не секс искусство

      Знаете ли вы, что такое влюблённость? Когда первое время на стенку лезешь, внутренности все скручивает, с ума сходишь, а потом тебя отпускает потихоньку. Любовь в точности наоборот проявляется. Сначала вроде как легко справляешься с разлукой тяжёлой, но потом даже не на стенку лезешь — на потолок, кусаешь локти, воешь, подобно волку.       Слава не любит. Он не влюблён — болен серьёзно, зависим, как никогда не был зависимым от сигарет или чего-нибудь ещё, потому что всю ту хуйню, что происходит с ним, нельзя никак иначе объяснить. Потому что слишком долго, слишком муторно и больно, слишком… слишком. Все чувства скопом наваливаются, их тоже слишком, и Слава не выдерживает этого перенасыщения, ведь за раз в его жизни, кажется, не было стольких противоречий внутренних, как сейчас, которые режут на живую, нещадно так и тягуче-медленно разрывают на мелкие кусочки, не оставляя ничего после.       Ничего, кроме образа, отпечатанного под веками нарочно, чтобы не спастись было и с глазами закрытыми, чтобы ясно было: бежать поздно, да и некуда. Образ этот тёк давно по венам вместе с кровью багряной, или же вовсе вместо неё. Настолько глубоко, безысходно и горько.       Глаза твои голубые вижу вместо темноты вокруг.       Такие разные: то хрустально-чистые, как вода из родника — такие же холодные; то потемневшие, когда зрачки расширены и донельзя внимательны, словно не дающие права на ошибку или, наоборот, выжидающие её. Каждый взгляд ожогом на коже остаётся, как от раскалённого металла или льда.       Слава не помнит даже, когда в последний раз не чувствовал себя клеймом сплошным. «В предыдущей жизни», — сказать хочется, и это будет правдой, если учитывать, что предыдущей жизнью считать можно то время, когда не было Мирона так непозволительно близко, на расстоянии вытянутой руки. Нет, ближе. Гораздо-гораздо ближе. Кожа к коже, сливающимися вдохами. Когда не было ощущения единого целого. Когда всё под контролем было, а не по пизде шло. Неужели раньше действительно вздёрнуться не хотелось от одного упоминания имени?

***

      Всё началось у них как-то странно, а воспоминания сохранились, будто туманом окутанные. Помнится только, что встретились они в семнашке, оба подвыпившие и с блеском в глазах. Слава выдал что-то незамысловато-едкое при приветствии тогда в своей привычной манере, а получил лишь снисходительный жидовский взгляд в ответ, так и говорящий в лоб: «Не стоишь ты, Славик, даже шнурков на моих кроссах, начищенных до охуительного блеска».       А Слава действительно не стоил и жил с этим пониманием очевидного уже с момента, когда рэпом начал заниматься-то только после того, как вдохновился неким Оксимироном из интернета. Не стоил, даже победив всухую пять-ноль у этого самого Оксимирона — блядской музы из прошлого. И находясь в тот вечер рядом с ним в тесном баре, был не рядом вовсе, а где-то вдалеке, по-прежнему смотря на него, как на божество недосягаемое. Оттого и не стоил его ебучих шнурков.       Бесился жутко внутри, челюсти сжимал до боли, снаружи же — язвительный стёб выпускал и кривую ухмылку. Он соответствовал образу шута, коим в глазах Мирона и был. Мирон, в свою очередь, тоже соответствовал и весь из себя был прямым синонимом к слову «недостижимость» в глазах Славы.       Обоих всё устраивало, впрочем-то, если бы ещё прахом это «всё» не пошло, стоило только Славе тогда спиртного пригубить побольше и на кой-то чёрт с кулаками полезть выяснять отношения. Не совсем с кулаками, конечно, но с откровенными заскоками на скорую потасовку. Толкнул Мирона пару раз в плечо, говоря при этом что-то не особо связанное про напущенное высокомерие, ебучих евреев и его рожу бесящую. Этого хватило, чтобы заставить ребят поблизости засуетиться. Кто-то перехватил Славу поперёк торса, оттягивая назад, кто-то матерился грязно, жалуясь на то, что они как дети малые ведут себя.       Такие лишние и ненужные все вокруг были, что даже внимание на них не акцентировалось — всё оно с избытком было посвящено лишь одному-единственному человеку, стоящему всё с тем же непроницаемым лицом. Камень. Даже бровью не повёл, жидяра. Ладонью махнул небрежно так, изрёк неоспоримое: «Спокойно, пацаны, мы выйдем покурить». И все рассосались вблизи них, будто по приказу, будто пешки его личные, только вслед крикнули скомканную просьбу хуйни не творить.       Будто это действительно было возможно, когда ты связываешься с Окси.       — Что тебе надо от меня, Гнойный? — как только они оказываются на улице наедине, со вздохом спрашивает таким, будто бы одно только нахождение Славы от него на расстоянии ближе, чем один километр, удручает.       — А че, привык уже, что все от тебя дохуя требуют, да?       Мирон склоняет голову слегка вбок, разглядывает несуразную длинную фигуру, неровно стоящую на ногах. Вскользь, незаинтересованно и поверхностно. Также поверхностно, как и Славку он изучил перед баттлом.       — Да, — ещё раз вздыхает, доставая сигареты из кармана бомбера, уже слишком тонкого для нынешней питерской, зябкой погоды. — Привык. Ты придашь этому разговору конкретики или?..       — О, как я только мог забыть! — Слава театрально хватается за сердце и пару раз цокает языком. — На Ваше Величество же и повыёбываться без конкретики нельзя. Вы уж, Мирон Яныч, простите меня за допущенную оплошность, — и поклоняется низко так, по-клоунски, прямо до асфальта сырого.       С минуту они молчат. Окси тушит сигарету, не скуренную и наполовину даже, и делает несколько шагов ко входу в «1703», видимо, в тишине принимая для себя решение: тратить время своё драгоценное он на такую персону не будет.       Слава останавливает его на полпути, толкая назад. Запястья его вмиг оказываются перехваченными. Он даже удивиться успевает, откуда у жида такая хватка цепкая, что ещё чуть-чуть и хруст бы послышался.       — Поумерь свой пыл, Гнойный. Руки при себе держи, — сухо, но не без сквозящего раздражения в голосе. Отпихивает от себя громоздкое тело, увеличивая дистанцию. В глаза заглядывает, как стеклом режет — пронзительно дохуя, как только он и может.       — У меня имя есть, прикинь, да? Или страшно имя того, кто тебя выебал прилюдно на сухую? Империя пала, блять, а ты всё не прекращаешь из себя строить что-то. И, что, пардон? Тебе ли про руки пиздеть?       Славе самому смешно от тех слов, что с уст потоком срываются. Они такие бессмысленные, абсурдом пропитанные, ведь не за что ему больше зацепиться, кроме как за баттл, который связывал их судьбы, который выделял Славу хоть как-то, на время вызвав интерес. Да, временно, да, он всё ещё пылью был. Голубая кровь и человек, якобы пивший мочу из кроссовки. Тандем, блять.       В глазах напротив что-то отдалённое на заинтересованность проскальзывает, а Славу лишь от этой видимости будто кипятком ошпаривает. Да-да-да, блять, да, прям как на баттле смотри на меня. Чтобы накрывало похлеще любого алкоголя. Чтобы словно током изнутри прошибало.       Мирон вскидывает бровь, уголки губ приподнимает, смотрит в упор. Завораживает, скотина. Как в предыдущий раз, там, среди толпы завораживал и взгляд к себе приковывал.       — Слава-Слава.       Обманчиво мягкая интонация обескураживает. Он кладёт ладонь на Славино плечо, чуть сжимая его и ведя к шее плавно. Не разрывает зрительного контакта. А Славе так по-странному хорошо становится, потому что опять жид хуйню вытворяет, одному ему понятную, со своей этой тактильностью, пускающей холодок под коленки. И он не шевелится, подпуская к оголённой коже прохладную ладонь, точно питона. Захочет — свернёт шею мгновенно, захочет — лишь попугает играючи.       Большой палец очерчивает кадык, несильно нажимая на него. Слава сглатывает и отстраняется немного.       — Всё такой же бойкий и ласковый. И орган мой из глотки никак не вытащишь.       Мирон шею обхватывает сильнее, не давая сдвинуться, проводит где-то по месту сонной артерии, и Слава понимает — сердце колотится так, словно он марафон бежит. Прикосновение растворяется. Нет больше чужой руки на шее, но от этого нихуя легче не становится, когда Мирон подбородок вздёргивает, по-особенному так, по-мироновски. Слава так сделает — будет похож на невротика обыкновенного.       — Привлекаешь внимание, задираешь, — озвучивает мысли вслух будто, ненароком, хотя по факту каждое слово контролирует, фильтруя. — Ты победил ведь, добился, чего хотел, и всё равно стоишь сейчас, затираешь про империю павшую. Никак не успокоишься. Что ещё хочешь?       Славе в горло будто Люголя налили, как в детстве, когда болел, и оно жжётся, а язык вяжет неимоверно. Он искренне понять не может, почему до сих пор в шнобель еврейский не врежет, а всё молчит и стоит неподвижно, как прикованный. Взор невольно падает на пухлые губы, всё ещё кривящиеся в ухмылке. Не такой, как у Славы, а в красивой ухмылке, чарующей.       Мирон хмыкает с тенью самодовольства. Ненавязчиво, вскользь языком проходится по верхней губе, и Слава практически прочувствовать может, как у него внутри струна натягивается. А ещё совершенно точно чувствует, что ёбнулся в тот момент, когда Окси взгляд глаза в глаза выдерживает с развязностью некоторой. Провоцирует.       — Что ещё хочешь, Слава? Сам-то знаешь?       — С-с-сука, — Слава шипит, приближается, зачем — не понимает, но руками обхватывает чужие плечи, напирая, пользуясь преимуществом очевидным в габаритах. Его как будто магнитом тянет против воли.       — Тише-тише, — то ли говорит почти беззвучно, то ли это у Славы так в ушах шумит, что не слышно ничего. Его за волосы отдёргивают, руку отталкивают. — Ты не знаешь, Слав, нихуя, почему так ударяет. Тогда и сейчас. Не знаешь.       — Я знаю, что ненавижу тебя.       — Хорошо.       Опять снисходительный взгляд, опять слова о том, что он ничего не знает, выбивают из колеи. Слава злится, Славе охуеть как жарко, хотя стоит он в одной толстовке на холоде, Слава первым отвести глаз не может от бездонных, холодных вежд, поэтому за него это делает Мирон.       — Я не связываюсь с неосознанностью, — говорит расплывчато, так, чтобы ничего не понятно было, если не захотеть вникнуть глубже. Отодвигается, расправляет плечи горделиво и возвращается в бар, Славу на улице одного оставляя.       Дальше началась карусель настоящая. Слава пил, от барной стойки не отходя практически, понижал градус, и удивительно было, что он всё ещё стоял на своих ногах, а не виснул на ком-то. Неосознанно ловил взгляды Мирона. Пусть они по разным сторонам бара были зачастую, его обжигало даже на таком расстоянии и отрезвляло будто мгновенно, затем, правда, ещё сильнее опьяняя.       Когда Слава себя поймал на том, что бесконтрольно облизывается, смачно так и по-блядски, на Мирона, а каждый ответный тяжёлый взгляд посылает импульсы ниже пояса, заставляя вздрагивать, стало не до шуток. Как будто раньше было, блять, до них. С евреями вообще не до шуток.       Он убеждал себя в том, что это алкогольное наваждение, что сейчас на любого посмотри — такая же реакция будет. Заглядывался специально на тёлочек вокруг с глубокими декольте, коих было немного, но каждая, замечающая внимание, считала должным подмигнуть или на пальчик локон намотать.       И нихуя.       Возвращается к пристальной паре глаз — в горле пересыхает, в жар бросает. А Окси сидит на одном из диванов вразвалочку, одну руку на спинку закинув, другой жестикулируя при разговоре со своими. Но наблюдает за Славой внимательно, теперь даже не отворачиваясь, а вот так, в открытую.       Проходит, кажется, целая вечность до того момента, как Мирон пожимает всем руки с дежурной улыбочкой и выходит из семнашки. Слава сдерживается, чтобы не посеменить в эту же секунду за ним, только потому, что залипает на эту охуительно ровную спину, исчезающую в дверях, ещё пару-тройку минут — в пустоту. Потом счёт за себя оплачивает и, накинув куртку, почти выпадает на улицу.       Ноги не гнутся совсем, точно деревянными становятся, когда он пересекает расстояние между ними, становясь рядом. Язык проглатывает, только моргает, смотрит и дышит шумно. Мирон немного разъезжается перед ним, но даже сейчас у него скулы красиво выделяются, желваки на них играют, и это какого-то чёрта так сексуально, что задохнуться хочется. Слава понимает: целоваться хочется пиздец. И склоняется над ним, хватает за шею, притягивая к себе.       — Ты в говно, Гнойный, в говнище просто, — выдыхает резко Мирон, перехватывает подбородок Славин, большой палец прижимает поперёк его губ, не позволяя стать ещё ближе. Но не отталкивает, только сам блестящими глазами изучающе гладит лицо напротив. — Как ты только ещё не в отрубе?       Слава усмехается с каплей истеричности. Действительно, лучше бы он был в отрубе сейчас, а не приоткрывал рот, обхватывая чужой палец губами, чувствуя, как всего колотит изнутри. То ли выражение лица Мирона не меняется ни капли, то ли это у него так всё плывет, что изменения визуально заметить нереально. Зато хватка на подбородке ощутимо сильнее становится, и Мирон сам пихает палец глубже, подушечкой оглаживая островатые клыки. Затем язык очерчивает, дёсны, и проталкивается ещё дальше.       У Славы ресницы дрожат, он еле на ногах стоит, хватаясь за бомбер, как за последнюю опору, ткань в ладонях сминает. Это самая пидорская хуйня, которую он когда-либо делал, но думать об этом потом будет. Сейчас его язык круговыми движениями обводит палец, чуть прикусывая кожу, когда сам он сосредотачивается на том, чтобы не пискнуть лишнего и глаза не закатить. — Это пиздец, — выпаливает, когда глотка освобождается, и теперь уже влажный палец обводит его губы. — Я хочу Оксимирона, охуеть можно.       Мирон даже не усмехается, как самодовольное мудло. Смотрит серьёзно, отступая на шаг, не говорит что-то ехидное. Вместо этого низким хриплым голосом:       — Это ещё не пиздец, поверь на слово, — а глаза горят, и в этот момент они цветом неба над головой, иссиня-чёрные словно. Достаёт пачку сигарет, открывает, жестом предлагая. — Займи свой рот, Слава. Пока что.       И Слава закуривает, даваясь дорогущим табаком, который в горле оседает, и терпит проходящую дрожь по всему телу.       Такси подъезжает к обочине вскоре, и они заваливаются в машину вдвоём, даже не обговаривая это, не перекидываясь взглядами. Слава в тишине принимает тот факт, что он сейчас едет в квартиру Оксимирона явно не для того, чтобы попить чай, завести светскую беседу среди ночи и мирно разойтись с первыми лучами солнца, поблагодарив друг друга за приятное времяпрепровождение. Он сдавленно смеётся с опрокинутой головой, как будто лучший панчлайн последнего десятилетия придумал.       Ладонь Мирона оказывается у него на коленке, медленно, по-хозяйски поднимаясь выше, к внутренней стороне бедра, и смех сходит на нет. Ебучее колесо фортуны и впечатанные буквы на пальцах, которые плывут перед глазами. Он сам плывёт, когда понимает: ещё немного, и к Мирону на колени полезет. Прям здесь.       — Бля-я-ять, — громко, на одном выдохе сквозь зубы цедит Слава. Упирается лбом в спинку водительского сидения и разводит ноги шире. Выдержка трещит по швам.       — Человеку нехорошо, домой нужно побыстрее бы. Если вы не хотите, конечно, чтобы его здесь стошнило, — бесстрастным голосом обращается к таксисту, и движение по ночной дороге значительно ускоряется.       А Славе честно похуй будет, если сейчас они разобьются на такой скорости. На всё похуй, пока ловкие пальцы больно сминают кожу, будто случайно касаются члена, тут же отстраняясь. Прошибает так, что приходится прикусывать костяшки, лишь бы не завыть. Мало, чертовски мало прикосновений через сраные спортивки.       Слава откидывается спиной назад и резко опускается чуть ниже, толкается членом в руку, одним только жестом о большем просит. Мирон тяжело вздыхает, будто на какое-то недоразумение реагирует, рукой сводит колени Славы вместе настойчиво.       — Ты ведь не будешь портить сидения в чужой машине и дотерпишь до дома, Слава? — с нажимом интересуется, а Слава на грани уже, ещё чуть-чуть — оседлает его бёдра в такси этом и заткнёт поцелуем.       Он словно опять подросток в пубертате, которому очень уж хочется трахнуться с красивой девчонкой из параллельного класса. Только сейчас ему под тридцатник, и сохнет он не по той девчонке с красивыми длинными волосами цвета осени, а по лысому мужику. Пиздец анекдот. В какой момент его жизнь под откос пошла только?       Слава держится всю оставшуюся дорогу, держится, пока они в лифте едут, глазами друг друга раздевая, но держаться, когда дверь в квартиру закрывается, отрезая их от всего социума, становится невозможно.       Они наедине остаются, и все внутренние демоны с радостью наружу выпрыгивают. Слава зажимает Мирона в ближайший угол, задевая плечом вешалку, мажет своими губами куда-то в район скулы в поисках чужих, натыкается на них лишь со второго раза. Сухие, обветренные, но такие нужные и желанные, что нутро сводит. Он стояком жмётся к торсу через слои одежды, показывая — вот что ты, сука, со мной делаешь. Нельзя так.       Его вновь за волосы хватают, как псину за поводок оттягивая от себя, и жарким дыханием по шее:       — Всё не как у людей. С порога, пиздец просто, разуйся хоть.       Славу злит нарочито небрежный тон, злит сдержанность показушная, когда у него у самого всё тело будто волнами сладкого напряжения окатывает, а горло пересыхает, вынуждая часто-часто сглатывать, только от мысли, что они сегодня трахаться будут, как в последний раз. Ну, лично Слава будет, потому что по этому непробиваемому ебальнику напротив нельзя сказать того же.       — Ты как сука недоступная. Оксана Фёдорова, блять, вся из себя.       Мирон с прищуром наблюдает за тем, какими раскоординированными движениями Слава от кроссовок избавляется, даже шнурки не развязывая. Ждёт, пока, наконец, куртка на вешалке рядом с его бомбером не оказывается, и, за локоть перехватив, к стене спиной толкает.       — А ты, Сонечка, как блядь последняя, которой и мармеладки-то никакой сейчас не нужно, чтобы отсосать. Тебя только в коленно-локтевую ставить и вытрахивать всю дурь, весь яд, глубоко и до звона в ушах.       Произносит на грани рыка прямо в губы, вплотную к лицу приближается — их носы сталкиваются, дыхание в единое сливается. Взглядом этим своим коронным я-тебя-нагну плавит, и у Славы по затылку мурашки бегают.       — Так вытрахай, — шепчет тихо, чтобы слышно было только на таком расстоянии, на котором они находятся, не дальше.       От Мирона аромат такой дурманящий исходит, пьянящий и терпкий, его вдыхать бесконечно хочется, находясь так близко-близко. Он словно обволакивает, погружает в истому, и Слава, подбирая в голове нужные ноты, которые такой пиздатый запах создали, всерьёз думает, что ему этим вечером подмешали в алкоголь что-то запрещённое.       — Это корица? — спрашивает и видит, как недоумение в глазах мелькает. Мирон хмурится, отстраняясь, Слава — за ним неосознанно, вновь дистанцию сокращает.       — Что?       — Чем пахнет? Корицей?       — Где пахнет, Гнойный?       Он до смешного озадаченным выглядит, плечо Славино опять к стенке пригвождает и в лицо всматривается так, будто тоже подозревает, что в нём есть что-то помимо бухла намешанного.       — Да блять, от тебя чем пахнет? Духи с корицей или с чем?       — С феромонами, от которых ты течешь, как сука, Слав. Какая корица нахуй?       И Слава бы поверил, что духи с феромонами, если бы не было это сказано с таким сарказмом откровенным. Куда легче объяснить его вожделение неконтролируемое, всё в башке путающее, парфюмом с какой-то добавкой.       — Ноты кедра, рома и мяты преобладающие, — немного помолчав, будто задумываясь, всё же отвечает Мирон. — Корица — слишком сладко.       — Ненавижу корицу.       — Поэтому и показалось, что я ей пахну?       Славе легче дышать становится, когда с его плеча ладонь пропадает вместе с ароматом не-корицы, по мозгам дающим. Новый удар под дых — усмешка Мирона искренняя. Нет, ему явно подмешали что-то, потому что нельзя так залипать.       А потом его в ванную отправляют безапелляционным тоном, шмотки дают и даже выделяют банное махровое полотенце. Вот как с Окси всё стерильно — ебля строго после принятия душа.       Ванная комната, кстати, реально как комната отдельная — такая же огромная, и Слава теряется в этом просторе, чувствуя себя некомфортно.       Душевая кабина и ванна, больше на джакузи смахивающая, отдельно расположены, над продолговатой тумбой с раковиной висит зеркало широкое с подсветкой, предназначенное, наверное, для того, чтобы Мирону дрочилось удобнее, вглядываясь на своё же отражение под разными углами с таким-то освещением. Всё сияет, неестественно блестит до ряби в глазах. Ощущение создаётся, что за десять минут до его прихода здесь драили всё до скрипа.       Слава как будто в пятизвёздочном отеле оказался, где снять номер на ночь стоит как его почка.       Он ебланом себя полным чувствует, когда, прежде чем натянуть на полувлажное тело врученную одежду, пытается уловить аромат на ней. Ни кедра, ни ненавистной корицы даже близко не чувствуется, лишь отдалённо обыкновенным порошком отдаёт. И размер в размер всё, на удивление, оказывается — обычная чёрная футболка, рассчитанная, видимо, как оверсайз, подходит как раз, спортивки тоже впору по длине. Будто к его появлению заранее подготовились и размерчик нужный завезли.       — А я уже был готов к голому животу и штанам по колено. Че, карлицы шмот на вырост покупают, мало ли вдруг в росте прибавят?       Слава после контрастного душа выходит даже более-менее отрезвевшим. Его Мирон встречает с бутылкой то ли коньяка, то ли виски в руках и проводит на кухню, которая тоже внушительных размеров, и зачем всё это одному только человеку — непонятно.       — Успеешь ещё с голым животом и штанами, до колен опущенных, побыть, не зря подготовился, — в голосе нет ничего похабного, он невозмутим, но в глазах черти танго отплясывают, и Слава чуть мимо стула не садится от сочетания услышанного и увиденного. — Это Ванины вещи.       — Не сомневаюсь, что у Рудбоя и щётка зубная есть, чтобы по утрам от вкуса твоей спермы избавляться.       Едкость сама выливается наружу по инерции. Есть левое полушарие, есть правое, и каждое за определённые процессы отвечает, так вот у Славы оба — за подъёбки Окси. Это бесконтрольно получается, когда ты несколько лет зациклен на человеке, как больной придурок.       Мирон хмурится, взгляд меняет, и Слава уже в этот момент язык свой прикусывает.       — Ты пиздеть, Гнойный, про мою семью не будешь. Зафиксируй.       Повисает молчание, и Слава думает, что всё испортил. Думает, насколько же разный уровень дружбы у него и у Мирона со своими. Слава никогда бы не заткнул никого, если бы ему так сказали про Андрея или Ваню, максимум — какой-то панч в ответку бы кинул. Не потому, что дорожит меньше, а из-за отношения другого, когда всё на рофлах да постиронии строится.       Думает о том, что никогда не будет настолько близок с Мироном, чтобы он за него вступался, как за свою семью. Эта неуместная мысль какого-то хуя всегда крутилась при просмотре арХХХеологии и прочих видео, где видна была невооруженным глазом красная нить, судьбы всего окситабора переплетающая.       Они связаны с Окси, а его что связывает? Только бутылка, что сейчас он Славе протягивает, становясь напротив, спиной о стол опираясь. И Слава хватается за эту бутылку отчаянно, как за действительно единственное связующее звено, которое в любой момент пропасть может.       — Уже не брезгуешь с одной пить? Или, типа, её ты тоже мне отдаёшь? — разглядывает этикетку из своих рук. Всё-таки коньяк.       — Не многовато ли столько одному, учитывая, сколько в тебе всякой дряни уже?       Слава хмыкает. Думает: «Самой главной дряни только в себе не хватает». Языком по горлышку бутылки проходится медленно, очерчивая его контур, смотрит настолько вызывающе и неприлично, насколько способен, и практически слышит, как рвётся самообладание Мирона.       Да, мудила, а я всегда так ощущаю себя, когда ты в поле моего зрения появляешься. И не только в поле зрения, я же тебя, суку, подкожно чувствую.       Он делает несколько глотков подряд, чувствуя приятную горечь, в горле оседающую.       Мирон выхватывает у него коньяк так резко, что несколько каплей струей скатываются по подбородку вниз, к шее и ключицам. Ставит его с характерным звуком на стол. За запястье Славу на себя тянет, поднимая со стула, ладонь свою пристраивая у него на затылке.       — На кухне, пиздец просто. Всё не как у людей, а?       Слава передразнивает, ухмыляясь, терпит опоясывающее желание в угоду игре. Ладонями упирается в поверхность стола по обе стороны от Мирона, но отдаляется, контролируя расстояние между ними. Ха. Контроль явно не про него — он шипит от боли, когда его Мирон дёргает за волосы, на этот раз фиксирует в таком положении, доступ к шее полноценный получая.       — Хочешь меня лысым оставить, я понять, сука, не могу?       — Хочу осознания, что ты, Слава, нарываешься и не осознаёшь даже, на что.       Языком ведёт от ямочки над ключицами до подбородка, слизывает горькие капли, чуть прикусывая тонкую кожу и импульс боли посылая, заставляющий встрепенуться всем телом. Слава вжимает Мирона, кажущегося хрупким из-за своего телосложения, в стол, но это так разнится с ощущением цепких пальцев под футболкой, сжимающих бока грубо и жадно. Они ожогами на коже везде — изучающим соскальзыванием на рёбра, мажущие по пояснице и… Вот оно. Одними только подушечками вдоль позвоночника. Слава выгибается, становясь ещё ближе.       — Чувствительный, — будто вердикт выносит Мирон. — Кто бы мог подумать.       — Пошёл ты нахуй.       Слава слышит усмешку и увидеть её хочет — подбородок чуть опустить пытается, но ему не позволяют, повторяя траекторию влажного прикосновения к шее, и теперь ладонью по спине выбивая с уст выдох рваный, который в тишине слишком сильно выделяется.       — Весь твой яд напускной так смешон, когда на деле ты подминаешься под меня. Так просто.       Он местами их вмиг меняет, теперь сам Славу в стол вжимая с натиском ощутимым. Кусает под подбородком, больно внешнюю сторону бедра сминает, с ума сводит. В его движениях ни грамма нежности, которая, впрочем-то, нахуй Славе не сдалась — он безумия жаждет, агрессивного, но горячего и нужного до всхлипов, что сейчас с его губ срываются ненароком. Он всхлипывает, как тёлка. Всхлипывает, как всхлипывали все те, кого он ебал. Потому что не всхлипывать, когда его стояк каменный так охуительно трётся о стояк Мирона сквозь тонкую ткань штанов, становится невозможным.       Слава, опустив подбородок, находит чужие губы своими моментально, языком бегло проходится по нижней, и Мирон, отстранившись на секунду, видит, как Слава вновь за ним тянется, за его губами, и будто бы срывается — толкается вперёд, усиливая трение сквозь одежду ненужную, поцелуй углубляет.       Окси целуется, как никто другой в Славиной жизни, и мысль о том, что даже в этом у него свой почерк особенный, не удивляет ни капли. Окси целуется так, что колени подкашиваются, — слишком хорошо, даже вопрос закрадывается: «Хоть что-то этот мудак умеет делать плохо?» Они даже зубами не стукаются, как это обычно бывает со всеми, с кем Слава сосётся впервые. Понимает: наверное, от того это, что обычно всегда он ведёт, а сейчас — его. С напором, но умелым и грамотным, от которого плавишься. Как тут не подминаться под него?       Их языки переплетаются, вкусы смешиваются в один единый — терпкий, с долей смолистости и горечи, коньячный, — и только Слава задумывается о том, что это напоминает аромат, от Мирона исходящий, так и кедр начинает мерещиться в этом вкусе. Ебучий кедр. Слава даже не знает, какой у него должен быть вкус, но теперь будет знать, что вкус Окси. Не наоборот.       Он под его свитшот руками забирается, прикасаясь к раскаленной коже, подтягивая к себе ближе, и, боже-блять-мой, едва слышно то ли мычит, то ли стонет в поцелуй, потому что не может уже.       Мирон за губу его кусает, больно оттягивая, и рычит:       — В спальню.       По пути в неё они, правда, успевают собрать своими спинами все косяки в доме, не переставая целоваться дико и обжиматься, как подростки, только познавшие всю прелесть прелюдий. Слава понимает, что сгорает. Понимает, что никого так сильно не хотел, как эту рожу еврейскую сейчас. Он теряет свою футболку где-то в коридоре, осознавая это только в спальне, когда его торсом на постель толкают.       — Коленно-локтевая, Слав. Я же обещал, — говорит хрипло, тут же сзади оказываясь, когда Слава в нужную позу становится, ориентируясь так быстро, будто каждый день в ней бывает. Ладонью ведёт по позвоночнику снизу вверх плавно — по оголённой коже ткань свитшота неприятно скользит, заставляя просить раздражённо:       — Сними его нахуй.       До слуха долетает лишь хмыканье и звук удаляющихся шагов. За время отсутствия Мирона в комнате он несколько раз трогает губы, от поцелуев припухшие, и уже подумать успевает, что его наебали, кинули, оставили ни с чем. Но касания рук горячих возвращаются — его за таз обхватывают, коленями к краю кровати пододвигая, а затем спортивки вместе с боксёрами до колен опуская.       — Раздвинь ноги шире.       Он звучит так томно и интимно, что колени не слушаются, но все равно покорно раздвигаются. Смазку растирает по анусу, даже разогрев её, видимо, предварительно, — заботливый хер, — а Славе уже воздуха катастрофически мало, когда один палец внутри него оказывается, массируя.       — Расслабься, — просит тихо, хотя звучит, как приказывает.       И Слава наоборот напрягается, потому что понять не может, какого хуя его голос так хорош и для рэпа, и для порнухи. А потом представляет, как Мирон зачитывает какой-то отрывок прямо во время секса. А потом понимает, что ёбнулся вконец.       — Блять, ты так сжимаешься на одном пальце. Девственник?       — Охуел что ли? — он даже разворачивает шею настолько, насколько возможно, чтобы злобным прищуренным взглядом Мирона сзади одарить. — Я похож на девственника?       Окси смеётся беззвучно, но искренне, и Славе даже жаль, что он почти сразу же лишается этого зрелища, когда его за затылок обратно разворачивают. Горячее дыхание ухо опаляет, и опять этот свитшот злосчастный мешает трению кожи об кожу, когда Мирон на него наваливается временно.       — Слава… такой ты славный, — обжигающим полушёпотом кожу мурашками покрывает. — Я про анальную девственность, но если ты так взволнован — нет, ты не похож на девственника, — усмешкой плечо щекочет и отстраняется, поглаживающим жестом по торсу проходясь.       — Вроде было что-то, но я объёбанный был, — и, помолчав немного, добавляет: — Не помню.       Мирон его уже двумя пальцами растягивает, и Слава стонет неожиданно громко, когда он его простату находит, аккуратно надавливая.       — Нет, такого… точно не было. Ты… бля-я-ять.       У него речь сбивчивая, слова никак связываться друг с другом не хотят, и Слава костяшки закусывает, чтобы вслух не говорить, насколько хорошо ему сейчас только от пальцев. Насколько хорошо ему от Мирона. Вот этого точно говорить не стоит, и потому в кожу сильнее впивается зубами. Чувствует спиной ухмылку самодовольную, и на неё даже оборачиваться не нужно — она перед глазами сама собой визуализируется.       Его разрабатывают так мучительно медленно, что терпеть невмоготу уже.       — Сука, пожалуйста, просто выеби меня уже. Че ты со мной, как с тёлкой?       — Я не трахаюсь с тобой, а пытаюсь перепрыгнуть свои достижения из прошлого секса. Забыл? — он Славину подачу с баттла пародирует, и в это время третий палец вводит.       Ну, хоть у туалета не дрочит, — думает Слава, коротко усмехаясь.       — Я бы тебя отодрал так, чтобы ты на задницу не сел ближайшую неделю, если бы хотел этого. Но секс — искусство, Слава. Даже самый грубый, — ускоряется, ягодицу больно сжимая, — самый грязный секс может быть искусством.       Пальцы вмиг исчезают, и, судя по звуку, на пол всё же опускается свитшот, после — рвётся упаковка презерватива. Его вновь смазывают, и, только Слава хочет съязвить, что Окси умудряется отступать в лирические отступления даже во время ебли, первый толчок заставляет захлебнуться воздухом и забыть про так и не озвученную колкость.       Он болезненно ругается ещё пару минут, привыкая к ощущению Мирона внутри себя. А потом осознаёт: боль не идёт ни в какое сравнение с тем наслаждением, что начинает циркулировать по всему телу, когда Мирон двигаться начинает.       Ни одной мысли в голове связной не остаётся, все — обрывочные и ускользающие из сознания сразу же. Слава тонет в этом коктейле из ощущений. Тонет из-за поцелуев-укусов в шею, с ума сводящих. Из-за рук крепких, бедра сжимающих, наверняка синяки в форме отпечатков пальцев оставляющих.       Это всё пьянит, как и пьянят шлепки пошлые, в спальне звонко раздающиеся, когда Мирон темп набирает и вколачивается ритмичнее. В комнате только они и слышны вместе с дыханием шумным и скулежом Славы периодическим. Потому что не скулить нельзя, когда член Мирона выходит, будто специально дразня, и внутри так пусто становится, что остаётся только навстречу подаваться, самому насаживаясь.       И запах Мирона. Сука, его запахом уже пропитана вся спальня, весь воздух и каждая клеточка кожи, потому что он всю кожу Славину клеймит словно. Он везде — дыханием сбивчивым в ухо, касаниями на бёдрах, на рёбрах, меж лопаток, языком по шее. Эта мразь знает эрогенные зоны Славы больше и лучше, чем он сам, и от него не убежать никуда. Слава и не хочет бежать — льнёт к нему весь, всем телом льнёт вслед за прикосновениями жадными и грубыми. Стонет хрипло, когда почти каждый толчок простату задевает, и не верит, что вообще может быть так хорошо, как ему сейчас.       Настолько удовольствие захлёстывает его, топит в этом безумии, что фокус внимания сужается лишь до границ собственного тела — все фоновые звуки будто отрезает.       Мирон ладонью его член твёрдый обхватывает, предэякулят по всей длине распределяя, головку большим пальцем очерчивая. Не прекращает вколачиваться, и у Славы колени вновь подкашиваются, но его держат крепко, так, чтобы деваться некуда было. Дрожь пробегается сладкая по мышцам. От желания кончить в глазах рябить начинает.       — Блять, сейчас кончу. Как охуенно.       — Обязательно. Но не сейчас.       А Слава слушает, но не слышит — он уже к разрядке готовится, явно самой лучшей за последнее время. За последнюю жизнь. Но еврей, как всегда, игру переворачивает даже в постели. В замешательство ставит, до пика долгожданного не доводя. Мирон член перехватывает у основания, движения бёдрами прекращая практически, и Слава слюной собственной чуть не давится.       Всё напряжение в пахе скапливается, но выхода не находит, и дрожь предательская предоргазменная отступает, как если бы время отмотали. Он заводится, как хищник бы завёлся, если бы перед его носом добычей покрутили, но не дали.       — Ты ёбнулся? Я… Это что хуйня вообще? Я, блять, на это не подписывался.       У него сердце стучит так быстро, что в виски отдаёт навязчивой пульсацией. Слава осознаёт, что… Что? Да ничего Слава не осознаёт сейчас толком: он возбуждён до предела и разъярен не меньше.       — Сама многословность, — Мирон шею Славину обвивает ладонью, чуть придушивая, заставляя затылком на своё плечо опереться. — Подписывался, Слав, подписывался. Плётки, японки и тентакли, помнишь? Не сомневаюсь, что да, — пальцем обводит контур губ, почти сразу же в рот проталкиваясь, и горячий влажный язык гладит, как несколько часов назад гладил на улице.       Слава не знает, от чего ему сейчас кончить хочется сильнее всего. От пальцев, так охуительно его рот трахающих, или от голоса Мирона хриплого? Или от того, что его берут медленно и недостаточно глубоко, теперь не касаясь простаты вовсе, специально мучая. Вероятно, от всего в совокупности, потому что он скулит приглушённо и сам назад нетерпеливо подаётся, пальцы чужие прикусывая:       — Пожалуйста. Ебать, я сейчас сдохну.       И Мирон то ли сжаливается, то ли сам уже терпеть не может — убирает руку и с члена, и с подбородка, теперь в бёдра впиваясь грубо, набирая скорость вновь. Он трахает Славу так, что у Славы локти соскальзывают, и таз до предела опускается, позволяя перехватить его покрепче. Кусает куда-то в загривок, след оставляет багровый, будто помечает.       Кажется, Мирон говорит что-то, но сознание уплывает далеко, и, лишь насильно его вернув, Слава слышит:       — …или напротив, небо мне льстит, раз послало мне этот комочек ненависти.       Слава кончает так бурно, как никогда, и не знает, что делать с мыслью об оргазме под читку Окси, у которого действительно голос и для рэпа, и для порнухи годится. У него в глазах темнеет, земля из-под ног уходит полностью. Ему настолько хорошо до онемения, что он даже, кажется, звука никакого не издаёт, или ему лишь так кажется из-за того, что в ушах ещё некоторое время гул стоит. Мирон толкается в его тело ватное парочку раз, перед тем как выгнуться со стоном и следом на него навалиться.       Чуть позже к запаху секса и пота присоединяется шлейф табака — Мирон закуривает прямо в спальне, с голым торсом и расслабленным лицом, и всё говорит о чём-то, словно делать это может до бесконечности. Славу хватает лишь на то, чтоб натянуть на себя спортивки и, лёжа на спине, смотреть, как завораживающе падает тень в приглушённом освещении с его ресниц длинных.       Думает: «Забавно выглядит этот мудила, когда думает, что его слушают». И, прежде чем в сон провалиться, — «Не секс искусство, а Оксимирон ебучий, как отдельный его вид».