делает?       — Сейчас… — бросает меня одного, скрываясь в одной из комнат.       Стою истуканом, не шевелясь и надеясь, что меня никто не увидит, внезапной войдя, — понимаю, что это не главная гостиная, а один из задних входов для прислуги вроде меня.       Ну да, куда такому, как я, в главный…       Кай появляется быстро, неся в руках небольшую плетеную корзинку для рукоделия, как у ма. Достает из нее кусок белой ткани и флакончик из темного стекла, а из металлической коробочки — длинную иглу, и показывает мне.       — Садись вон туда, сейчас все сделаем.       Смотрю на него в изумлении — за все почти двадцать лет, что мы с ним знакомы, такое я от него слышу впервые.       На солнце, что ли, перегрелся?       — Амар, ты что, боишься? — щурится насмешливо.       — Еще чего, — стискиваю зубы и шагаю вперед. Не дождется.       Присаживаюсь на край стула, готовый сбежать в любую минуту.       — Я постараюсь быстро, — Кай бормочет над головой, чем-то гремит.       Остро пахнет лекарствами, а горячие пальцы снова теребят мое ухо — неожиданно не противно, а как-то даже приятно. Осторожно, словно оно не из плоти, а хрупкое, как стекло.       — Готов?       Не успеваю ответить — острая боль пронзает насквозь, отдавая в шею. Дергаюсь, собираясь встать, но Кай держит крепко — прижимает к себе, головой к животу. Снова пахнет лекарством и щиплет — становится мокро.       — Извини, — чувствую, как звук его голоса отдается во мне эхом. — Больно?       — Нет, — отстраняюсь, выпущенный.       — Давай сразу наденем, чтобы не воспалилось, — Кай забирает у меня сверток. — Это серебро.       Возится, трогает, втыкает — бархатное прикосновение к щеке заставляет поднять голову.       — Здорово, — Кай смотрит на меня и улыбается. — Тебе подходит. Боялся, что будет слишком по-девичьи, но подходит. Ты ведь такой…       — Спасибо, — прерываю довольно грубо, чтобы не услышать того, что не нужно — видно по его взгляду.       Да и находиться в чужом доме без приглашения, притащенным за руку, как напакостивший мальчишка — такое себе удовольствие.       — Не снимай, пожалуйста, — просьба догоняет у выхода, бьет между лопаток, заставляя остановиться.       — Почему?       — Просто… — молчит, не договаривая, только когда заношу ногу над порогом, торопливо добавляет: — На память.       — На память? — повторяю эхом.       — Ну да, — Кай чем-то шуршит. — Чтобы помнил что-то, кроме наших драк.       — Ты же сам всегда первый начинаешь…       — Я осенью уезжаю, — перебивает, заставляя замолчать. — В город. Дядя решил, что мне нужно учиться дальше, а ювелиров в нашей дыре нет, сам знаешь.       Уезжает?       Ловлю себя на том, что ковыряю пальцем побелку на стене у входа.       И надолго?       — Надолго, — Кай словно читает мои мысли. — Наверное даже насовсем.       Пытаюсь понять, что чувствую, — вспыхнувшая было радость от того, что мой мучитель наконец-то исчезнет, сменяется непонятной грустью. Мы никогда не были близкими друзьями, и кроме Руи и взаимных оскорблений нас ничего не связывало. Но мне совсем не хочется, чтобы он уезжал так надолго — Кай почти единственный, кто из всей деревни вообще обращает на меня внимание, не только как на пастуха.       Ведь лучше иметь хорошего врага, чем вообще никого, да?       — И я буду скучать.       Не понимаю, как он подошел так бесшумно, наверное, задумавшись, опять не услышал — перышки снова касаются щеки от движения воздуха. Голос Кая — у самого уха.       — По тебе.       По спине прокатывает жаром, вздыбливая шерсть и вызывая страх.       Бежать.       — Амар…       Горячие ладони скользят по коже снизу вверх, ложатся на плечи, давят. Тяжелые, как все мои вопросы к матери.       Выскакиваю на солнце, стряхивая наваждение.       Запинаюсь о камни, спотыкаюсь, хотя дорогу знаю с детства и могу пройти по ней с закрытыми глазами. Останавливаюсь только, забравшись в воду чуть ли не по шею — в местах прикосновений кожу печет, словно обожгло солнцем. Закрыв глаза, покачиваюсь, подталкиваемый течением, а услышав знакомый звук — чуть ли не втягиваю голову в плечи.       — Амар! — в его голосе — волнение, от которого становится еще хуже.       Это все не для меня — я не привык, когда со мной так… близко. Трогают. Только хуже — хочется ударить и убежать.       Плеск воды заставляет обернуться — Кай совсем рядом, даже не подняв потемневшие от воды крылья. Тянет ко мне руку, словно могу убежать еще дальше.       — Дай мне руку, — требует.       Смотрю на нее — сейчас не взлетит, перья намокли. Да и вода неожиданно холоднее, чем под мостом, где не так глубоко.       — Давай, ну?       Дергаюсь — копыто соскальзывает, и дно уходит из-под ног. Едва успеваю схватить, сплетая пальцы.       Вытягивает меня на берег, дергает за подол промокшей туники, снимая.       — С ума сошел? — смотрит сердито, оказываясь почему-то выше, чем обычно.       Тянет к себе, разворачивая крылья уже знакомым шатром. Хоть и мокрые, но сразу становится теплее. Щупает спину, останавливаясь только на пояснице — там, где начинает расти шерсть.       Вцепляюсь в его пояс — ноги дрожат, как и хвост, еще свалюсь ему под ноги, опозорюсь вконец. Вспомнив, трогаю себя за ухо, проверяя, — нет на месте, не хотелось бы потерять. Даже если…       Подарок.       Стою, уткнувшись носом в грудь, осторожно втягивая его запах — раньше не обращал внимания, какой он приятный.       — Если так тебе неприятен, просто скажи, — говорит тихо, но я прекрасно все слышу.       Неприятен?       С чего он это взял? Бесит иногда, раздражает своей красотой, популярностью, улыбками этими. Но не неприятен…       — Нет.       Понимаю вдруг, что обычно бесконечно-длинное, почти как жизнь, лето, внезапно суживается до нескольких быстротечных месяцев.       Переступаю осторожно, чтобы не поранить копытами. Бурчу, не разжимая рук:       — Это все весна.       Интересно, а можно ли найти в городе работу такому, как я?