415 unsupported media type

Во всем торговом центре пусто. Полки с содержимым скинуты на пол, стеллажи завалены на бок, на кафеле засохли отпечатки чужих ботинок, и везде битое стекло. Остатки жизни, которая закончилась полгода назад по неизвестным причинам. Почти закончилась. Хисока находит совсем новенькую, еще с этикеткой, не испачканную кровью пышную жвачно-розовую юбку из органзы. На контрасте с самодельным белым кроп-топом, черными кожаными брюками и берцами смотрится нелепо и несочетаемо, как, наверное, все, что Иллуми смог отыскать в Хисоке за все время их знакомства. Все, что Хисока позволил ему найти. — Ты выглядишь глупо. — Разве тебе не нравится? Иллуми молчит, потому что он мало уделяет внимания вещам в принципе: они должны быть удобными, это единственная их функция. А сейчас все, на что он смотрит, — это улыбка, хищная, как блик ножа за секунду до удара. И смотрит не потому, что нравится. Это скорее вопрос безопасности. — Мне все равно. Хисока наигранно грустно вздыхает. Говорит: «я так надеялся». Говорит: «знаешь, все, что я делаю, — это чтобы нравиться тебе». А Иллуми думает, что это даже может быть правдой, только с небольшой оговоркой: Хисоке нужно чужое внимание, любое чужое внимание, как акуле движение, чтобы не задохнуться. В этом нет осознанного выбора, только привычка из жизни до эпидемии и обстоятельства, частью которых Иллуми стал. Хисока говорит, что за двадцать восемь лет жизни не нашел ничего, что можно было бы поставить выше себя и собственной свободы. Говорит: «но вот появляешься ты, и я думаю, что скорее выберу смерть на твоих коленях, чем буду смотреть, как ты умираешь на моих». Иллуми молчит. Он не верит, что может быть чьим-то добровольным выбором. Никогда не был. Его родители сделали все, чтобы убить в нем чувство собственной исключительности. Иллуми говорит себе, что это нормально, и сглатывает осколочное чувство в горле. Хисока обычно мягко целует в лоб и переводит тему. Они никогда не обсуждали прошлое. Или будущее. И вряд ли будут. Но Иллуми думает, что незапланированный конец света выдернул Хисоку из лакировочно-глянцевой жизни, которой, наверное, выделяли эфирное время по телевизору, обсуждали на форумах и в журнальных статьях. По крайней мере, Хисока выглядит как кто-то, кто мог бы легко вписаться в такой сценарий. Или всегда хотел быть его частью. Иллуми не может представить его за кассой или в черно-белом и офисном за компьютером или у телефона. А вот весь график жизни Иллуми до эпидемии состоял из трехразового питания, спортзала, вежливых «хорошего дня» и списка людей, которым ежесуточно нужно было доказывать, что ты не глупее остальных, что стоишь потраченного времени, денег, места в компании и даже в собственной жизни. Как бы Иллуми ни старался, его всегда было недостаточно. Ни для семьи, ни для себя. А сейчас у него есть Хисока, которому не нужно ничего доказывать и перестраивать себя, как лего из кораблика в самолетик и обратно за час, чтобы привлечь хотя бы минуту его внимания. Иллуми — единственный зритель, который есть у Хисоки для всех его постановок, так что выбирать Хисоке не из кого. Практически все его внимание достается Иллуми за просто так. Весь Хисока достается Иллуми за просто так. Он держит эту мысль под ребрами и греется об нее, как уличные кошки зимой о крышки люков. Единственное, наверное, тепло, которое Иллуми попробовал. Если Хисока поставит яблоко ему на голову и скажет: «не двигайся», — Иллуми не будет, потому что умереть случайно, ни за что, так разозлило бы его родителей. О, они были бы в бешенстве. Иллуми улыбается, когда думает об этом. Хисока не помогает. Хисока кормит его злость с руки и никогда не говорит ей «нет». За исключением тех случаев, когда она направлена на самого Иллуми. Это странно, почти неудобно. Концепт свободы действий в семье Золдиков реализовывался исключительно в выборе десерта на ужин и марки часов. Кикио и Сильва с детства учили Иллуми контролировать все, кроме собственной жизни. Она всегда больше принадлежала им, чем ему самому. Даже Майк больше принадлежал себе, чем Иллуми. Хисока проводит мягкой кисточкой по складке между бровями и говорит: «не хмурься, любовь моя». Говорит: «еще немного осталось», — и аккуратно держит подбородок Иллуми между пальцами, стирая лишнюю помаду с уголков губ ушной палочкой. Среди разбросанных по полу палеток с тенями, подводками, пудреницами и еще какими-то баночками-бутылочками Иллуми сидит на коленях Хисоки, прямо на его новой юбке, и больше не думает о Майке или своей злости, он думает о мелких веснушках на чужой переносице и длинных ресницах, выгоревших в золото у кончиков. Хисока красивый. Иллуми не сразу это заметил: не считал угрозой собственной безопасности, а потом понял, что из всего списка опасных вещей это единственное, на что действительно стоило обратить внимание. Иллуми редко говорит о чем-то таком Хисоке. Слова в его семье всегда были тщательно взвешены, подогнаны и никогда не использовались просто так. Иллуми не думает, что успеет переучиться. Но он старательно сдирает с себя все наслоенные за двадцать пять лет «так нельзя», все «не могу» и «не должен», как сгнившую луковую шелуху, как накипь. Те, кто мог бы его отчитать или осудить, уже мертвы и ничего больше не скажут. А Иллуми наконец может, у него достаточно накопилось за тишину. Он начинает с простого. Начинает с «хочу». На вкус как банановая жвачка и синтетика от Диор. У Хисоки размазанная по губам помада Иллуми, а глаза желтые, как сигнальные ленты «keep out» на местах преступлений. Хисока улыбается — черный контур вокруг влажной пурпурной мякоти рта. Говорит: «а я так старался ровно накрасить». Говорит: «но так даже лучше», — и большим пальцем размазывает цвет дальше по коже щек, а потом мокро целует, плотно обхватывая руками тонкую талию Иллуми, как змея обматывает кольцами олененка. Иллуми думает, что мог бы умереть вот так, с помадой по всему лицу, сидя на коленях Хисоки. Думает, что смерть в свете последних событий значительно теряет в своей актуальности. Как и все остальное, собственно. Эволюция захлебнулась. Схлопнулась. Инфляция жизни. Они трахаются прямо на стойке кассы, под мигающей лабораторно-белой лампой, напротив входа в бутик. На Хисоке только его красивая улыбка, а Иллуми одной рукой держится за край глянцевой столешницы над головой, а другой — за задницу Хисоки и думает, что хотел бы заснять этот момент на камеру и отправить родителям прямо в Преисподнюю. Иллуми хотел бы посмотреть на их лица, когда они увидят, во что превращается их такой ответственный и послушный сын, который, оказывается, любит быть нужным, секс и звук, с каким лопается стекло. Не отрицает только последние три месяца. Жаль, он не успел так разочаровать их при жизни. При их жизни в своей собственной Иллуми вообще занимал мало места. Удовольствие раскачивается внутри, как маятник, в такт толчкам, и думать больше ни о чем не получается. Хисока вытесняет все мысли, заполняя собой, и в его зрачках можно было бы утопить весь этот торговый центр. Весь город. Континент. Иллуми хотел бы посмотреть. Хисока стежками поцелуев ведет шов от губ к щекам, ко лбу, заканчивает на кончике носа. Иллуми порывисто обнимает его за искусанные и в разводах от помады плечи, прислоняясь своей щекой к его. Близко, чтобы размокшая из-за слез тушь штриховкой ресниц осталась на высокой скуле, чтобы чувствовать, как чужое сердце стучит о собственные ребра так сильно, что наверняка останутся синяки. Когда Хисока целует в висок, оставляя рядом тяжелый выдох, и тянет имя Иллуми, будто не хочет отпускать его с языка, Иллуми чувствует в яме желудка пульсирующее тепло. Очень похожее на первый симптом болезни, от которой в семье Золдиков вакцинируют в первую очередь.

*

— Как думаешь, мы бы встретились при обычных обстоятельствах, если бы не было эпидемии? Хисока мягко массирует нежную кожу подколенной ямки Иллуми, пока лежит головой на его животе и отсутствующе смотрит в потолок. Иллуми перелистывает страницу «Надзирать и наказывать» Фуко и, не отрываясь, говорит: — Возможно, но у нас не было бы ни причин, ни условий понять друг друга. или себя

*

Запихивая в пакет крекеры с сыром и васаби, Иллуми идет к стойке с кукурузными палочками и пытается найти на упаковке срок годности. Хисока остался в их новом доме, выбранном для этого четверга, с огромной лужайкой и высоким потолками, исследовать бассейн и винный погреб. Иллуми думает, что весь город — большой и бесплатный Диснейленд на двоих. Они с Хисокой могут пойти куда угодно, сделать что угодно и взять все, что захотят. Свобода, о которой Иллуми полгода назад ничего не знал. А потом кто-то прижимает холодный ствол к его затылку и говорит с широкими подчеркивающими паузами: «подними руки и медленно повернись». Иллуми думает, что уже где-то слышал этот голос. Да, определенно слышал. — Привет, Мачи. У нее ярко-малиновые волосы с отросшими черными корнями и явно больше мышц с тех пор, как Иллуми видел ее в последний раз на церемонии вручения аттестатов. Она тоже узнает его и заправляет глок за пояс брюк. Говорит, что вместе с ней есть еще несколько выживших, говорит, они пытались связаться с другими континентами все это время, но ничего не получилось. Говорит: «никто не знает, что произошло». Добавляет: «ты один, или с тобой еще кто-то?» Иллуми ставит пачку с кукурузными палочками обратно на полку и говорит: «нет, я один». Говорит: «рад, что ты тоже выжила». А потом стреляет ей в лоб. Само существование Мачи и еще кого-то, кроме Хисоки, кажется деструктивно противоестественным, как озоновые проплешины, атомные взрывы или отравленные химическими отходами рыбы в океане. Иллуми впервые убивает кого-то сам — в прошлый раз Хисока был быстрее — и чувствует удовлетворение хозяина, отстрелявшего волков на своей территории. В мертвых глазах Мачи отражается низкий потолок и полка с маршмеллоу. Иллуми берет две пачки и уходит.

*

Хисока говорит: «у тебя кровь». Говорит: «ты ранен?» — и руками выталкивает себя из бассейна. Иллуми смотрит на перекрестные вены сильных предплечий и только потом на лицо. Отражение воды неоново-голубой сеткой ложится на пол, стены и голую кожу Хисоки. У него слипшиеся от влаги ресницы и капля на самом кончике носа. Иллуми смахивает ее пальцами и убирает прилипшие ко лбу рыжие волосы назад. Он хотел бы оставить такого Хисоку только себе и никому больше. Он хотел бы огородить всю их жизнь высоким забором, как вокруг особняка Золдиков, и провести по периметру электричество. Говорит: «я встретил мачи». Говорит: «она сказала, что есть еще выжившие», — и это ужасно разочаровывает его. А еще злит. Хисока перекатывает голову набок, округляя рот в мягком «о», а потом, как по щелчку тумблера, переключается на понимающую улыбку. В желтых глазах кольцами сворачиваются ядовитые змеи и шелестят трещотками хвостов. Хисока говорит: «иллуми». Говорит: «так чего мы ждем?» Говорит: «они же обязательно вернутся посмотреть, куда пропала дорогая мачи, и мы должны достойно их встретить!» Хисока мягко чертит большими пальцами отрезки от скул к вискам Иллуми и опирается своим лбом о его. — Ну или поищем их сами, да, мой милый Ротко? Только ты и я. Пусть это будет наше первое официальное свидание, а? Иллуми чувствует запах хлорки, влажные руки Хисоки на своем лице и его мокрую улыбку напротив своих губ. Если Бог существует, то Блейк* подошел к разгадке его сути ближе всех: кто-то изначально, веселья ради, был сконструирован как мишень, а кто-то как винтовка с прицелом и пулями. — Хорошо.