Аконит

Брачные обычаи существ сложны и разнообразны настолько, насколько разнятся их виды. Множество традиций, прямо противоположных друг другу. Козлороги, к примеру, полиаморны и считают супружеские узы глупой шуткой, искринне веря, что чувства подобны ветру и громму — бьют молнией в голову и улетают прочь, едва почуешь их в воздухе. А потрашители — совсем другое дело. К выбору партнера волки подходят серьёзно, без спешки и со всей присущей породе чуткостью. Важна и внешность, и запах, и нрав, образ мысли, даже специфические повадки! Зверь не уймется, пока не удостовериться на двести десять из ста возможных процентов. Но если уж нашёл того самого, свою пару, то будет бороться за счастье до последнего вздоха. Красивые легенды о верности, лунной песне, пролитой невинной крови и уснувших вечным сном у чужого порога псах родились не на пустом месте. Эта — из моих любимых. Не так давно, в одном неприметном городе жил был добрый часовщик. И слыл он мастером своего дела, тихоней, а немногочисленные приятели считали его славным, хоть и странным малым. Звали парня Эдвардом Говардом Монро, но он представлялся, как просто «Эдди». И у Эдди был один мохнатый, маленький секрет. Больше всего на свете он любил свежую кровь на клыках и свист ветра между ушей, азарт охоты, мелодию хрупких костей, жар схватки и сладость победы. Но дух его был силен и жаждал мира. Тёплого пледа, кресла качалки и бокала дорого вина, в окружении занимательных антикварных вещей с богатой историей. И каждый день мужчины был сражением, безжалостной схваткой интеллекта и зверя, борьбой с воющим искушением, кошмарами, что сняться на яву, едва в поле зрения угодит чей-нибудь красный капюшон. Потрошителям простительно и понятно, и если бы у отца Эдварда, кто спросил, он бы ответил: «Конечно можно, сынок, дерзай. Против природы не попрёшь… Но только помни! Кости — лесу, сердце — другу, потроха — земле, мясо себе, либо семье. Так заведено. Так завещали предки.» В тот полдень небо затянули серые облака, сквозь сизую слякоть которых лишь едва-едва пробивалось тусклое, скучное солнце. Оно светило по привычке, как подмигивающая лампочка, готовая перегореть в любой момент. Осень, опавшие пожухлые листья, свежесть мокрой земли и зябкий ветерок, отчаянно скребущий тёплый свитер: «Ну, пусти, пусти меня погреться!» Тонкий нюх живо выцепил в нём эту острую нотку. Монро замер, стиснув обеими руками почтовый конверт, и привычно подавил желание схлынуть и ощутить мир во всем его многообразии. Но только акониту хватило и этого секундного колебания, чтобы увидит истинное лицо существа. Кровавые огни в очах и пасть острых, вечно оскаленных в жажде клыков. Он возник из ниоткуда, тихо и неотвратимо, что сама смерть. «Как так то?! Я же ничего не сделал!» — простенал про себя потрашитель, глядя в пустые провалы глазниц, обтянутого кожей черепа. — Где она?! — поясницу прострелило так, что искры полыхнули. На секунду Эдди оглох и ослеп, остались лишь мертвая хватка на груди и жар стальных мышц, придавивший к ступеням собственного крыльца. «Вот так я и умру. Гримм из сказок снесёт мне голову с плеч», — и что-то сварливо проурчало внутри, рокочущим голосом совести: «Есть за что, Эдди, есть за что». В юности Монро не любил старинные предания, не ценил время, да и тихоней не был, ох, отнюдь! И Гримм, насквозь пропавший аконитом, с адским дымом под веками знал правду лучше самого мужчины. «Бывших потрошителей не бывает. А изнанка твоего черепа, Эдвард Говард Монро, смердит гнилой кровью и трупами. Скольких отведало твоё ненасытное чрево?» Время пришло и сегодня оно за тобой. — Где она?! Где девочка?! Куда ты её дел, где Робин?! — миг за мигом, и сердце готовое застыть на век всё так же шустро билось, гоняя по венам чистый адреналин. — Я не знаю! Не знаю! О чём ты?! — затравленно пролепетал волк, прижав уши к холке и хвост к животу — если б был. А потом распахнул судорожно зажмуренные веки и увидел, что у смерти было лицо. Симпатичное, мужское, гладковыбритое. С высокими скулами, бледными розовыми губами и ртутно-голубыми глазами, оттенка осеннего неба. Или ранней весны? — Вы арестованы за похищение! — заходили желваки на челюсти и он отчётливо различил, как скрипнули зубы Гримма. «Так юн?!» — вдруг открыл для себя потрошитель и, втянув воздух глубже, различил молодого мужчину, человека. Пот, злость, химическую свежесть дезодоранта и одеколон. За пугающей остротой яда скрывался обычный парень. Настолько простой, что принюхавшись больше, Эдди ощутил знакомый до последней нотки голод и впился взглядом в венку, бьющуюся на сильной, стройной шее. Жилы и мясо, сочное, чистое… Мужчина был здоров, не курил и не злоупотреблял алкоголем. За спиной защелкнулись наручники: оба они теперь играли по правилам, известным каждому. Гримм делает вид, что верит, будто пара браслетов сдержит потрошителя, а тот ему старательно подыгрывает, чтоб не дай бог, напарник-детектив чего не заподозрил. Он и вызванный ими патруль. В стародавние времена все ликантропы держались стаями, чтобы защищаться, охотиться и продолжать род было проще. В такой общине все было общим — территория, вещи, враги. Альфа направлял остальных, беты охотились, омеги присматривали за детёнышами и домашним очагом. Чем дальше прогресс уводил от первобытного сторя, тем очевиднее становилось, что волк вынужден выбирать — выть на луну вместе с братьями, либо встать на ноги и пойти дальше, как человек. Но как бы там ни было, а какая-то часть, парой большая, звала в лес, в стаю. К костру, возне щенков, омежьим песням по весне, и братскому валянию в грязи — щёлкать пастью у чужого уха под визги и смех, а затем бежать, бежать, бежать, пока сердце не выпрыгнет из рёбер и не покататься по влажной зелени луга. Голос из тех времен велел одиночке порвать чужаков. Броситься, выдрать глотки, вывернуть кости, распахнуть наружи хребты, чтоб знали. Издалека видели, чей это сад. Хищника. Эдварда Монро. И сюда нельзя просто прийти и пошариться! Взять прадедушкин бархатный сюртук XIX века и встряхнуть, как половую тряпку под гогот коллег, что запальчиво покрутят пальцем у виска. Зря. Зря вы всё это затеяли — потоптаться в доме потрашителя, разворишив его нутро. Ему ведь тоже ничего не стоит покопаться у вас внутри, прямо в парных кишках. Монро утешал себя мыслью, что когда все уйдут — гримм останется. И они продолжат с того момента, на котором остановились, уж Эдди-то точно! И всё ему припомнит, этой твари, всё… Насадит его оторванную башку на ближайший фонарный столб и развесит органы рождественскими гирляндами у порога! Чтоб поблескивали, красиво переливаясь венозно-красным, тёмным багрянцем, таким сладким, таким солёными и медным, свеженьким… Сделать бы баварские колбаски, до потушить с капустой на медленном огне. Объедение! Пытка длилась полчаса. Какой-то офицер, из рядовых, в синей форме, с хроническим гастритом и неистрибимой любовью к дешёвым пончикам с заправки, обливаясь потом в три ручья, задавал дежурные вопросы: «Где были.? Кто может подтвердить?.. Знакомы ли с девочкой?..» Фотография щенка ударила по темечку молотом. Пропал ребёнок. «Какой идиот оденет на детёныша фалунский красный?!» Инстинкты велят прятать и защищать. Маскировочные цвета: бежевый, бурый, серый, мокрого асфальта или вовсе камуфляж. Неприметные запахи луговых трав и резкий, чтоб дух вышибло с первого вздоха — стаи, главы семьи, сильнейшего члена. Чтоб знали, кто будет искать и с кем придётся иметь дело. Милая, маленькая малышка с голубыми глазами и пухлыми, румяными щечками была человеком. И задним умом потрашителю легко удалось сложить два и два: «Нападение в парке, похищение, тот самый парень у опушки портлэндского запаведника, который печёт лучшие пироги с печенью в округе. Их нельзя пробовать.» Начинается всё всегда с малого, больше свёклы в рационе, немного глубиной крови на тощак, пару свиных острых ребрышек, а потом нате вам — похищенные девочки в красных шапочках. И гримм стучится в дверь. — Ник, что мы здесь делаем? — изумленно, настойчиво повторяет чернокожий детектив. Они внутри логова, а он в хромированной клетке с мигалками и может только наблюдать и слушать. Гримм мечется — черты лица смазываются, сереют, проявляя хищную суть. Белки наливаются тьмой адской бездны, сама преисподняя ярится в глубине зрачков. Негодует. Ищейка, взявший след. И, о, оборотень знает это чувство: горечь на корне языка, когда загнанная добыча в последний миг уходит из-под когтей! — Я знаю, что это он! — Доказательства?! — Я… — и вновь надевает маску уставшего, милого парня. Растрепавшиеся каштаные волосы и поникшие плечи, — Я не знаю, Хэнк, я был уверен. Эдди ждал, когда же смерть снова покажет свой пропахший аконитом череп? Снимет капюшон? Но браслеты с рук стащил человек. — Не уезжайте пока из города, — и лишь тут повеяло могильным хладом вдоль загривка. До скулежа, вдавив поглубже в свежевзрытый дёрн. Гримм вернётся. Сегодня, без значка. *** Полицейские провели обыск с профессиональной аккуратностью. Никто не тронул коллекцию немецкого фарфора и статуэток танцовщиц из муранского стекла на верхней полке серванта. Сюртук аккуратно повесили на плечики обратно в шкаф. Дубовый, можно было бы подумать, что всю мебель в доме изготовили на заказ — в один год и один и тот же резчик, мастер своего дела, но то правда лишь отчасти. Это приданное бабушки по маминой линии — творение её дядюшки, Чарльза, вдохновленного лёгкой, светлой непосредственностью любимой племянницы. Дом дышал этим тёплым чувством семейного уюта. Чистота, порядок, кованые подсвечники и рамки старинных фотографий над камином, книжные полки, на которых никогда не скапливалась пыль. Глубокое кресло стояло боком, чтоб на журнальный столик падал и солнечный свет и живые тени кленовых листьев, а вытянешь ноги к огню — ступни потонут в мягком ворсе кремового ковра. Монро спустился в винный погреб, насмешливо фыркнув — скрипящие ступени и каменная плитка впитали запахи десятка чужаков! Аккуратно вытащил Chateau Grand-Puy-Lacoste 2002 года, красное, сухое — бокальчик каберне совиньон и мерло к пятому тому Марка Твена. Успокоить расшатавшиеся нервишки. Лунная соната мягко легла на патефон в гостиной, и полилась, сливаясь с шорохом центрального парка в далеке и шелестом страниц. Монро гладил волка по шерсти, баюкая и утешая. Ему на смену, как обычно явилась совесть, в образе маленькой голубоглазой крошки. Может быть, ей тоже нравились приключения Тома Сойера? Может быть, став чуть старше, её уши смогли бы оценить дар Людвига ван Бетховена? Такая маленькая, беззащитная девочка будет звать родителей и плакать в логове страшного, одичавшего чудища, в тёмном, сыром подвале и давиться каким-нибудь жирным залевным гусем. «Ты мог бы её спасти. Вмешаться. Быть человеком, Эдди! Не бездушной хищной тварью, а джентльменом. Спаси ребёнка. Спаси ребёнка!» Сглотнув тихое ворчанье, часовщик перевернул сотую страницу, поправил на переносице сползшие очки-полумесяцы и залпом допил бокал, не различная вкуса. Этот — за упокой. «Я ничем не могу помочь, не нарушив закон.» *** Ника штормило, как с дичайшего похмелья. То тут, то там глючилась несусветная дичь, а эмоциональные качели кидали хуже, чем Джульетту в пмс. В её самые худшие дни. Он словно снова стал гормонально неуравновешенным подростком. И как тогда — терял близкого человека. Попытка с головой нырнуть в расследование увенчались грандиозным провалом. Чутье, работавшее без осечек, сбоило, как замагниченный компас! «Дьявол. Дьявол! Чёрт, да чтоб вас всех!!!» — трижды долбанув рукой по рулю, наконец, отвлёкся от часотки в костяшках. На боль в отбитой ладони. «Давай, горячий парень, вдох-выдох-вдох», — тон инструктора из академии. Тётя Мари велела доверять инстинктам. И стоило пойти у них на поводу — он подарил ублюдку лишний час свободы! Видение останков несчастной студентки отчётливо предстало пред внутренним взором и к горлу подкатила тошнота. Гнев. Жалость. Бессилие. Слишком много личного, Беркхард. Мы копы, а не рыцари в сияющих доспехах. «Что бы ты решил, если бы не видел… всякого?» — сказки о вошебстве и оборотнях привлекательно звучат в контексте жанра фэнтези. Никак не в сочетании: «ещё немного хорора в твою гребанную биографию, Николас». Итак, мужчина, белый. Тридцать восемь — сорок пять лет, рост — метр девяносто, спортивное телосложение. Одиночка, живёт рядом с парком. И очевидно, любит антиквариат и часы. Напольные, настенные, старинные, с кукушкой, коллекция карманных и наручных, даже инструменты для ремонта есть! Настоящий маньяк, но совсем не в той области. Как сказал Хэнк: «За придурь не сажают. А вот за нападение на мирных граждан, проверяющих почту — очень даже.» Ладно, в глазах коллег я долбоеб. Но для гримма? Того, кто видит истинный облик существ? Если ты не в чём не виноват, зачем бежать от полицейского? Нет, этот Монро сразу понял, что Ник не внутренний двор рассматривал. Ему есть что скрывать и помимо клыкастой внешности. Вопрос — «что именно?» *** Джульетта, вернувшись со смены в шесть приготовила ужин, как её боифренд и просил: «Спагетти балоньезе и тот салат с руколой». Она накрыла в девять, зная, что Ник возвращается позже. Взяла дорогое вино, купленное специально к пасте. Села за стол, стала ждать. Когда еда на тарелках остыла, сбросила сообщение и ушла в гостиную с бокалом бордо. По TV показывали «Доктора Хауса». Досмотрев серию, Джульетта позвонила. Он сбросил. На следующие два вызова ответил коротким смс: «Похищение. Есть зацепка. Люблю, целую, не жди.» В одиннадцать Джульетта попыталась уснуть, зарывшись носом в его подушку. Её парень был самым лучшим на свете: добрым, сильным, отважным. И таким… романтиком, вы бы знали! Но чем дольше они были вместе, тем больше казалось, что он не только её. Ника приходилось делить со всем злом этого мира. *** — Знаешь, почему я не выхожу из дома после десяти? — Потому что всегда берёшь пива с запасом? — Нет, темнеет. Когда темнеет, хочется взять каждого хмурого типа в кожанке. Зачитать права и увести в участок, чтоб знал. И не замышлял никакой гадости и… В общем, паранойя. — Хэнк. Это я ношу черную кожанку, спи спокойно. — Иди ты, Беркхард. Почему-то он вышел из машины за полквартала до дома подозреваемого и оставшийся путь проделал пешком, низко надвинув капюшон на глаза и глубже вытягивая воздух в лёгкие. Влажные листья не шуршали под толстой резиной подошвы. Он держался в тени, ближе к парку, зловещему в густых сумерках, разбавленных жёлтым светом фонарей и бледным диском луны. Монро не спал. Его ссутуленный силуэт темнел на фоне гостиной и светло-зелёных штор. Детектив вглядывался в часовщика, увлечённо копающегося в механизме, долго и пристально, надеясь найти что-то, что заставило думать, будто парень способен на зверское убийство. Ник вздрогнул, ощутив вибрацию в кармане. Онемевшие от холода пальцы вытянули смартфон — с экрана тепло улыбалась Джульетта. «Джульетта! Как я мог забыть?!» — При мысли о ужине, за которым он собирался сделать предложение, заурчал живот и старой раной разнылась совесть. «Мог бы и позвонить, предупредить заранее, она же ждала, наверняка устала! И сейчас волнуется, пока ты здесь шляешься черте где, карауля черте что под чужими окнами!» Голоса в голове — неважно будь то совесть, нервы или здравый смысл — Беркхард наловчился затыкать ещё в начале полицейской карьеры. Лаконичным и безотказным: «Пропала девочка». Палец не дрогнул сбросить звонок. Скинув капюшон и поправив по привычке значок на поясе джинс (чтоб не мешался при беге, болтаясь на цепочке туда-сюда), мужчина шагнул во мрак улицы… Подозреваемый исчез из виду, пока Беркхард копался в телефоне. Замечательно. Супер! Мог и бы с подружкой поболтать, агент 007 доморощенный. «Выдохни. Он просто часовщик, откуда ему вообще знать, что кто-то будет стоять и следить за его окнами в полночь? Бред же.» Легко перемахнув через калитку, детектив осмотрелся и выцепил краем глаза размытую тень. «Вышел подышать свежим воздухом на задний дворик, да? Ну, самое время», — снятый с предохранителя глок сам напрасился в руку. «Я близко, Робин», — думал он, бесшумно подбираясь к преступнику. «Я идиот. Просто двинулся. Вконец укурился, вашу мать!» — притаившись за стенкой с пушкой на перевес, детектив Портлэнда пялился на ссущего на забор сороколетнего мужика и пытался найти объяснение. Какой-то разумный довод, да хоть что-то! «Для деменции рановато… Может лунатит?» — тяжко вздохнув, мужчина вернул оружие обратно в кобуру и потёр гудящие виски. «Надо поспать. Хорошенько выспаться и выкинуть всё это дерьмо из головы. Может сходить к врачу, провериться. Рак — наследственное заболевание? Может вызвать галлюцинации?» — думать о чём-то подобном было неприятно. Усталость, хронический недосып и нервное истощение физически ощутимыми волнами напирали на плечи, угрожая вбить в аккуратненький газончик. «Интересно, в участке есть байка про Фредди-неудачника, откинувшегося на лужайке у ссаного забора? Что-то такое точно долж…» — додумать до конца он не успел. За миг до звона волосы на затылке стали дыбом, чуйка взвыла не своим голосом: «Лежать!» — но вымотанное тело и присловутое, обывательское: «Что-о-о?..» — могли бы стоить гримму жизни. Ни выхватить пистолет, ни испугаться толком — ничего. Его на скорости вдавило живой массой в землю: жалобно хрустнули ребра, петарду взорвало под веками… Распахнуть их пошире было дурной идией — сантиметровые клыки оскалены у самого носа. «Собака? У собак из пасти несёт отнюдь не орбитом», — нет, это не добирман и не питбуль. Руки прижаты мёртвой хваткой по бокам — ствол не выхватить, да даже если б смог — не помогло. У существа была жуткая морда, кровавые, фосфорицирующие радужки под низкими кустистыми бровями и набор мечты дантиста в челюсти. Белые, большие, острые звериные клыки, слюна с которых падала Нику на втянутую в плечи шею. Хорошо. Теперь он проникся ситуацией. Осенний холод впитывался в кости, а они застыли в одной позе, казалось, не дыша. — Давай лучше в постель? — Ник извращенцем не был и, несмотря на хриплый голос, перспективы его совсем не возбуждали. Но молча лежать распластанным под хищной тварью? Сдали нервы. *** Представляя их следующую встречу, Эдди рассчитывал на что угодно. Топор, мачете, арбалет, да даже пулемёт, как в дешёвых боевиках! Он готовился. Морально и физически — собрал и почистил кольт «Уокер» 1851 года выпуска. Старинный, но исправно реставрируемый и более чем рабочий. Достал поддельные документы, на случай если придётся в спешке переезжать, заметая следы. От одной лишь мысли, что нужно оставить налаженный быт, семейные реликвии, что Эдвард свозил в свой дом годами, потихоньку убеждаясь в собственной надёжности — наворачивались слёзы. «Будь проклят весь род гриммов, всеми сущими клятиями! И чтоб ни один твой потомок, не жил в согласии с судьбой! И чтоб каждый предок не упокоился с миром! Да станет земля тебе пудом соли, воздух отравой, вода — песком! Коль женщина — роди юродивого, коль мужчина подохнуть тебе бездетным! Изыди, нежить, изыди гниль. Коль не хочешь, чтобы рот мой выловил быль!» — повторив присказку и сплюнув за плечо трижды, Монро рассыпал соль у порога и только тогда, наконец, выдохнул, в спокойствии взявшись готовить ужин. Тушеные овощи в сливочном соусе и перловая каша. «Не сработало», — он расслышал мягкую поступь, точно в полночь, и потихоньку, мучимый сомнениями и страхами, схватил первый попавшийся под руку механизм и отвёртку. Дёрнул нитку у торшера и стал ждать, перебирая воспоминания о бурной молодости, свои успехи на арене, в колледже, и жизнь в стае, в Лондоне. Мелко дрожали руки, подгибались колени, а в голову лезли всякие… «Гриммы могут превращаться в беспилотный туман. Их дыхание ядовито. Даже если завалишь гримма — жить тебе осталось недолго, потому что его последний взгляд — проклятье, сулящие жуткую и мучительную смерть.» Мужчина встал точно через дорогу и уставился на несчастного потрошителя. Стоял и смотрел неотрывно. А Эдди, молчок, знай себе тычет отвёрткой в зубчатое колёсико, словно так и надо, да, нет-нет, а глянет в ответ. Кольт смирно лежал на тумбочке. Размеренно тикали часы в коридоре, пахло домом и съеденным на десерт тирамису. Жуткий силуэт в том конце улицы переминался с ноги на ногу, дрожа от холода, а после вовсе вытащил смартфон из заднего кармана. И не смотрел он на Монро. Ждёт, наверное, пока его заберёт друг или подруга на машине, а притаился — кто ж ночью, в одиночку шатаясь по парку, станет шуметь? Встряхнувшись, Эдвард отложил свою маскировку на подоконник и с самоироний фыркнул: «Ну, надо же! Навоображал себе невесть что. Детектив может и вовсе не был никаким гриммом. Ну, почудился чёрный дым и череп, поступающий сквозь кожу… Так мало ли какие ещё существа на свете водятся?! Шарлотта, вон, как схлынет, — смертопряд с жалом, торчащим из глотки! Гриммы все того, сто лет назад повымерли. Прабабка, небось, с последним дело имела. Бедненькая, мир её праху.» Успокоившись, потрошитель накинул на плечи куртку и вышел во двор — справить естественную нужду и совершить каждодневный ритуал. В свете последних событий — несчастное детя — обозначить свою территорию уже не просто прихоть природы, а вопрос выживания. Хочешь охотиться, любитель пирогов с печенью? Да, пожалуйста, сколько в брюхо влезет! Но так, будь добор, чтоб в моём доме не шарились копы! Иначе… Щёлк? Это затвор пистолета?! Не меть он сейчас забор — напрудил бы в штаны. Дальнейшее в пямяти отпечатплась одним слитным кадром — схлынуть, вернуться в логово, напасть из засады. И только вдавив безоружного, беспомощного гримма в изумрудный газон лужайки, Эдди остановился. Чуя чужой ужас, слыша, как запалашенно колотится юное сердце и видя затравленный взгляд — чистое летнее небо, ярко голубое в свете полной луны. Аконит пах остро и вкусно, маняще, из самого детства. Тогда-то малыш Эдди и додумался попробовать его на зуб. Быть может, это обещание жгучей боли, выворачивающей внутренности, и заставило хищника замереть в считаном дюйме от цели? Обратиться к голосу разума, спеленутому инстинктами? — Давай лучше в постель? — просипел мальчишка и какая-то лихая обреченность, присущая дерзким и молодым ударила больнее, чем могли бы мольба или плач. «Давай, блять, не тяни уж. Твоя взяла, потрашитель!» — смолчал он и устало прикрыл веки, напряжённо выжидая приговор. «Чёрт с ним! Я не убийца!» — проорал про себя Монро, ощутив удушливую тошноту, однажды отнятой невинной жизни, могильным камнем висящую на шее. Только не так, только не снова! Скорее всего, он ещё пожалеет. Возможно, это самая страшная ошибка в истории. Но потрошитель встал, отряхнул штаны и подал гримму руку. — Эдди Монро. Как-то мы не с того начали, а? Пиво будешь? — Ник Беркхард. Не откажусь.