Лютов сын

      После заката, как и было уговорено, Лютов явился в губернаторский дом на поминальную трапезу. Фокин и Венечка ждали его у крыльца.       Наконец-то Лютову удалось как следует выспаться в переменный час, и он чувствовал себя бодрым и посвежевшим. А вот собравшееся общество не сводило с него удивлённых взглядов: из присутствующих большинство, если не все, впервые увидели святого в ночной ипостаси.       Кожа Лютова выцвела до безжизненно-белого оттенка, как потускневший жемчуг Южных морей; черты заметно заострились, делая лицо больше похожим на костяную маску — увы, это оставило свой след недавнее истощение; золотые кудри стали гуще, непокорней, напоминали теперь гриву благородного хищника. Глаза с проступающей желтизной, какая у обычного человека означала бы тяжёлую болезнь, сверкали по-кошачьи, отражая свет. А вот второй ряд зубов, тонких и острых, как иглы, Лютов спрятал.       Людям нечего бояться в его присутствии: пока Солнце спит, его страж не подпустит к смертным порождения Тьмы.       Навстречу ему поднялась моложавая женщина в траурном платье — вдова. Лютов никогда не виделся с ней ранее, и из редкой переписки с покойным знал лишь, что зовут её Мария Петровна, и что у неё осталась дочь, семнадцатилетняя Софья. Та тоже была здесь, последовала за матерью, чуть замешкавшись, в распахнутых на пол лица глазах девушки читался неуместный испуг. Лютов улыбнулся ей и коротко кивнул, желая приободрить.       Перед благим гостем выставили положенное по традиции угощение: мёд в вазочке, в качестве хлеба — нарезанную ломтями французскую булку, чашку молока и ещё одну, пустую.       Первой подошла вдова. Приняла из рук слуги серебряный нож — обычный, не ритуальный, на какой права не имела, — и совершила личное жертвоприношение по обряду мирян, надрезав левую ладонь. Лютов протянул ей платок и благословил. После наступил черёд Софьи. Взволнованная девушка взяла омытый водкой и вытертый нож, но тот заплясал в её пальцах. — Давайте помогу, — предложил ей неожиданно присоединившийся к действу новый участник: мужчина лет пятидесяти со смутно знакомыми Лютову чертами. Софья вздрогнула, но не удивилась, и доверчиво протянула ему нож и руку на рассечение. Лютов принял от неё несколько капель и отпустил. Сам помощник жертвовал последним, щедро наполнив чашку почти до половины. Венечка, поивший Лютова в поезде, сегодня не участвовал. Побледнев, он не сводил глаз с незнакомца, справедливо заподозрив для себя неладное.       Лютов занял отведённое ему место за столом родственников покойного. Мёд он пока отставил, макал булку в молоко и в кровь по очереди: так сытнее. Справа от него сел Венечка, а до сих пор не назвавшийся жертвователь — слева, подтвердив все венечкины опасения.       Лютов вздохнул и собрался уж было развеять недопонимание, но тут взял слово господин полицмейстер. Он долго и казённо говорил о качествах безвременно почившего губернатора, его молча слушали. Также молча выпили, когда речь иссякла — то ли полицмейстер потерял мысль, к которой вёл, то ли с самого начала её не имел. На неловкость вежливо не обратили внимания. — Вы, должно быть, меня не помните, — тихо начал сосед слева. — Я, признаться, вас тоже. Отец рассказывал, вы были на моём наречении.       Венечка, услышав это, покраснел. — Это Вениамин Алексеевич, — Лютов представил одного родственника другому, начав, как положено, с младшего. — Сын Алексея Михайловича, старшего брата ныне покойного губернатора, и внук моего среднего брата Михаила. — Это ваш батюшка погиб на войне в семьдесят седьмом, получается, — показал свою осведомлённость сосед слева. — А это, — продолжил Лютов, — Даниил Александрович, сын моего младшего брата. — И что же теперь делать? — растерявшись, Венечка совсем позабыл о манерах. Впрочем, было отчего: княжеский титул, на который он очень рассчитывал, уплывал из рук. Ещё недавно дело казалось решённым: у губернатора прямого наследника не было, и он, Венечка, оказывался главным кандидатом. Если бы не ранняя гибель отца, титул и вовсе не перешёл бы к другой ветви семьи. Всю жизнь Венечка считал себя несправедливо обделённым. И когда убили караховского губернатора, носившего титул вместо Венечки, это он уговорил двоюродного деда и опекуна, благого Кирилла Лютова, отправиться в долгий путь.       А теперь получалось, что кандидатов на титул два: непонятно откуда взявшийся Даниил Александрович приходился Венечке двоюродным дядей, и хотя по степени родства отстоял от губернатора чуть дальше, но был при этом на поколение старше. Таким образом, в очереди они оказывались примерно равны. — Ехать в столицу надо, — разрешил наперёд возможные споры Лютов. — В таких случаях вопросы решаются лишь Высочайшим повелением императора.       Увы, этим он добился только отсрочки. Оба кандидата в князья согласились с необходимостью отправиться в Петербург, и оба были решительно настроены уговорить благого родственника ходатайствовать в их пользу. — А вы давно знали покойного Николая Михайловича? — Венечка не успокоился, продолжил прощупывать почву. Лютов прекрасно понял подоплёку вопроса: а вдруг каким-то невероятным образом губернатор успел оставить завещание в пользу кузена?       Как только позволил этикет, Лютов извинился и встал из-за стола.       Мужчины отправились в курительную комнату, и Лютов присоединился к ним, зная, что внучатый племянник не курит и надеясь, что и Даниил Александрович не разделяет этой привычки. — Ваше превосходительство, — полицмейстер обратился к нему в соответствии с военным чином: Лютов вышел в отставку генерал-майором, — мне доложили, вы прибыли без должной охраны. — Она мне не нужна, — пожал плечами Лютов. — Вот и покойный от неё отказывался, — проворчал полицмейстер. — Я, конечно, всё равно приставил к нему людей в штатском, сколько нужно, только он же себя не берёг. Несмотря на донесения поехал за город в одиночестве, представляете? — Ваш профессионализм никто под сомнение не ставит, — Лютов ответил не на слова, но на их подоплёку. Ему показалось, что полицмейстер чего-то недоговаривает, но разбираться в этом сейчас смысла не было. — Ну а мне охрана и правда ни к чему, бомбой меня не убить. — А тех, кто рядом с вами окажется? — Резонно заметил полицмейстер. — Вы уж извините, ваше превосходительство, но я уже распорядился. Бомбиста мы, конечно, схватили, и показания он даст со дня на день, но умонастроения в народе всё ещё вызывают опасения. Да и мало ли чего его подельники решат устроить, пока на свободе?       Всё-таки многое, оказывается, изменилось, пока Лютов сорок лет отсиживался в пустыни. Нет, за себя он не боялся. Но мысль, что кто-то в принципе может желать смерти святому, кто-то из людей, а не сородич-иноверец, и что от этого могут пострадать близкие, была нова и неприятна. — Благодарю вас, но мы в Карахове не задержимся.       Полицмейстер, считая свой долг выполненным, оставил Лютова в покое. Тот понадеялся было, что сможет какое-то время побыть один. Но стоило Лютову подойти к окну, чтобы полюбоваться липовой аллеей в свете фонарей, как за его спиной раздались чьи-то шаги и нерешительное покашливание. Лютов обернулся. — Прошу меня извинить, ваша благость, — новый собеседник предпочёл обратиться по “духовной” части. — Примите мои искренние соболезнования. Тяжело, наверное, когда уходят вот так… потомки?       Лютов лишь неопределённо кивнул, не поправив, что родство с людьми у него, всё-таки, названное: с братьями у него общая не кровь, а лишь молоко матери, и потому их потомков считать и его потомками всё же неверно. Он предпочёл бы, чтобы собеседник поскорее перешёл к делу. Что дело у того было, благий чувствовал: человека, с виду типичного чиновника с многолетним стажем выслуги, что-то жгло изнутри, пусть он и умело это скрывал. — Вы ведь не за благословением и наставлением ко мне подошли, — мягко заметил Лютов, приглашая к откровенности. — Чем могу помочь? — Что вы, я вовсе не хотел вас побеспокоить, — чиновник чуть было не сдал на попятный, но всё-таки важность дела пересилила. — Позвольте представиться: Михин Григорий Павлович, прокурор караховского окружного суда. — Лютов Кирилл Хрисанфович, — они пожали руки. — Вы ведёте следствие? — Веду, — снова чуть замялся прокурор. — Но здесь вы не по этому поводу, — Лютов продолжил “читать” собеседника. — Нечто деликатное, при этом не терпящее отлагательства… — Мне очень жаль, что так вышло, — прокурор сдался. — Ваш родственник, безусловно, был человеком редких достоинств и верным клятве государю, но все мы не без изъяна.       Лютов дал понять, что внимательно слушает. Прокурор Михин бросил быстрые взгляды по сторонам и понизил голос. — Поймите, я пытался его отговорить. И он не делал тайны из своих намерений, из его уст слышали это и председатель казённой палаты, и управляющий государственным имуществом… — О чём идёт речь? — О его неудовольствии стачками и демонстрациями, выраженном весьма недвусмысленно. Я, конечно, виноват, что не нашёл вовремя нужных слов, — прокурор повёл плечами, надеясь, что его лукавство останется нераскрытым. Лютов уверился, что никаких попыток возразить губернатору прокурор на самом деле не предпринимал. — Но мы прекрасно осознавали, что имел место кризис, и что разрешить его стоило бы по возможности мягко, не силовыми методами.       Прокурор оправдывался. Но явно не в том, что людей расстреляли — формально он к тому отношения не имел. Вместе с тем он внимательно следил за настроением Лютова: не гневается ли святой? — Значит, были и забастовки? — Были. Как раз за неделю до… печального события бастовали почта и телеграф. Именно тогда господин губернатор в частном разговоре со мной и высказал неудовольствие этим.. Что эти безобразия — это его слова, не мои, — нужно раз и навсегда прекратить. Он заранее дал распоряжение приставам. — И кому же вы об этом донесли? — Лютов усмехнулся: он наконец-то понял, что беспокоило Михина. Как всякий опытный в интригах чиновник, прокурор обелил себя и открестился от потерявшего берега губернатора, послав кому-то кляузу. Скорее всего, сделал он это не до, а уже после расстрела демонстрации: не зря же он упомянул почтово-телеграфную забастовку, благодаря которой кляуза закономерно могла припоздниться в пути. Но действия губернатора высочайшего осуждения не получили. А теперь, когда на сцене появился ещё и святой родственник погибшего, прокурор испугался, что кляуза может сыграть не на пользу, а во вред, и поспешил повиниться и изложить свою версию событий.       Такие игры Лютову были хорошо знакомы. — Почему сразу донос? — Поморщился от неприятного слова прокурор. — Я лишь дал сигнал, шифрованную телеграмму обер-прокурору сената, и копию министру юстиции. Я не знал, как поступить и просил их дальнейших указаний. — Которых не последовало. — Не последовало, — вздохнул прокурор. — Не знаю, что и думать. Не хочется подозревать телеграфистов в саботаже. — Понимаю вас, — Лютов заложил руки за спину и вновь отвернулся к окну: показал, что нет, он не сердится, и разговор окончен. — Непростая ситуация. Вы сделали, что могли. — Благодарю, — сказал прокурор с облегчением, будто получил пастырское отпущение, и ушёл.       Лютов же какое-то время покрутил в уме его показания и слова полицмейстера: они не сходились. С чего бы кровожадному губернатору в ситуации, когда ему докладывают о народном возмущении, настолько сильном, что ближайший круг ждёт разгрома и готовит пути отхода, отказываться от охраны и ехать куда-то в одиночестве? Ни один из рассказчиков не врал напрямую, и оба чего-то боялись. А ещё они видели в Лютове фигуру явно большей значимости, чем он сам себя считал.       Впрочем, разбираться с пауками в банке — не его дело. Вскоре он уедет в Петербург, а затем вернётся в Чёрную Нильскую пустынь, и забудет о Карахове.