а как выглядят цвета?

Арс чуть подшофе, когда впервые встречается с Шастуном. Надо же — какое неизгладимое первое впечатление он производит на молодого парня в тот вечер. Попову чудом везет пересечься с ним в момент, когда сознание, хоть уже и немного спутанное, все еще находится под его контролем, и не опозориться окончательно. Арсений, определенно, выпивал не так уж часто. И хорошо держался, в отличии от многих, под градусом: и так всегда навеселе, позитивный и разговорчивый, он становился еще более дружелюбным и достаточно назойливым. К счастью, Антон не вешает на других ярлыков, и потому Попов кажется ему забавным, пускай и немного странноватым. А странность его заключается не в активных, отрывистых движениях, которые порой кажутся неуместными: слишком уж Арс был суетливым. И не в шутках, подтекст которых понимаешь не всегда и не сразу. Не в улыбке, почти не сходящей с лица мужчины, и не в самых неожиданных, быстро сменяющих друг друга во время разговоров тем. Взгляд был у него необычный; не пьяный и не трезвый, внимательный, бегающий из стороны в сторону, не как у сумашедшего, но словно на чем-то фокусирующийся — на чем-то, чего не видно всем остальным. На чем-то невидимом, пролетавшим со всех сторон, на что никак нельзя не обращать внимания. Как на мельтешащий белый шум на старом телевизоре, на разноцветные конфетти, вихрем кружащиеся вокруг, на листопад, поднявшийся сильным ветром и окутавший с головы до ног. И Антон сразу это заметил. Но, конечно, из вежливости спрашивать не стал. Уже потом, спустя пару месяцев, узнал невзначай: когда уже свыкся с его бегающим, пронизывающим своей внимательностью, будто успевал сконцентрироваться на сразу нескольких вещах, взглядом. Это случилось на одних из съемок, где, как потом окажется, Арс еще не раз будет называть часто сменяющихся людей из съемочной группы не по именам, а... по цветам. — Розовый! — крутясь вокруг своей оси, вдруг воскликнул Попов; он оглянулся на кучку людей в другом конце зала и щелкнул пальцами, пытаясь подобрать правильное слово. Но все, что он мог проговорить, было лишь все более и более подробным уточнением оттенка названного цвета: — Светло, ярко-розовый... Цвет фуксия, маджента.. Даже больше маджента, чем фуксия, да, ага... Черт. Находящийся неподалеку от него в этот момент Шастун вздернул бровями; даже чуть приподнял уголки губ, сдерживая полноценную улыбку. Подумал, что тот снова шутит — Арс часто балансировал на этой тонкой грани между серьезным, настоящим разговором и постироничной иронией, где за одной шуткой скрывалась еще одна, и подгадать этой перемены было порой невозможно. Однако Попов был серьезен; он юлил из стороны в сторону со сосредоточенным выражением лица, слегка нахмуренный, щелкал пальцами, будто усердно пытался что-то вспомнить, но это что-то снова и снова ускользало от него. Антон, оглядевшись, осознал, что розового — тем более такого точного маджента, как назвал Арсений, — нигде в студии видно не было. И пока пытался понять ход его мыслей, смысл сказанного, узрел, как тот все-таки оставил попытки вспомнить забытое и подлетел к одному из операторов, хлопая его по плечу для привлечения внимания. — Извини, — говорит, смущенно улыбаясь, — забыл, как тебя зовут. Как-то на Л... Л-лё... — Лёня, — подсказал ему мужчина. — Да! — хлопнул Попов в ладоши, активно кивая. — Да, точно. Я долго пытался вспомнить: Лёня, Лёва или... В общем-то, неважно, прости, я хотел сказать... Шастун отвлекся, не дослушав, о чем именно хотел сказать оператору Арс. Но незамеченным это остаться не могло, поэтому чуть позже Антон, усмехнувшись, у него поинтересовался: — И что это за цвет фуксия маджента был сегодня? — А? — как ни в чем не бывало, переспросил Попов, развернувшись к парню. — Фуксия... А, ты об этом...       На секунду Арс осекся, но после хитро улыбнулся и присел прямо напротив него. — Может, если сходим куда-нибудь посидеть вместе, я расскажу. — Что ж, — явно заинтригованный, на мгновение призадумался Шастун, но почти сразу выдал: — Почему бы и нет? У меня все равно свободен весь оставшийся вечер. — Еще раз: как? Сине... Синта...? — Синестезия, — повторил Попов. — Нейрологический... — Не, не, повторять не надо. Эту часть я понял, — махнул рукой Антон. — И ты, типа... Видишь звуки? — Ну, можно и так сказать, — пожал плечами Арс. — Благодаря этому я выучил о-очень много самых разных оттенков цветов. Чтобы легче было ориентироваться и их различать. — Интересное хобби. Можно сидеть и спорить с остальными, какой оттенок как называется и как выглядит, — хмыкнул Шастун; Арс усмехнулся в ответ. — А как выглядят цвета? — О, знаешь... Сложно объяснить... Беззвучный салют, возможно? Или, хм... Это похоже на линии, которые остаются на фотографиях при долгой выдержке. Только в настоящем времени, вокруг, везде. Описать точнее не получится, но отдаленно, очень отдаленно — да, похоже. Выдержка. Антон чуть прищурился, откинувшись на спинку стула и призадумавшись над его словами. Не сводя взгляда с Арса, он вдруг с улыбкой говорит: — Как же ты, все-таки, чудной. — Знаю, — принимая это за комплимент, кивает Попов. И он чертовски прав: Шастуна его необычность поражает. И — возможно — самую малость тут же западает прямо в сердце. Арс, пускай и болтает без умолку, открытый, дружелюбный, — но о синестезии говорит редко. Не потому что стесняется, стыдится или скрывает; просто большую часть жизни он считал это неотъемлемой частью восприятия окружающей среды абсолютно всех вокруг. И ему до сих пор дико было представить мир без этих цветных линий, подсвечивающих каждый звук, который доносился до его слуха: будто то чужой голос, музыка или звуки природы. У Попова есть любимые исполнители, мелодия чьих песен отдает красным, почти малиновым, — теплым звуком. Стук дождя по стеклу отзывается в нем размеренными голубыми, бледно-васильковыми всполыхами вокруг. А проезжающий мимо поезд — нефритовыми помехами. И голос каждого, абсолютно каждого человека имеет свой уникальный цвет и — даже более, — свой собственный оттенок, который порой кажется Арсу ореолом, описывающим настоящее нутро этого человека. Воля, вот, например, практически светится синим — такой королевский, цвет роял; почти цвет ночного неба, усыпанного кучей звезд. Позов — фиолетовый, лавандовый, такой легкий, мягкий цвет, что, глядя на него, аж на душе становится теплее. Матвиенко — желто-зеленый, переливается, чуть искрит на свету, создавая легкую дымку вокруг. А цвет Шастуна Попову понравился сразу. Он, говоря по-честному, и подошел к нему впервые только из-за этого. Цвет у него необычный. Такой мягкий, пастельный — и вместе с тем яркий, выразительный; что хочешь, не хочешь — а притягивает извне, заставляет глядеть завороженно, не отрываясь. И Арсений не сопротивляется: идет, куда его ведет, останавливаясь у высокого, тощего парня с глазами, как у ребенка — озорными, широко-раскрытыми, дружелюбными, улыбчивыми. И сам улыбается. Не может не улыбаться. Антон — без преувеличений — красками играет. Голос его тянется бледно-желтым, грушевым, переливается ванильными нотками, но стоит Шастуну голос повысить, вобрав в себя больше эмоций — и тут же вспыхивает ярко светящим прямо в глаза солнцем, становится ядрено-лимонным. А смех у него вердепешевый, плавно переходящий с желтого в фисташковый, отдает таким оранжево-бежевым, а иногда буквально искрит оранжевыми, мандариновыми нотками. Арс смотрит завороженно — и с каждым разом влюбляется все сильнее. В сердце у него эти цвета, переливаясь, смешиваясь, создавая нечто новое, заполняют пустоту, о которой ровно до этого момента Попов и не подозревал. Антон будто открывает ему глаза на этот новый, куда красочнее и интересней, чем он думал, мир. Шастун и не подозревает, в каких красках видит его Арс. Представить себе не может, хоть и пытается; иногда, взглянув на него мимолетно, вспоминает об этом, отводит взгляд — и пытается придумать, какой какому звуку цвет подходит. Но так и останавливается на полу-мысли, мечтая дотронуться до этого необъятного хоть кончиками, хоть подушечками пальцев. Он Поповым восхищается; испытывает неподдельный восторг, стоит тому высказать хоть нечто новое, чего Шастун о нем еще не слышал, о чем не подозревал, о чем не догадывался и даже подумать не мог. Арс для него — почти что целый, новый, неизведанный мир. И открывает бесчисленное количество дверей, иногда — очень редко, — давая возможность заглянуть в одну из них и попутешествовать по вселенным, которые живут все, до единой, на дне его голубых глаз. — А кто-нибудь еще из ребят знает о твоей синестезии? — невзначай спрашивает однажды Антон. — Да, — не подумав, отвечает Попов, а после запинается. — То есть, нет. Наверное. Я не знаю... — Это как? — Ну... — неуверенно пожимает плечами Арс. — Редко кто спрашивает, я и внимания-то не обращаю. — И никому даже не интересно, почему ты иногда людей называешь "хей, тот, коричневый, как брауни" или "лазурная дамочка цвета неба в ясный день, подождите-ка!"? Арсений широко улыбается, поднимая на Шастуна взгляд. — Да меня и так странным считают все, думаешь, это — самое удивительное? Поразмыслив, Антон усмехается и неопределенно качает головой. — Ну хрен с ним. Знаешь, надо будет как-нибудь строить вечер просвещения в синестезийскую область жизни Арсения Попова... — Думаешь? — вопросительно изогнул бровь Арс. — Ты можешь предложить мне абсолютно любой вечер, но выбираешь такой? Что ж, у всех свои вкусы... И какую именно область этого феномена тебе интересно будет узнать получше? — Да любую, — махает рукой Шастун. — Мне вообще интересно слушать все, о чем ты говоришь. — Мелочь, а приятно, — улыбаясь, комментирует Попов и тем самым не дает ему договорить. На мгновение наступает неловкая пауза, которую быстро нарушает Антон. — Можно просто погулять, поболтать о том, о сем... И я бы иногда внезапно влетал в разговор с неожиданным вопросом, а какого цвета мяуканье кошек?! Я их только слышу, а было бы круто увидеть. Ну, хотя бы у себя в голове представить. Арс хитро прищуривается, внимательно рассматривая Шастуна и маячивший вокруг него вихрь из тонких линий цвета заварного крема. — Если это свидание, я не против начать его прямо сейчас. — разводит руками в стороны Попов. — Может, позже мы дойдем и до мяуканья кошек, но пока могу сказать одно: твой голос безумно красивого цвета. Никогда такой палитры цветового разнообразия от одного и того же человека не видел. Антон неловко улыбается; такого разнообразия бушующих внутри него эмоций, отдающихся ощущением сказки и фантастичности происходящего где-то на поверхности, он тоже в жизни еще ни разу не испытывал. Зато почти наверняка знал, что, раскрашивая свой мир, Арса бы покрасил в красный — страстный, яркий цвет жизни, радости, энергии, силы и любви.