Враг мой, друг... мой?

      — Кай, — зову. Вслушиваюсь в тишину за спиной и не выдерживаю. Переворачиваюсь и приподнимаюсь на локте. — Ты спишь?       Не отвечает. Или действительно спит, или разговаривать не хочет.       Неужели и вправду обиделся?       Сажусь, отодвигая край одеяла, и раздраженно дергаю снова задравшуюся рубашку.       Из окна видно, как падает снег — фонарь напротив тускл и снежные хлопья кажутся желто-серыми.       Словно намокшие перья.       Спускаю ноги на пол, стараясь не стукнуть копытами.       И кто меня за язык дернул?       Ведь так все хорошо было!       И надо было же спросить, почему меня выбрал.       Как будто и так не понятно.       Как будто стал бы он делать для меня все, что было, ради землячества.       Вот же дурак…       Разве можно было вот так, в лоб спрашивать — почему не уступил меня Никасу.       Дурак.       Встаю и стягиваю надоевшую рубаху — черт с ней, вот правда.       Осторожно шагаю, прикусив губу, — хочу удостовериться, что Кай спит, а не притворяется.       Потому что объяснить надо, что вовсе ничего не имел в виду, а просто спросил.       Болван безрогий.       От скрипа половицы застываю соляным столпом. И сердце колотится так, что собственного дыхания не слышно. Стою с поднятой на весу ногой, пока опорная не начинает болеть от нагрузки, и только тогда осторожно опускаю вторую.       — А я думал, что ты всю ночь так будешь стоять, как цапля, — от насмешливого голоса облегченно выдыхаю.       — Кай! — перекрываю оставшееся расстояние и едва ли не запрыгиваю в постель. — Прости меня пожалуйста!       Ожидаемо попадаю не туда — слышу, как охает и возится. Отталкивает мои ноги от себя и отодвигается. Не успеваю расстроиться еще больше — не встает, просто зажигает свечу, нашарив в темноте короб со спичками.       — За что? — смотрит, опираясь спиной о стену.       Даже расчесываться не стал, лег сразу — спутанные пряди кажутся тусклыми.       — За все! — торопливо хватаю его за руку. — Я ерунду сказал, правда! У меня всегда так — сначала язык болтает, потом голова думает! Ты же знаешь!       — Быстро сказанное зачастую говорит о большем, чем продуманное, — говорит мудрено.       — Нет, — трясу головой, пытаясь отогнать страх. — Я просто сказал, правда. Потому что хотел знать, за что…       — Может, Никас действительно прав и я слишком на тебя надавил? — перебивает Кай, отводя взгляд.       — Нет!       — Не дал тебе выбора — потащил за собой. Даже не спросил, вдруг кто из деревенских нравится. Ты ведь вроде к Руе…       — Да причем тут Руя! — взрываюсь. Злюсь и толкаю его в живот обеими руками. — Поехал бы с тобой, если бы она была нужна? Сам подумай! Ты же умный, не как я!       Не отвечает, вертит в пальцах невесть откуда взявшееся перышко — то ли из подушки, то ли из крыла.       — Кай, — толкаю его снова, но уже не так сильно. — Посмотри на меня. Слышишь? Никас болван. Ничего он не прав! И ничего ты на меня не давишь, я все сам, слышишь?       — Угу, — кивает.       Смотрю на него, не зная, как еще убедить в том, что действительно сглупил.       — Никто мне не нужен, — выпаливаю. — Просто я вот такой! До всего нужно докопаться! Чтобы удостовериться!       — Уверен? — наконец смотрит на меня.       Киваю молча. Потому что если скажу еще хоть слово — расплачусь.       Потому что понимаю, еще бы немного — и все.       Ведь отступит, лишь бы не мешать.       Освободит место другому, поверив, что все еще сомневаюсь.       Чертов Никас!       Дома, в деревне, у Кая и мыслей таких не было — что могу кем-то еще заинтересоваться.       — Никто мне не нужен, — повторяюсь. — Кроме тебя — никто!       Улыбается вдруг.       Да уж — только что бледный был, как стена за спиной, а теперь раз — и румянец на скулах.       И кто тут из нас глупый?       — Я ослышался, или мне действительно только что признались?       — А? — озадаченно смотрю на него.       Шутит, что ли?       — Думал, что никогда не скажешь, — Кай вздыхает и тянет меня за руку.       — Так, подожди, — осторожно выворачиваюсь. — Ничего не понимаю…       — И не надо, — смеется — облегченно. — Иди сюда.       Останавливаю его руку — да, я дурак, но надо разобраться до конца.       — То есть ты это специально устроил? — подозрительно щурюсь. — Чтобы мое признание выманить?       — Нет, конечно! — Кай возмущенно поднимает брови.       Слишком возмущенно и слишком неправдоподобно.       — Врешь ведь! — психую.       Я тут чуть не обрыдался весь, а ему, оказывается, мое признание нужно было?       И стал бы я жить в одной комнате с тем, кто мне не нравится?       — Ни капельки, — мотает головой.       — Специально! — почти рычу.       Дергаю к себе угол подушки, пытаясь ее вытянуть.       Сейчас получит же.       — Ну если только немного, — прикрывается скрещенными руками.       — Немного? — даже останавливаюсь, тяжело дыша. — Да я, да я же тебя…       — Иначе бы ты так до сих пор мучился, — парирует. — И сам, и меня. А теперь все понятно.       — А спросить не мог? — сажусь, придавливая хвост и ему — ноги.       — А ты бы ответил? — опускает руки и смотрит — уже серьезно.       И не знаю, что сказать.       В этот раз успеваю сначала подумать, прежде чем выпалить очередную ерунду.       Ведь прав — не ответил бы. Или ответил, но еще нескоро. Даже никогда, скорее.       — Вот видишь, — кивает и снова протягивает мне руку. — Иди сюда, рогатик.       — Я не рогатик, — бормочу сердито, хотя на самом деле уже не злюсь.       Осторожно тянусь вперед — хотя кровать у Кая и шире моей, но двоим все равно тесно. Крылья у него действительно огромные, даже в сложенном состоянии. Снова вдруг задумываюсь, как он спит с ними.       — Рогатик, — улыбается.       Сплетает свои пальцы с моими — уже такое привычное движение, что пропускаю и не дергаюсь. Привык настолько, что кажется правильным.       — А у тебя хвост, — смущенно отвожу взгляд, вспоминая недавнюю дразнилку.       По-детски наивную и глупую, как и я сам.       — И у тебя хвост, — отвечает тем же, перекидывая спутанные волосы.       Черт, я и забыл совсем!       Пялюсь на него с раскрытым ртом — застыв на полпути.       — Амар?       — Сейчас! — едва не падаю, наклоняясь и пытаясь дотянуться до тумбочки между нашими кроватями.       — Упадешь ведь, — чувствую, как придерживает, обхватив обеими руками.       — Не, — прикусываю губу и дергаю заевшую дверцу.       Запустив внутрь руку, шарю, пытаясь нащупать небольшой сверток — специально далеко запрятал, на своей полке, чтобы Кай не нашел ненароком.       — Эй, ты что там, золото ищешь?       — Почти, — пыхчу от усилий.       В последний момент, начав выскальзывать из его захвата, нащупываю нужное и с победным воплем выпрямляюсь. — Вот!       — И что это? — Кай скептически поднимает брови.       — Это тебе, — пихаю сверток ему в лицо, едва не задев по носу. — Подарок.       — В честь чего? — спрашивает, но берет.       — Так просто, — пожимаю плечами.       Оказывается — это приятно, смотреть, как Кай разворачивает бумагу. С любопытством, не снисходительно, а словно ему действительно интересно.       А развернув — поднимает взгляд.       И столько в этом взгляде — что и понять не могу.       — Я его еще тогда купил, — киваю в сторону. — Пока ты ходил по поручению Димедиса. Только забыл, что тебе подарить хотел.       — Спасибо, — говорит просто. — Красивый.       Проводит пальцами по узору, останавливаясь на выемках.       И не врет — слышу по голосу. Словно это не простенький деревянный гребень, а инкрустированный костью, или что там у богатых ценится. Словно цены ему нет — так держит.       — Тогда и расчеши сам, — протягивает мне гребень.       — Что? — смотрю на него удивленно. Это же даже не поцелуй — куда ближе, чем было. Настолько, что в голове не укладывается.       — Тебе ведь нравится, — улыбается. — Всегда так смотришь… Неужели не хочешь попробовать? Не укушу.       Пальцы до сих пор дрожат, а в кончиках покалывает — чувствую, словно все еще его расчесываю.       Словно все еще стою между его бедер, над склоненной головой — разматывая ленту.       И чувствую, как дышит мне в живот, когда придерживаю за голову перед тем, как запустить гребень.       Как обнимает обеими руками, мешаясь.       И шипит, когда неловко дергаю гладкие пряди.       — Амар!       Вздрагиваю и чуть не подпрыгиваю, настолько неожиданно позвали.       Никас, собственной персоной.       Смотрит, знакомо прищурившись, будто и не было вчера ничего. Будто не его отвергли. А у меня за короткую ночь словно полжизни пронеслось.       — Что? — пытаюсь удержать взгляд на нем — стыдно.       — У тебя все в порядке? — спрашивает.       — Да, — торопливо киваю.       Стыдно за то, что собственное счастье распирает так, что с трудом удерживаюсь, чтобы не запрыгать. Даже про хромоту забываю — ношусь туда-сюда, хотя посетителей всего ничего.       И вот словно в наказание — Никас.       — Вот и хорошо, — неожиданно улыбается.       Кажется, даже рот открываю — ожидал чего угодно, только не этого.       Думал, что настаивать будет, что про выбор снова заговорит. А тут такое…       Не отвечаю, пялюсь на него, словно неразумный.       — Выйдем ненадолго?       — Зачем? — выпаливаю, оглядываясь на занятого протиранием стойки Минта.       Но тот молчит — или не слышал, или все равно.       Никас плохого не сделает, конечно, но зачем ему…       Оставив на ближайшем столе поднос, выхожу следом.       Кай сказал, что я должен с ним объясниться, и чем раньше, тем лучше. Сказал, что надо сразу расставить все точки, чтобы он себе не напридумывал лишнего.       Только не думал, что так быстро придется.       Едва не наталкиваюсь на спину — Никас отступает и придерживает за плечо, не давая упасть.       Тут же отскакиваю в сторону — не хочу, чтобы он меня трогал.       Не хочу, чтобы ко мне кто-то прикасался еще, кроме Кая.       — Ты извини, — Никас поводит плечами, словно ему холодно, прячет руки в карманах. Подняв голову, смотрит в ночное небо, сыпящее снегом.       — За что? — непонимающе дергаю ушами.       Вроде же ничего страшного не случилось…       — За вчерашнее извини, — опускает голову, но на меня по-прежнему не смотрит. — Не хотел, чтобы так грубо получилось.       — Да ерунда, — машу рукой.       Я и забыл на самом деле — вот правда, забыл. Тем более что и повода не давал…       — Просто… — Никас морщится и делает вид, что закашлялся. — Ты на моего брата похож, а я привык о нем заботится, только и всего.       — На брата? — удивляет все больше и больше.       Думать о том, что Никас испытывает ко мне интерес, как и Кай, это одно. А вот со стороны брата… Я же не знал, что у него брат есть. Вообще о его семье ничего не знаю — мы и не разговаривали никогда ни о чем, кроме работы.       Или опять врет?       — Ты ведь многого не знаешь, верно? — вытягивает руку и касается перьев на сережке, про которую я совсем забыл и перестал снимать даже на ночь. — Вот про это, например.       — А что? — отступаю на шаг.       — Я просто хотел тебя защитить, — пожимает плечами. — Когда увидел, что ты ее надел… Ты ведь не понял ничего, да?       — Да что я должен был понять? — начинаю злиться — без плаща становится холодно.       — Такие подарки дарят только тем, кто очень нравится, — Никас улыбается, а я снова чувствую себя обманутым.       — И без тебя знаю, — обрываю его грубее, чем хотел. — Если больше нечего сказать, то я пошел…       — Очень, — повторяется Никас, словно я не услышал в первый раз. — Это знак любви, глупый, а не просто подарок.       Останавливаюсь.       — Вот и я удивился, когда ты ее надел и сказал Минту, что это Кай тебе подарил. Вы ведь не пара. По крайней мере, тогда были.       — И что? — хочется убежать, но и выслушать Никаса — тоже.       — И все, — смеется. — Потому вчера и вмешался. Думал, что ты все еще не понимаешь…       — Ну и что? — смотрю на него через плечо.       Жалко вдруг — врет ведь про брата. Но помочь ничем не могу — теперь не могу. Если бы немного раньше…       Нет, и раньше тоже — нет.       — Если чего-то не понимаю — Кай мне объяснит, — говорю.       Не отвечает.       Просто стоит под снегом, не стряхивая, а мне становится совсем холодно.       — Пойдем внутрь, — предлагаю.       — Ты иди, я сейчас.       Ухожу, не дожидаясь — не вижу смысла торчать с ним на холоде раздетым.       До конца смены не разговариваем совсем.       И даже когда Кай приходит меня встречать — Никас не выходит.       Словно ждет, пока мы уйдем. И от этого становится совсем грустно — мне бы хотелось с ним дружить, просто так, без всех этих двусмысленностей. Но, наверное, я слишком многого хочу.       — Что-то не так? — Кай не выдерживает.       — В смысле? — вцепляюсь пальцами в его тунику сильнее, чтобы не вздумал отойти.       — Ты выглядишь расстроенным.       — Нет, все в порядке, — отрицательно качаю головой. — Правда… Кай, Никас сказал, что я все неправильно понял.       — В смысле?       — Сказал, что я напоминаю ему о младшем брате. Что он привык о нем заботится и все такое. Разве у него есть братья?       — Откуда мне знать? — Кай пожимает плечами. — И вообще, может уже хватит о нем? Ведь все все обговорили, так?       — Хорошо, — согласно киваю. — Только…       Замолкаю, пытаясь подобрать слова, чтобы снова не ляпнуть ерунды и не расстроить Кая очередной глупостью.       — Ты бы хотел, чтобы вы остались друзьями? — говорит Кай за меня.       — Да, — прижимаюсь щекой к его груди. — Да. У меня ведь их и не было никогда. Кроме тебя и Руи. А ты теперь и не друг вроде…       — А кто? — Кай неожиданно смеется, а я чувствую, как краснею. — Не скажу, что вы будете друзьями, но что-то близко к этому.       — Я не понимаю, — мотаю головой.       — Как я и Талия, например, — Кай улыбается, но как-то грустно.       — Так вы же с детства друг друга знаете, — говорю и скольжу копытом, кренясь на бок.       Но не падаю — привычно подхватывает, помогает выпрямиться.       Наклоняется, поправляя шарф, а я тянусь навстречу.       Потому что уже знаю, что будет — и даже жду этого.       Целует.       Сначала легко, чуть касаясь губами.       Так, что начинает кружится голова.       А потом совсем не так, как раньше — дольше, и давит сильнее.       Языком давит, заставляя раскрыть рот.       Горячим.       Поверх моего ведет и назад возвращается.       Чуть шершавый, как кошачий, и твердый при этом.       — Кай… — выдыхаю, едва отстраняется.       Ноги не держат и вот-вот упаду.       Да и в пальцах силы убавилось — тоже дрожат.       Весь трясусь, в голове гудит, во рту пересохло.       Сердце вот-вот ребра пробьет и наружу выскочит.       Может, я заболел?       — Теперь понимаешь? — встряхивает меня за плечи.       — Нет, — качаю головой.       Немного страшно — я Кая таким не видел еще, даже когда ругались до яростных драк.       Совсем другой.       Не чужой, незнакомый.       Словно вторая сторона монеты.       Сдвигает брови и прижимается лбом к моему.       — Талия всегда была мне только подругой, — говорит, обжигая дыханием. — А вот я для нее — нет.       Вижу его потемневшие губы.       И понимаю, что хочу еще.       Еще один такой поцелуй.       — Как ты — не друг для Никаса, — Кай переступает, сдвигаясь и выпрямляясь. — И мне. Теперь не только друг.       — Не друг? — встряхиваю головой, пытаясь упорядочить скачущие, как козы, мысли.       Получается не очень.       Тем более от новости, что Кай мне больше не друг.       Вернее, не только друг.       То есть, он хочет сказать, что…       Непроизвольно вздыхаю и испуганно кошусь на Кая, чтобы не подумал чего.       Будто не понравилось или еще что.       Но он вроде бы доволен чем-то.       — Эй, рогатик, у тебя голова горячая, — тонкие пальцы зарываются в мои волосы. Кай трет кожу, царапает ногтями осторожно, и это помогает прийти в себя. — От мыслей, наверное. Скажи лучше, у тебя на завтра нет никаких планов?       — Нет, — озадаченно смотрю на него. Ярмарки уже закончились, теперь только весны ждать. А по поручениям Димедиса и без меня сходит.       И намного быстрее, чем я со своей ногой.       Поправляю сдвинутый Каем шарф — раз все равно больше целовать не собирается, и упираюсь в него подбородком.       Думаю.       В мастерской работы немного, с заказами всю неделю тишина, и мастеровые, и сам Кай скучают от безделья. Только у тех семьи в городе, всегда могут уйти по надобности, а нам ехать и ехать.       А в субботу Минт всегда портовых на работу приглашает, так что и мне заняться будет нечем.       Можно будет валяться в постели весь день!       И спать.       Или даже спуститься вниз и посмотреть, как Кай читает свои огромные книги. И послушать — он очень интересно рассказывает.       Или прогуляться по городу — столько времени тут, а так ничего и не видел толком.       Вообще ничего еще не видел. Если бы Кай не показал русалочий исход, то про набережную и не вспомнил бы.       — Нет, наверное, — повторяюсь.       До завтра еще дожить надо бы.       А если мы тут до утра стоять будем, вон уже и заинтересованные появились — из постоянных посетителей, сидящих до самого закрытия, точно весь день спать буду.       В тепле.       Ждать, пока Кай не освободится.       — Это хорошо, — целует меня поверх шарфа в нос, и это как-то… Не то совсем. — Пойдем домой, у тебя нос холодный.       — Правда? — проверяю испуганно.       — Почти, — смеется.       Смеется и мою ладонь своей тянет, пряча их вместе себе в карман.       Так и идем до самого дома.       Раздеваемся внизу и по лестнице так же рядом — едва-едва, я впритык к стене плечом, Кай — неудобно полубоком. Но поднимаемся, умудрившись не упасть ни разу и не разбудить никого.       Это и смешно и странно одновременно.       Неудобно, но про то, чтобы отпустить его хоть ненадолго, и не думаю.       — Хочешь вина? — предлагает, запирая дверь изнутри, а ведь я и не разделся еще толком.       — Вина? — удивленно оборачиваюсь.       Кай у самого входа стоит, прислонившись плечом к дверному косяку. И сумку свою показывает, чуть наклонив — так, что видно горлышко залитой сургучом бутылки.       И когда только успел?       — Молодое вино, но вкусное, — говорит.       — Я… — отвожу взгляд.       Отвожу, потому что снова смотрит так странно, как совсем недавно на улице. Перед тем как поцеловать по-новому.       Прищурившись, прикрывая взгляд ресницами.       Света лампы с прикрученным еще со вчера фитилем не хватает, чтобы разглядеть выражение его лица, скрытого густыми тенями.       Да я бы все равно ничего не понял, как обычно.       — У меня еще и сыр с лепешками есть, — добавляет Кай, понижая голос. Словно тайну выдает. — Или сразу спать ляжешь?       Не отвечаю, занятый завязками на дурацкой ночной рубашке, так и норовящими запутаться еще сильнее и задушить. А от этого невидимого взгляда пальцы вообще перестают слушаться.       Вздрагивают, путают длинные шнурки.       И чего ему приспичило именно сейчас…       — Амар? — зовет вопросительно, ожидая ответа.       Зовет, а мне чудится, что в этом вопросе намного больше, чем сказано вслух.       Я ведь пусть и глупый, но не совсем уж дурак.       И даже если с девушками ни разу не был, то в курсе, как и откуда дети берутся.       Но почему-то именно сейчас — стыдно, до такой степени, что до самых копыт словно кипятком обливает. Даже сегодня ночью не было настолько стыдно — когда подаренным гребнем его волосы расчесывал.       Скорее, весело было.       Будто мы братья или давние друзья.       И всего-то вина предложил выпить — ничего ужасного. В деревне его все пьют, особенно перед сном, разбавляя водой. Даже маленьким детям дают, если те куксятся и уснуть не могут. Тут, в городе, оно и не нужно вроде, особенно после того, как за вечер с подносом набегаешься.       Но сейчас предлагает зачем-то.       — Буду, — решившись, согласно киваю.       Да и от сыра, если честно, тоже не откажусь — чувствую несильный, но голод. Тем более что и поздно уже, спуститься вниз в поисках перекуса — такое себе удовольствие. Да и разбудить всех из-за того, что обязательно что-нибудь уроню, совсем не хочется.       Отхожу к своей кровати, освобождая для Кая место — все-таки, комната слишком мала для нас двоих. Мне одному в самый раз, но для него, даже со сложенными крыльями, тесновато.       Забираюсь с ногами поверх покрывала и жду, пока Кай не переоденется в сухое. Не развесит намокшие от снега вещи рядом с моими, на спинке придвинутого к трубе стула.       Не поставит между нами старую, скрипящую и сыпящую столярным клеем, табуретку, выкладывая поверх завернутый в промасленный кусок бумаги сыр, две пухлые хлебные лепешки и небольшую, в половину обычной емкости, бутылку.       Хочу заикнуться про тарелку, но замолкаю — только сейчас доходит, что Кай полураздетый. В свободных тонких штанах, в которых обычно спит, но без привычной, на шнуровке, рубашки.       С голым торсом.       Сглатываю.       Не то чтобы я голых полукровок не видел — в общественных термах и не такое встретишь. Но Кая — еще ни разу.       От подтянутых до колен штанин и до обнимающего тонкую талию пояса на широкой резинке.       Белокожего и хрупкого на первый взгляд.       С четким рисунком выступающих мышц — от темнеющей ямки пупка и до широких плеч, покрытых мелкими, пестрыми перышками.       Словно мраморная статуя одного из старых, давно забытых богов на главной площади, только с крыльями, плотно сложенными за спиной.       — Нам же хватит одной кружки? — спрашивает, разламывая хлебную лепешку на две неровные части. — Неохота шуметь понапрасну…       Киваю, разглядывая напрягшиеся мускулы на тонких вроде бы руках.       На длинные пальцы, прижавшие упругий мякиш.       — Амар? — вопросительно поднимает брови, движением плеча откидывая свесившийся вперед хвост все еще влажных после улицы волос.       И почему я раньше этого не видел?       Ведь не первый месяц спим в одной комнате.       А сколько раз я залезал на него по собственной глупости, не видя перед собой того, что вижу сейчас.       Не ощущая той сдерживаемой силы, что почти чувствую сейчас.       Пялюсь на покрытые такими же мелкими перышками колени, и ниже — на тонкие, переходящие в птичьи лапы, ноги. Тонкие, но даже на вид — сильные, с темными чешуйками плотной, непробиваемой кожи.       Пялюсь вниз, так как поднять взгляд выше — выдать себя с головой.       Кай красивый, и я в этом убедился в который раз.       Даже там, где не человек.       Каждая часть по отдельности и все вместе.       — Держи.       Перевожу взгляд на протянутый мне кусок лепешки с зажатым в середине сырным обломком. Смотрю, а потом открываю рот, словно маленький. Надеясь, что не отругает.       Но не ругает — подается вперед, спуская ноги на пол и придвигаясь ближе.       Еще не выпил, но в голове уже шумит, как после целой бутылки.       — Осторожнее, — улыбается, когда кусаю торопливо, едва не прихватив зубами пальцы. — Не торопись.       Двигает на мой край кружку с вином — чуть кисловатым и сладким одновременно, терпким, немного вяжущим язык.       — Кай, — выдавливаю из себя через силу.       Почему-то вдруг не хватает дыхания и хочется заплакать.       — Что? — поднимает голову и смотрит прямо на меня.       — Ничего, — бормочу торопливо. — Извини.       Не отвечает, только смотрит. И под этим взглядом совсем уже неловко.       Словно я действительно тупой, как те, что из леса. И совсем не вижу, что происходит.       Не понимаю.       Или не хочу понимать, потому что все еще боюсь непонятно чего.       А если ему все это надоест…       — Извини, — повторяюсь, выпутывая копыта из длинного подола и одновременно вытряхивая в рот остатки вина.       Встаю и останавливаюсь напротив — даже шагать не надо, настолько близко.       Не запрыгиваю, как еще мог бы вчера.       Просто стою, пока не тянется сам навстречу.       Перышки на плечах шелковистые — глажу, позволяя его рукам обхватить себя. И дальше, от шеи и вниз по спине, становятся по-птичьи жесткими. С плотными жгутами мышц на лопатках, горячими и чуть влажными под дрогнувшими крыльями.       — Можно? — спрашивает хрипло, потянув за свисающие завязки ночной рубашки.       Разрешающе киваю, вздрагивая от царапнувшей кожу ткани, и поднимаю руки, позволяя стянуть проклятую тряпку через голову.       Так даже лучше — прогретый от трубы воздух в комнате сначала кажется прохладным и сразу горячим.       Или это Кай.       — Не бойся, — словно прочитав мысли, проводит осторожно по моим плечам, по спине, подталкивая к себе ближе обеими ладонями.       А я совсем без ничего — только с меховым, в колечках, задом и дрожащим, как у зайца, хвостом.       Но Кая это, кажется, совсем не смущает — тянет, прихватывая и пропуская шерсть между пальцами.       Опираюсь на его плечи ладонями, позволяя себя гладить, а потом и вовсе смелею, дотрагиваясь до волос и распуская туго стянутую ленту.       Отвлекаю от того, что смущает меня самого, заставляя поднять голову и посмотреть на себя.       — Я не боюсь, — говорю, отвечая на невысказанный вопрос.       И наклоняюсь, стараясь повторить тот поцелуй, что мне так понравился.