Враг мой, друг... мой?

      Жарко.       Потею сразу же, как заходим внутрь.       Плащ становится тяжелым и тянет вниз, едва стою на и без того подгибающихся ногах. Даже за Кая хватаюсь, наплевав, что тут же начнет волноваться.       Жарко, но не потому, что натопленные термы заполнены влажным горячим воздухом — тут, у входа, совсем свежо. И людей много, хотя и не конец недели. Большой город, не чета нашей деревне.       Жарко, потому что с самого утра не могу поднять взгляд.       Трусливый дурак, да.       — Господин Зервас, — толстый мужчина, завернутый в белую тогу, кланяется почти в пояс. — Все готово. Прошу, проходите.       Хорошо, что про меня словно забыли — верчу головой, разглядывая огромное внутри помещение.       Красивое, на самом деле — и как умудрились впихнуть сюда все это…       У нас в деревне кроме общего зала, заполненного шкафчиками для одежды, и не было ничего — ни мраморных статуй, обвитых все еще зеленым плющом, ни двухярусного фонтана в виде изливающей из кувшина воду русалки, ни огромных, от пола до потолка, мозаичных окон, ни расписанных геометрическими узорами горшков с разросшимися в настоящие кусты цветами. И всюду светильники — почти не коптящие, яркие, как дневное солнце.       — Если хотите развлечься, после полудня будет небольшая пьеса в главном амфитеатре, — идущий впереди мужчина кланяется всем, кого увидит. — И зимний сад снова открыт, к нам завезли новые растения, очень красивые.       Удивленно пялюсь в широкую спину — тут еще и зимний сад есть?       Плащ уже снял и иду так — Кай несет, перекинув через свободную руку. Во вторую я вцепился намертво, наверняка оставляя пока еще невидимые синяки.       — И библиотека у нас хорошая — добивает, сворачивая куда-то вправо.       Вот библиотека мне сейчас точно не нужна — все бы отдал за глоток прохладной воды. Но терплю — не уверен, что сейчас смогу сказать что-то членораздельное.       Да и читать вроде как оба не намерены — Кай уж точно.       Он кроме своих книг по ювелирному мастерству и не открывает ничего, а я подобными вещами мало интересуюсь. Всякие сказки и прочие истории в школе надоели, а все остальное — не для меня, глупого деревенского козопаса.       — Вот, пожалуйста, располагайтесь — звучит настолько неожиданно, что спотыкаюсь на ровном месте, успев покрепче вцепиться в руку Кая. — Если что-то понадобится — обращайтесь.       Уже пришли?       Верчу головой, осматриваясь — не слишком большое помещение, но просторно. Почти размером с нашу деревенскую — и все в одной зале вместилось. Квадратная, с мраморными ступенями, уходящими под воду, чаша с поднимающимся паром, небольшой круглый бассейн с холодной водой, низкие каменные скамьи, накрытые белыми, с золотым шитьем, полотенцами, стопка таких же — сложенных аккуратной пирамидкой неподалеку.       И даже небольшой столик — с запотевшими кувшинами и заполненными фруктами вазой.       На последние пялюсь, почти открыв рот — Кай наверняка заплатил кучу денег — размером с мою голову гроздь почти черного, обложенного финиками и прочими вкусностями винограда, в такое время года стоит неприлично дорого. Как и маленькие, с кулак, плоские головки сыра, порезанного треугольниками. И полукружья усыпанных какими-то семечками румяных лепешек, привезенных едва ли не с другого конца страны.       — Жарко, — Кай вежливо отвечает на прощальный поклон и кладет мой плащ на одну из лавок. — Разденемся, здесь действительно жарко.       Киваю и послушно выпускаю его руку.       Простое в общем-то предложение, но меня словно кипятком окатывает — уверен, что исходящая паром вода покажется ключевой.       Нишу для предварительного омовения занимаю первым — пока Кай справляется со своими завязками, скидываю штаны и рубаху двумя движениями. Едва не падаю, оскальзываясь на прохладном полу, но успеваю ухватиться за торчащие из стены каменные лапы каких-то зверей.       — Осторожнее, — пока осматриваюсь в поисках какой-либо емкости, Кай подходит, протягивая незамеченной мною медный тазик, до золотого блеска начищенный песком. Ну или чем они тут их чистят… — Садись вот сюда.       Указывает на еще одну скамью с такими же кривыми лапами, что нехотя выпускаю из рук. Но сажусь, старательно не поднимая взгляд.       Кай, в отличие от меня, по мокрому передвигается спокойно, только когти постукивают.       Разглядываю их, отмечая, как намокшие кончики сложенных крыльев оставляют после себя темные полоски на полу. Почти как тогда, на песке…       — Если полить рисунок водой, то он изменится, знаешь?       От его спокойного голоса поднимаю голову — возвышается надо мной. Но тут же присаживается, откидывая собранные в хвост волосы за спину и зачерпывая из ближайшей емкости воду ковшом на длинной ручке.       — Правда? — смотрю на напрягшиеся мускулы на его руке.       — Ага, — кивает, кажется, трогая меня за коленку, а потом и вовсе кладет ладонь на бедро. — Смотри.       Послушно следую взглядом за его рукой, аккуратно разливающей воду на участок пола неподалеку. И задерживаю дыхание, когда в общем-то серый, пусть и красивый, узор покрывается распустившимися цветами.       — Красиво, — выдыхаю восхищенно. Прикрывая руку Кая на себе своей ладонью и придерживая, не давая подняться. — Это волшебство?       Стыдно за собственную глупость, но все же спрашиваю, зная, что он не будет смеяться над моей наивностью.       — Волшебство — Кай улыбается. — Но рукотворное. Мастер заранее продумывает сюжет, а потом специально подбирает камни узора так, чтобы после намокания те сложились в другой рисунок. Это безумно красиво и безумно сложно.       — А ты так умеешь? — спрашиваю, чтобы отвлечься от поглаживающих кожу пальцев.       Приятно, но все еще стыдно, так, что снова краснею от макушки до самых копыт. Все еще, хотя две ночи назад позволял ему делать всякое, намного больше, чем сейчас.       Дурак, да…       — Нет, — Кай отрицательно качает головой, откладывая ковш и пристраивая вторую руку на другой ноге. Чуть надавливает, немного царапая самыми кончиками когтей и оставляя потемневшие полоски. — Не умею, это действительно сложно. Но я умею делать не менее красивые вещи.       В этом я с ним абсолютно согласен, и потому ответно киваю.       — Тебе помочь? — от его вопроса дергаюсь и теперь уже смотрю прямо ему в лицо, закусив губу. Не шутит, правда готов. Только щурится смешливо, выдавая себя вздрагивающими ресницами и плотно сжатыми губами. — Или сам справишься.       — Сам, — вспоминаю про бесячие завязки на рубашке.       Но сейчас то я голый совсем, а дурацкая рубашка осталась дома.       — Могу голову помыть, — Кай не выдерживает и тихо смеется, но это не обидно совсем. — Или спину потереть. Хочешь? А потом ты мне.       — Спину? — озадаченно перевожу взгляд на сложенные треугольником крылья над его головой. — Тебе же нельзя мочить…       — Ерунда, — Кай снова улыбается, поднимая и расправляя одно крыло, но все равно касаясь маховыми перьями мокрого пола. — До вечера сто раз все высохнет.       Снова удивляюсь, понимая, насколько тут много места, что даже его крыльям свободно.       — До вечера? — цепляюсь за последние слова. — Я думал, мы просто помоемся…       — Ты еще не захочешь уходить, — Кай смеется. — Тут можно застрять на весь день. Или даже на неделю, если полно свободного времени. Тут есть все — можно поспать, поесть, поиграть в го или шахматы. Посмотреть пьесу и поучаствовать в дебатах. Можно просто походить по главным залам. Здесь действительно роскошная библиотека и самые лучшие аромамасла на полуострове. Здесь можно делать все, что захочешь. Даже это…       Кай замолкает внезапно. И пока недоуменно пытаюсь придумать варианты, как потратить время в таком месте, придвигается почти вплотную и целует.       Целует до тех пор, пока не вздрагиваю от неожиданного звонкого грохота — не знаю как, но как-то умудрился ударить в тазик копытом.       Недоуменно провожает закрутившийся тазик взглядом и тут же смеется, запрокинув голову, а я вспоминаю, что на мне совсем ничего нет. И на нем тоже — длинная шея и движущийся кадык не скрыты привычным воротником. Как и лежащие на моих бедрах руки.       — Извини, — бормочу смущенно, снова краснея. Хотя, куда уж больше — тут и так довольно жарко и без Кая и его поцелуев.       — Все хорошо, — он улыбается и хлопает по моему бедру ладонью. Выходит громко, неприлично и смешно.       Интересно, а если…       — Сюда может кто-то войти? — выпаливаю прежде, чем мысль успевает оформиться до конца. Только зыбкая форма, но язык болтает раньше, чем реагирует тело, хотя краснеть от стыда и так уже некуда. — Ну, из обслуживающего персонала. Кто-нибудь…       Заканчиваю, понижая голос и почти сглатывая буквы — в голове шумит, а язык почти немеет. Еще подумает, что я совсем…       — Нет, — Кай мотает головой, от чего сухие пряди его хвоста прилипают к мокрой коже. — Я предупредил, чтобы нам не мешали. Хотя бы до тех пор, пока кто-то из нас не позовет на помощь.       — На помощь? — озадаченно смотрю на его рот.       Очень близко, так, что приходится скашивать глаза для фокуса.       — Вдруг из нас кто-то подскользнется или ударится, сломает что-нибудь, или станет плохо от жары, — Кай улыбается, облизывает и без того влажные губы.       — А, да, — уныло киваю — может даже не уточнять, это точно буду я.       Удивительно, как я вообще всю нашу комнату не разнес, когда он…       — Выкинь из головы всякую ерунду, — Кай тянется вперед и прижимается лбом к моему. — Вот даже слышу, как ты там опять себе надумываешь.       И это он дразнил меня столько лет?       Дразнил так, что готов был придушить голыми руками на месте от обиды и злости.       — Амар.       Тянется вперед, опираясь ладонями в мокрую от расплесканной воды лавку, выложенную разноцветной мозаикой. Заставляет откинуться назад, чтобы не возвышался так сильно, даже сидя.       Не пугает, просто все еще непривычно, жарко и смущает.       Так быстро, словно снова качусь со склона, пересчитывая боками мелкие камни и не успевая зацепиться за объеденную козами траву.       Наверное, все же стоит остановиться, хоть и нависает, закрывая собой такой же мозаичный, как и все вокруг, потолок.       Тянется, а я в который раз понимаю, что давно уже сжимаю его горячие бока ногами, и почти не дышу, только чтобы не коснуться случайно его живота при слишком глубоком вдохе. А вдохнуть поглубже хочется — действительно жарко и влажно, а от Кая почти вплотную ко мне прохладнее не становится.       — Что? — бормочу глупо, попадая выдохом куда-то между плечом и шеей.       Уповая на то, что в очередной раз могу ляпнуть глупость и тем самым смягчить почти осязаемое напряжение.       — Я никогда не стану заставлять тебя силой, — Кай отодвигается и снова кладет руки мне на бедра. — Если ты не хочешь.       Отодвигается и ответа ждет — вижу по плотно сжатым, покрасневшим губам, которые так и хочется поцеловать.       — Хочу, — выпаливаю быстрее, чем успеваю понять, что вообще сказал. — Просто… Все это слишком быстро. Это не для меня. Я всего лишь…       — Хорошо, — Кай тут же кивает, соглашаясь, и вроде бы расстроен, но каким-то шестым чувством, а скорее собственной задницей, понимаю — что не вроде бы, а очень, просто хорошо скрывает.       — Прости, — едва удерживаюсь, чтобы не дернуть нервно за собственное ухо. Даже подозреваю, что в ближайшее время снова вытру большую лысину, и не одну. — Я…       — Не извиняйся, — Кай тянется и целует меня в нос. Выпрямляется и отступает в сторону, хотя видно, с каким трудом ему это дается. — Ты не должен извиняться, понятно?       — Да, — снова киваю.       Мне и всей жизни не хватит, чтобы извиниться за такое.       Киваю и провожаю его спину взглядом.       Пока не остановится у вертикальной, идеально гладкой и прямой каменной стелы, которую в начале и не заметил вовсе. И не потрогает за плохо видимые с моей скамьи выступы.       Даже чувствую удивление, когда на Кая почти обрушивается стена воды, словно сильный дождь — мелкими каплями, но очень плотно. Как бьет по плечам и стекает по лопаткам, брызгая на полурасправленные крылья.       Интересная штука и хочется потрогать, подставить пальцы, но с места не двигаюсь.       Мне теперь вообще лучше лишний раз о себе не напоминать. Поэтому сижу тихо, забыв и про тазик, и про обязательное омовение перед тем, как спуститься в горячую воду, насыщенную минералами и прочими полезными веществами, о которых и не упомнишь.       Сижу и смотрю, как Кай, все еще спиной ко мне, расправляет полностью то одно, то другое крыло, поднимая вверх и подставляя под струи, позволяя им стекать по перьям.       Наверное, нравится — слышу, как вода издает приглушенные звуки, словно бьющий по жестяному желобу за окном дождь, только глуше.       Вспоминаю, как некоторые птицы плюхаются на мелководье, почти так же растопыривая крылья и ероша перья, чтобы прочистить подпушек и избавиться от паразитов.       Но Кай не птица.       Он и не человек, а намного больше.       И я просто не понимаю, что и как мне нужно делать.       Снова цепляюсь за его руку.       Только в этот раз не так сильно, едва касаясь пальцами кожаного рукава.       Едва, но по ощущениям, будто вишу камнем.       Кай и не реагирует вовсе, поддерживает, стоит мне совершенно по-дурацки поскользнуться на ровном месте. Но после выпускает, позволяя идти рядом с собой.       Хочется провалиться сквозь землю, до самих адских чертог. И каждый шаг все труднее — не представляю, как смогу смотреть ему в лицо теперь.       Как спать в одной, полученной из двух наших сдвинутых, кровати.       Как вообще…       Кай говорит, что наши вещи, чистые и выглаженные, принесут через пару дней — услуги прачки входят в тот комплекс, что он оплатил. А я ниже опускаю голову, шмыгая носом и пытаясь сдержать предательски выступившие слезы.       Такой, как я, вообще не заслужил подобного обращения.       Такой, как я, вообще ничего не заслужил.       И Кай наверняка это уже понял — осторожно высвободив рукав, заходит в дом вперед меня, оставляя позади.       И вот это уже совсем не могу вынести — толкаю, протискиваясь между ним и висящей на крючках одеждой и едва не скидывая все на пол, и почти запрыгиваю на лестницу — у коз насмотрелся.       Торопливо киваю вышедшему на шум Димедису и останавливаюсь только у двери в нашу комнату, преодолев все ступени в полном беспамятстве.       — Амар? Подойди, пожалуйста, нам надо поговорить.       Послушно спускаюсь, не глядя на медленно раздевающегося Кая, и плетусь за хозяином, старательно обходя его как можно дальше, чтобы не коснуться ненароком.       На кухне тепло, даже жарко, но не душно, как в термах.       В очаге потрескивает огонь, да и пахнет вкусно каким-то варевом — то ли кашей, то ли похлебкой, что жена Димедиса готовит для подмастерьев.       Смотрю только под ноги, чтобы не наступить на что-нибудь и не упасть, утянув за собой весь кухонный скарб, и потому едва не подпрыгиваю, услышав низкий, незнакомый голос.       — Ну, здравствуй еще раз, маленький козопас.       Дергаю ушами в ответ на мелодичный перезвон колечек — в этот раз все левое ухо усыпано и словно бы новых еще добавилось. И простые, медные, и серебряные с подвесками в виде крохотных колокольчиков, и к самому краю уха — тяжелый, черный с золотыми искрами, гладкий камень.       Тот, из таверны, собственной персоны смотрит в упор, улыбаясь чуть криво, все так же надменно задрав подбородок под тяжестью обвитых золотой лентой рогов.       Смотрит, отпивает из большой кружки, со стуком опуская ее на стол, переводит взгляд за мою спину.       Судя по шороху крыльев, Кай вошел следом, не дожидаясь приглашения.       — Господин Келар, — его выдох щекочет мне макушку, а рука тяжело ложится на плечо, словно придерживая.       — Вы знакомы? — удивленно оборачиваюсь, едва не заехав затылком Каю в лицо.       — Немного, — тот нехотя размыкает губы. Словно чужак ему не нравится или невысокого о нем мнения.       Задумываюсь, где эти двое могли бы познакомиться, и едва ли не бью себя кулаком в лоб — Кай с ювелирным делом на «ты», а этот господин просто увешан всякими украшениями. Может быть, что-то из них он и сделал, кто знает.       Я ведь совершенно ни о чем не знаю, да и о Кае, если честно, тоже.       Все эти короткие летние месяцы, что он приезжал к Зервасам в деревню, да редкие недели весной и осенью я его и не видел почти. Только если сам на склон не приходил, когда я с козами мучился. И то почти каждая наша встреча заканчивалась руганью или даже дракой.       Я про Кая совсем ничего не знаю — понимаю вдруг, разглядывая задранный вверх подбородок и выступающий кадык в вороте легкой, выданной в термах рубашки взамен наших вещей, отданных прачке. Откуда знаком с Талией, где жил в городе до того, как пошел к Димедису в ученики, где учился, есть ли вообще у него еще друзья.       Кто его родня, ведь кроме семьи Зервасов должны быть и другие. Это у меня только мать и неизвестный отец в виде прочерка в метрике.       Чем интересуется помимо ювелирных дел, что любит из еды или что не любит. Всякие мелочи, от которых вроде бы становишься чуть ближе. И не узнал почти ничего, как глупый дурак позволив заморочить себе голову сладкими речами.       — Не желаете присесть? — спрашивает Келар, заставляя обернуться в его сторону.       Чуть не подпрыгнул, на мгновение забыв про его присутствие и погрузившись в собственные мысли. А тот только надменно щурится, задрав тяжелую голову еще выше — и как с такой тяжестью живет.       Поводит рукой, указывая на стул напротив себя, а Димедис начинает греметь посудой, наливая воду и размещая тяжелый чайник в очаге.       Присесть никакого желания не испытываю от слова совсем, но и торчать рядом с Каем, от которого исходит горячее тепло и пахнет разнотравьем, тоже не хочется.       Вернее, хочется, но…       Запутавшись, встряхиваю головой и тру лоб, на месте отсутствующих рогов, которые наверняка никогда и не вырастут.       Тру, ощущая под пальцами сухие колечки завившихся от воды и так и высохших волос — они у меня при любой влажности так скручиваются. На заду и ляжках тоже, только короче и не такие мягкие.       Кай их между пальцами пропускал и улыбался непонятно, когда дергался от щекотки. Говорил, что ему нравится.       Ведь нравится же?       Бросаю в его сторону короткий взгляд и сажусь на самый край стула — если что, смогу сбежать быстрее, чем если бы выпутывался ногами из-под свисающих краев покрывающей стол скатерти.       Еще бы и Кай отошел от входа — второй ведет в гостиную и личные комнаты Димедиса, там я почти не бывал и не знаю расположения комнат. Но Кай стоит — слышу, как недовольно стучит когтями по полу, переступив с ноги на ногу.       — Что вам от меня нужно? — спрашиваю наконец, набравшись смелости.       Как раз к тому моменту, когда Димедис снимет закипевший чайник и не разольет его содержимое в выставленные на стол чашки.       Четыре пары — мне, странному гостю, себе и все еще торчащему в арке прохода Каю, чей взгляд почти ощутимо сверлит мне спину.       — Я вас не знаю, — добавляю, дергая плечами, так и не дождавшись ответа.       — Спасибо, — Келар благодарит Димедиса так, словно это он тут хозяин, а ювелир всего лишь нанятая на вечер прислуга.       Благодарит и берет чашку, которая тут же становится слишком маленькой и игрушечной в таких огромных руках.       Слава богам, что я до таких размеров точно никогда не вырасту.       — Я тоже о тебе ничего не знаю, — говорит, делая глоток. — Я всего лишь должен передать одну просьбу, и мне совершенно не интересно, кто ты и что из себя представляешь.       Звучит заслуженно грубо, поэтому почти не расстраиваюсь. Только чувствую нарастающее любопытство — что за просьба и главное, от кого.       Пусть и живу в городе с самой осени, но все еще почти никого не знаю.       Может, это от Талии?       Почему о ней подумал вдруг, даже не знаю.       Просто вспомнил, ведь в тот раз оба были в таверне.       Глупый, конечно, вывод, но это первое, что пришло на ум.       Ведь не Никас же вздумал меня попугать, решив подшутить вот таким странным образом? И уж точно не Минт, который подобными глупостями вряд ли станет заниматься.       Или может кто-то из постоянных посетителей?       У некоторых людей очень странные вкусы, я уже успел заметить. И хотя вырос в деревне и вообще в целом довольно глупый, но не настолько же, чтобы не замечать к себе явного интереса не только от Никаса.       В том самом смысле, о котором мне и думать противно.       Но ведь полукровки-то рождаются, верно?       Передергиваюсь от омерзения, доскакав мыслями туда, куда лучше не заглядывать, и едва не роняю чашку, выплескивая почти все ее содержимое на белоснежную скатерть.       — Извините! — тут же прихожу в себя, торопливо прикрывая рукавом темное пятно.       — Я уберу, — Кай за спиной ловко отодвигает чашку с блюдцем от меня подальше и промакивает пятно протянутой Димедисом салфеткой.       Отстирается, конечно, но чувствую себя совсем идиотом, особенно в присутствии чужака. И раньше чай разливал, и вино тоже, и посуду бил, но в этот раз чувствую на себе тяжелый чужой взгляд и провалиться в адские чертоги хочется все сильнее.       Уже и не до любопытства даже — скорее бы уже этот Келар сказал поскорее все, что должен сказать, и позволил мне уйти наверх. Только в нашей с Каем комнате я и чувствую себя более чем уверенно, чем…       Затыкаю себе мысленно рот.       Кажется, теперь уже не будет нашей комнаты.       — У тебя есть время подумать до утра, — говорит Келар, пока руки Кая перед моим лицом ловко доливают чай и придвигают блюдце со сладостями. — Если примешь положительное решение, скажешь об этом своему… кхм, другу. Если нет, можешь об этом не беспокоиться.       Звучит довольно угрожающе, но все еще туманно — так и не понял, кто он и зачем я ему понадобился.       — Но вы так и не сказали, — бормочу, стараясь не смотреть в его сторону.       — Да? — удивляется вполне естественно и даже с какой-то досадой. — Твой отец хотел бы с тобой встретиться. И это не просьба.       Отец.       Отец?       Отец…       Повторяю мысленно, речитативом и по буквам.       И даже задом наперед, словно это должно помочь.       Повторяю, хотя уже далеко за полночь и странный гость давно ушел.       У меня есть отец, да?       Правда, что ли?       А я то думал, что меня менады подкинули.       Ну правда, какой к чертям отец?       Мать за двадцать лет ни разу словом не обмолвилась, а тут какой-то левый мужик мне такое вываливает.       Отец, блин.       Наверняка вранье.       Полукровки на то и полукровки, что от обычных мужчин не рождаются. А в наших лесах вряд ли найдется кто-то, кто сможет занять столь почетное место.       Да его бы вся деревня ловила, случись вдруг подобное.       Поймала и камнями забила за подобное непотребство, а мать заставили бы плод вытравить на ранних сроках, чтобы не плодить уродов.       Ведь всем известно, что от лесных только уроды безголосые и рождаются. И не люди, и не существа, не полукровки, как я или Кай — разумные.       Лесные совсем дикие, настолько к природе приближенные, что родят только от своих. И в людских поселениях не появляются — под строжайшим запретом. Понимают, хоть и думают совсем по-другому.       Дриады с нимфами только на показ хихикают да путников зазывают, выжидая тех, кто случайно голову потеряет. Им люди только для одного нужны — утащить в глубину леса или под воду и сожрать.       Такие, как мать Кая, редкость большая, а потому и полукровок не так много, как людей.       И у меня отец, оказывается, тоже есть.       Спотыкаюсь, зацепившись копытом за невесть откуда взявшийся под ногами половичок и едва не падаю — Кай ловит за рубашку, дергая назад.       — Спасибо, — благодарю, стыдливо отводя взгляд.       — Пожалуйста, — жмет плечами.       Сидит на кровати, подобрав под себя ноги, все последние часы, молча наблюдает, как я мечусь по тесной комнате, натыкаясь на все подряд, и лишь вовремя вытягивает руку, не позволяя мне расквасить нос.       Если бы не он, то давно уже сломал бы себе что-нибудь и наставил синяков.       Я бы на его месте давно плюнул на себя и ушел, но Кай сидит, только изредка выдыхает шумно, когда начинаю бормотать себе под нос.       Закусываю палец и смотрю на него вроде бы сверху — вроде бы, потому что даже сидя все равно выше меня.       У меня слишком маленький мозг и слишком глупая голова, чтобы вместить все сразу.       И вот этот новоявленный мифический отец меня волнует гораздо меньше, чем Кай, чье молчаливое спокойствие вызывает только мурашки по коже.       Даже плевать, что он откуда-то знает этого полукровку.       Вот вообще.       Не плевать, что столько времени прошло, а Кай так и не прикоснулся ко мне ни разу с того момента, как мы покинули термы.       Сверх той минимальной необходимости, благодаря которой я все еще цел.       — Откуда ты его знаешь, — наконец цепляюсь за последнюю фразу странного гостя.       — Давние дела, — Кай уклончиво ведет подбородком.       Видно, что на эту тему говорить не хочет. Что неприятна или как-то цепляет, а потому сразу прикусываю язык.       Ну а мне то что делать в этой ситуации?       И спросить не у кого — хоть лети среди ночи в деревню и тормоши мать, пока не добьешься какого-то ответа.       Так все равно не ответит — если столько лет молчала.       Мне, по большому счету, все равно, кто этот человек и человек ли вообще. В какой-то момент даже успокоился, решив, что так даже лучше — закрадывалась иногда мысль, что это все-таки кто-то из диких, потому мать так упорно молчит. Ведь не зря же я такой бестолковый.       Но жил двадцать лет прекрасно, и еще проживу.       И если бы захотел увидеться, то только чтобы плюнуть под ноги — не за себя, а за мать.       — А ты бы хотел? — спрашиваю у Кая, тут же понимая, что звучит странно.       Но Кай словно мысли читает.       — Да, — кивает, прикусывая нижнюю губу. — Скорее да, чем нет. Чтобы успокоиться и больше об этом не думать. А ты?       — Думаешь, стоит согласиться? — снова спрашиваю, хотя и не имею на это никакого права.       — Думаю, что стоит.       Я его точно не заслуживаю.       Вот ни самое мелкое перышко.       — Ложись уже, — говорит, спуская ноги и садясь, хлопает по кровати рядом с собой. — Набегался на месяц вперед.       — Так мне ответ к утру нужно дать, — пугаюсь вдруг.       Снова видеть этого Келара не хочется, но раз уж решил принять предложение, то от желания расставить все точки просто распирает.       — Я его услышал, — говорит Кай. — Забыл?       Улыбается, только ртом — глаза остаются серьезными.       Забыл, точно.       Келар так и сказал — передашь своему другу, если решишься.       А у меня кроме Никаса только один друг.       Да и тот больше уже не друг.