Лютов сын

      Аскетично обставленный кабинет епископа Мисаила на втором этаже притчевого дома был небольшим, под стать хозяину. Без полных богослужебных одежд, в простом подряснике старик казался совсем крохотным, его клобук едва доставал Лютову до подбородка. — Надолго вы к нам? — поинтересовался архиерей, усаживаясь за письменный стол. — Есть ли у вас в Карахове ещё какое дело, кроме похорон?       Лютову стыдно было вот так, сразу называть основную причину приезда — слишком уж приземлённой и чуть ли не неприличной воспринималась она на фоне событий, её породивших. Поэтому вместо ответа он спросил: — Так как тот расстрел всё-таки случился, ваше преосвященство? — Злодеи, — вздохнул архиерей и отвёл глаза. — Что тут ещё скажешь: злодеи. Шли толпой к губернатору, он призывал их успокоиться и вернуться к работе, они не слушали. — Так это толпа перешла в нападение? — Нет, мирно шли. Требовали поднять плату и уменьшить штрафы, а то у многих дети голодают, и привлечь к ответу мастеров из женского цеха, что работниц принуждают ко всякому, угрожая увольнением. — Но тогда почему губернатор приказал стрелять? — А что он мог сделать? Не он порядки на частных фабриках устанавливал. Ну поговорил бы он с немцами вежливо, попросил бы их по-человечески — но на том бы всё и кончилось; указывать им, как дела вести, он возможности не имел. Мы с амвона просим тех, кто Солнце славит по нашему обряду, по-отечески к нанятым людям относиться. Но сами понимаете: кто-то прислушается, а большинству для чистой совести достаточно на храм подать лишний раз. А тут немцы — эти вообще не лилиане даже, а протестанты, вроде бы и Сола почитают, да как-то странно. Говорят, у них еретики бродят… — Еретики? В Карахове? — Нет, у нас их, хвала Светилу, нет. Но это самих бессмертных нет, а вот идейка о том, что жить вечно за счёт людожорства — допустимый размен...       Лютов пожал плечами: о ереси бессмертия рассуждать можно долго. Но если врага поблизости нет, то и ему, благому, меч из ножен вынимать незачем. Так что он не дал преосвященному Мисаилу свернуть с темы: — Значит, рабочие пришли к губернатору просить помощи. Кто ж тогда злодеи? — Они и есть злодеи, — развёл руками архиерей. — Знали же, что губернатор тут не причём. Зачем тогда к нему идти было? — То есть, вы считаете, что стрелять было нужно? — Стрелять вообще не нужно. Но что было делать, когда оно вот так?       Открыто критиковать решение властей архиерей не собирался. Что, по мнению Лютова, свидетельствовало: высочайшего неодобрения не последовало. Если бы действия губернатора вызвали возмущение в столице, епископ не стал бы настолько откровенно и безыскусно выгораживать их, вопреки всякой логике. — Я читал, что случилось около сотни погибших. — Лютов и сам не знал, зачем сказал следующие слова: — Мне бы панихиду по ним отслужить. — Ваш покойный родственник сказал то же самое, — голос архиерея стал по-отечески мягок, будто он, забывшись, решил, что говорит с юным человеком. — Была панихида по ним, была. Почти три месяца с расстрела прошло. А сегодня мы хоронили губернатора. Сами посудите: если вы сейчас о жертвах заговорите — простой люд может неправильно понять. Кто-то может решить, что вы оправдываете душегубов, а то и разрешаете им мстить по своему усмотрению, без суда.       Лютов понял опасения преосвященного. Но ситуация ему не нравилась. — Что ж, тогда, пожалуй, мне не стоит говорить вообще ничего… — Как же не стоит?! — В сердцах воскликнул архиерей. — Вы нам очень нужны! Вот, глядите, глядите! Это черновик отчёта по епархии для Светлейшего правительствующего синода — видите?       Дрожащей от перевозбуждения рукой преосвященный Мисаил протянул листы, исписанные и исчёрканные. Лютов для приличия пробежался глазами по строчкам, не особенно вникая: цифры ничего ему не говорили, а суть была ясна и так, по одному только поведению архиерея. — Из-за чего провал? — Не справляется клир, — завёл архией знакомую песню, которую Лютов из года в год наблюдал и в церковной публицистике. — Хороших пастырей не хватает, те, что есть, не находят с паствой общего языка… Совести у них нет. И ответов.       А вот это было чем-то новым. — Каких ответов? — В губернии полно заводов. А завод — это ад, бесовские чертоги. Селяне, добрые и наивные, когда уходят на отхожие промыслы, когда устраиваются на эти заводы, так теряют связь с духовным миром. Солнышка не видят, от общины отрываются — и опускаются. А вокруг соблазны, разврат… книги. Заводские начальники давно смекнули, следят, чтоб в бараках не читал никто. Но у них, у этих заблудших, всё равно появляются вопросы, на которые мы не знаем, как отвечать. — Например? — Например, — скривился архиерей, — чего им бояться бесов с их пытками, ежели они уже в аду живут. А ещё: разве можно, чтоб человек с человеком обходился хуже, чем чёрт над проклятым измывался. И почему, — он понизил голос, — они вообще должны это терпеть. Представляете? — Пока нет, — честно признался Лютов. — С пролетариями мне общаться не приходилось.       Преосвященный Мисаил покачал головой и поправил: — Обер-прокурор не считает их “пролетариатом”. Селяне это, отхожие селяне. И им стоит напомнить об их корнях, тогда и гармония в обществе восстановится.       Лютов не стал спорить. — Так чего вы от меня хотите? Настоящие мощи?       Оставить нетленные мощи для благого — дело не сложное, но хлопотное и требующее терпения и аккуратности. Мягкие ткани снимались легко, с костями возни тоже немного, но отсоединять их приходилось по отдельности: если просто отсечь конечность, она повиснет на особых, сверхпрочных жилах, что пронизывают всё тело, переплетаясь с нервами и кровеносными сосудами. Их повредить ни в коем случае нельзя. Так что жилы распутывали, разрезая и счищая плоть, расчленяли скелет сколько нужно, а потом из этого разрозненного материала и собирали мощи. Требовалась ювелирная работа швеи и хорошего анатома, чтобы придать мощам святого цельный вид. У лилиан их часто помещали в перчатки, плетёные из золотой проволоки, чтобы скрыть неаккуратные швы.       Лютов надеялся отделаться пальцем или двумя. Но преосвященный Мисаил отверг щедрое предложение: — Чудеса тут уже не помогут… Вы не подумайте, будто я против панихиды по убитым. Тут главное как-то так сказать, чтоб не подстегнуть новую волну выступлений. А то приедет новый губернатор, и придёт новая делегация — сколько это будет продолжаться? Но если хотите об этом — говорите. Только не молчите, потому что нас уже не слушают, а вас — могут. Прошу вас, скажите им пастырское слово, наставьте на путь, чтобы они вспомнили: Солнце всех любит.       “Как будто у меня есть такое слово,” — с горечью подумал Лютов.