Лютов сын

— Святые у власти похуже твоих бесов будут, — Фокин, простая душа, говорил увлечённо, а потому громко. Благородная публика в вагоне-ресторане косилась на него с неодобрением: что этот мужик забыл в первом классе? Не иначе как очередной дворянчик-нигилист на родительские деньги с народом братается. — Да что вы говорите! — Вениамин Лютов, в свои тридцать всё ещё Венечка, наоборот, тон понизил: — Не знаю, что за книжки такие вы читали, Евстигней Афанасьевич, но в вашем пересказе телега стоит впереди лошади. Где вы сейчас святых на постах видите? У нас потому всё идёт наперекосяк, что чиновничество любит взятки и не любит думать головой. И такая система до самого верха выстроена, что праведность там больше не в почёте, только глаза мозолит. Незачем на святых пенять, когда люди творят, что хотят.       Венечка обернулся за поддержкой к третьему, молчаливому попутчику. Он был уверен, что отстоял честь двоюродного деда, и ждал его одобрения.       Кирилл Лютов пил чай с облепиховым вареньем и едва следил за диспутом. Они ехали уже третий день, и путешествие тяжело ему далось: он не мог спать в движущемся вагоне. Ни спутники, ни уведомлённые об особенном пассажире проводники ничем не могли ему помочь. Он держался бодро, но мысли его были нестройными, а внимание рассеянным.       Для постороннего наблюдателя старший Лютов виделся усталым мужчиной неопределённого возраста, если судить по благородству черт — явно дворянского сословия. Но, вероятнее всего, из обедневших — сорок лет, проведённых в Чёрной Нильской пустыни, Лютов не следил за новыми веяниями. Наблюдатель более приглядливый отметил бы осанку и сохранившуюся военную выправку. Лютов был одет, как мирянин, короткая борода цвета спелой пшеницы хорошо ухожена и нисколько не напоминала мочало, как часто бывает у церковнослужителей.       Неудивительно, что люди не узнавали в нём святого.       Благий Кирилл Лютов улыбнулся внучатому племяннику, показывая, что Фокин волен говорить всё, что ему вздумается. Отвечать не хотелось, но Фокин не унимался: — Вот вы сами, Кирилл Хрисанфович, — Фокин опустил уставное обращение, чем ещё больше возмутил не привыкшего к такому Венечку, — пока на государевой службе состояли, вы же и повоевать успели. Хорошенькое дельце: святых на фронт засылать. Небось, ещё и сами чужую кровь зазря проливали?       Лютов покачал головой. — Пусть граф Толстой во многих частностях правильные вещи пишет, — произнёс он тихо, нехотя, — но в целом я с ним согласиться не могу. Наши предки бились с сынами Тьмы мечами и стрелами, а не увещеваниями и, как вы это называете, актами гражданского неповиновения. Праведные восстали из мёртвых не где-нибудь, а на поле боя. Нам ли отказываться от насилия? Зло-то разоружаться не собирается. — Только царь вас не против зла и Тьмы посылал, в против людей, что просто хотели жить по-своему.       Фокин не мог знать, что попал в больную точку.       Неспроста Кирилл Лютов сорок лет назад бросил всё, отказался от княжеского титула в пользу брата и спрятался от мирской жизни за стенами обители. Самого Фокина тогда ещё на свете не было, да и любимый им граф Толстой только-только сворачивал с пути прожигателя жизни, начиная задумываться о вечном.       Зато Фокину был известен повод, из-за которого Лютовы срочно отправились в Карахов.       Шестого мая, три дня назад, от бомбы террористов погиб караховский губернатор, князь Николай Михайлович Лютов. А вызвал он народный гнев тем, что накануне отдал приказ расстрелять толпу рабочих, пришедших к нему с прошением. Скверная история.       Благий Кирилл Лютов в своё время аналогичный приказ отдать не смог. Но и как-то иначе разобраться — тоже. Не в силах примирить долг и совесть, он просто сбежал от непосильной задачи.       Спустя десятилетия с той же проблемой столкнулся его родственник-губернатор — и выбор был сделан. Лютов никак не мог отогнать мысль, что это отголосок его собственного непринятого вовремя решения привёл к кровопролитию. Бездействие — тоже действие, и оно тоже влечёт за собой последствия, ты лишь теряешь возможность влиять на результат.       Но вместо того, чтобы выговориться о том, что его угнетало, Лютов зацепился за слова оппонента, уводя разговор в сторону от сути. — Когда я служил в Черкессии, — начал он неспешно, с намерением затянуть рассказ подольше, — мне не раз приходилось биться на поединках по старому обычаю: святой против святого. Так мы защищали своих солдат от необходимости участвовать в смертоубийстве, когда видно, что силы противников примерно равны…       От усталости мысли его скакали с одного на другое, никак не желая укладываться в связное повествование, и скоро Лютов сам запутался, какую идею хотел донести. C воспоминаний о черкешенке-небопоклоннице, к которой он однажды попал в плен, но смог бежать накануне казни, он переключился на церкви, украшенные отрубленными руками врагов, а там пошёл доказывать Фокину, что толстовцы ошибаются, предполагая, будто у людей есть какая-то одна общая на всех правда. — Если б мы знали, как вас всех примирить, то давно бы это сделали, — заключил он и запоздало понял, что всё равно вернулся именно к тому вопросу, от которого хотел ускользнуть.