не секс искусство

      Появление Славы в жизни Мирона ощущалось как нечто, сбивающее с ног и с толку. Этот парень вихрем путал отлаженные годами механизмы внутри, отвечающие за самоконтроль, выдержку и осознанность. Притуплял их своей ухмылкой, что непременно оседала на языке вкусом дерзости, и горящими глазами, оставляя в голове лишь призрачную видимость того, что Мирон отдавал отчёт своим действиям.       Потому что нихера подобного. Ни-хе-ра.       Сложно было держать всё под контролем стальным, всегда безоговорочной силой в руке ощущающимся, когда он утекал медленно, точно песок сыпучий, крупицами сквозь пальцы, стоило только вновь увидеть вживую эту дурацкую отросшую чёлку.       А Мирон помнил, какая она на ощупь шелковистая. Словно Слава какой-то херней косметической свои пряди измазывал, вроде масла или бальзама, чтобы они были настолько мягкими. Помнил и хотел поскорее снова их на пальцы намотать, грубо дёрнуть и выбить судорожный вдох из уст, мигом перестававших язвительно кривиться. Огладить взглядом дёрнувшийся кадык и торопливое облизывание губ. Увидеть покорность, блеснувшую в прикрытых глазах, жадно упиваться ею.       Стоило только вспомнить, и крупицы блядского контроля с удвоенной силой растворялись.       Мирон не преследовал какой-то конкретной цели, но ходил по барам вполне сознательно, понимая, что увидит там того, кому достаточно будет адресовать один-единственный правильный взгляд, чтобы зажечь. Распалить, понаблюдать со стороны, чуть позже — дёрнуть уголками рта почти незаметно, но получить мгновенную реакцию. Или пялиться в открытую весь вечер, изводя даже на большом расстоянии, заставляя отводить глаза в сторону от своего прямого, неприкрытого влечения.       Как — неважно, но в итоге стоять на улице с сигаретой, уже вызвав такси, и чётко знать: Слава придёт. Придёт, как пришёл в самый первый раз, с пиздецки воспалённой жаждой за весь прошедший вечер. Закурит рядом, бросит многозначительный взор на губы Мирона, обхватывающие фильтр сигареты, и потупит его, будто бы до сих пор стесняясь этого томительного желания, разрастающегося внутри.       Наверное, именно это и породило конкретную цель — выпустить Славиных запечатанных демонов. Достать всё самое потаённое, огладить все болевые точки и доказать: порой можно перейти за грань, не падая, просто уступив и позволив себя повести.       Мирону, впрочем-то, все всегда позволяли и уступали, но почему-то именно от того факта, что Слава позволял, он кайфовал сильнее, наслаждаясь неугасаемой химией между ними. Потому что смаковать на губах колкую нахальность, чувствуя, как её обладатель с нескрываемым удовольствием подминается даже в поцелуях, было особенно приятно. И как колючки постепенно пропадают, стоит только Славе оказаться в руках у Мирона. И как Слава — двухметровый парень, кличущий себя Гнойным и полностью оправдывающий подобное прозвище — открыто поддавался навстречу властным движениям, забываясь в них. Было охуеть как приятно.       Интерес, насколько далеко это зайдёт, и неподдельный азарт — вот что двигало Мироном, подпитывая, точно топливом. Но и личные предпочтения сыграли не последнюю роль. Слава был… таким, блин, хорошим. Таким, как надо. Мирон всегда был падок на высоких, острых на язык и мозговитых. И подискутировать, и трахнуться горячо — вот как он называл эту категорию, под которую Слава вполне удачно подходил. Ещё при первой встрече, в день баттла, Мирон приметил, насколько же этот пацан, прячущийся в интернете за бессмысленным стёбом, был завораживающе красив вживую.       Он цеплял. Цеплял своей лукавой усмешкой и каштановыми прядями, спадающими на лоб по-дебильному, но и очаровательно одновременно. Возможно, Мирон стал питать к ним слабость ещё с того времени. С первой совершенно неуместной мысли, что такая длина будет удобна — как раз достаточно, чтобы схватиться и натянуть. Мысль эта проникла в сознание тогда так правильно, что даже не была отторгнута, как нечто неподобающее. Будто было, блять, в порядке вещей думать о чём-то подобном с участием своего оппонента.       Цеплял своим взглядом зорким, в остром прищуре которого таились чертята. И даже не смущался ведь — в сторону его не отводил, стоило Мирону в ответ глянуть. Только продолжал напрямую словно высматривать что-то в Мироне, вместе с тем пряча этот порыв под насмешливостью, отблескивающей как бы между делом. Только насмешливость эта — капля в море твоего интереса, Славик, — думал Мирон и охотно продолжал принимать участие в своеобразных гляделках.       Цеплял ещё чем-то, что уже в категорию внешних характеристик не отнести. Наверное, это была энергетика. Пытливая и бойкая. Особенная. Чем ближе, тем резче она ощущалась и ответное желание прощупать почву порождала.       А потом Мирон понял: интерес этот, в воздухе парящий, не спортивный нихуя. Понял, когда почувствовал первый мощный импульс, лизнувший его вдоль позвоночника и мгновенно доходящий до затылка. Будто ласка током. Мирон слишком хорошо был знаком с этим чувством. И слишком давно его настолько ярким и очевидным не испытывал, чтобы быть готовым к оглушающему удару прямо на баттле.       Влечение. Такое иррациональное, оно будто всего Мирона превратило в сплошной оголённый провод, накаленный до предела. Подойди — ебанёт тотчас. Даже в кончиках пальцев будто заряды маленькие образовались, наверняка передаваемые через малейшие прикосновения, от которых невозможно было устоять. Было бы просто преступлением воздерживаться от них, когда отклик чужой вынуждал мысли беспорядочно перекатывать в голове.       А Слава, будучи мальчиком смелым и отчаянным, рискнул и подошёл. И, конечно же, ебануло. Если Мирон окатил всё вокруг керосином, предоставляя выбор для дальнейшего исхода, то он взял и устроил поджог. С беспечностью, просто с разгону бросил их двоих в самое пекло, только сам, кажется, представления совсем не имел, что теперь делать.       В этом и заключалась основная проблема. Мирон не слепой — всё видел и, что важнее, чувствовал: тяга была взаимной. Отличие было лишь в том, что с его стороны она была уже осмысленной и принятой, со Славиной же — полностью бессознательной. Как если бы они оба вышли на поле боя, но Мирон сжимал в руках оружие уверенно, зная толк, а Слава, точно растерянный ребёнок, смотрел на него в ступоре.       Так было нельзя. Он решил не связываться с этим, не лезть до тех пор, пока в глазах не будет читаться та же готовность, что из Мирона сочилась едва ли не в каждом жесте.       Все чувства управляемы. Не было ничего такого в его жизни, чего нельзя было взять под свой контроль. Заглушить. Прервать на корню. Сменить кругозор и отвлечься. И вспыхнувшее влечение кратковременного характера не стало исключением — Мирон просто перекрыл этот всплеск клапаном, как только покинул то душное помещение после проигрыша, не предпринимая никаких действий. Перекрыл, но не выветрил окончательно, как бы на потом оставляя, несмотря на твёрдую уверенность в том, что их пути никак не найдут повторного пересечения в будущем.       И жил он, в принципе, после этого всего совершенно спокойно. Не вспоминал — даже словно заблокировал определённый участок памяти в голове, вернув прежнее устоявшееся отношение к Гнойному. Как к оппоненту, как к персонажу и тому образу, который он из себя строил усиленно. Лишь пройденный этап и полученный баттловый опыт, ни больше ни меньше.       Мирон периодически усмехался, натыкаясь на его имя в новостной ленте. Пару раз отвечал ему в твиттере. Отстранённо. Без неуместных мыслей о каштановых волосах и без визуализации того, как их классно можно намотать на кулак.       До тех пор, пока спустя уже долгое время с последней встречи их не угораздило столкнуться в баре «1703» лицом к лицу. Это произошло забавно. Мирон даже не сразу его заметил, будто один только двухметровый рост был недостаточным акцентом, чтобы обратить на себя внимание. А Слава, видимо, напротив — только увидев Мирона, крикнул что-то, что должно было походить на приветствие, но больше казалось не самым удачным выплеском язвительности. Мирон глянул на него единожды, кивнув невозмутимо, и продолжил коротать вечер в приятной компании.       А немного позже они вдруг сцепились словесно. И не только словесно: Гнойный решил, видимо, возместить весь моральный ущерб за те навязчивые нарушения личного пространство на глазах у всей толпы. Поздновато, правда. Говорил что-то малосвязанное вразброс, и раздражён был так сильно, словно Мирон ему всю жизнь испортил своим «надменным еблом». Смена насмешливого тона, всегда выступающего как неотъемлемый атрибут личности Гнойного, на агрессивный и надрывный, была интересна, как и то, чего он этим хотел добиться.       Когда ответ оказался на поверхности, стоило им только выйти на улицу покурить, захотелось хорошенько приложиться лбом, желательно обо что-то твёрдое. Всё та же детская неосознанность вместе с необузданным притяжением, что в совокупности создавало адскую смесь, в которую на холодный рассудок уж точно погружаться не хотелось. Да и Мирон зарекнулся — в первую очередь себе приказал не ввязываться в это. Но…       Контроль, верно? Железный. Выработанный годами. Всего-навсего контролем этим Мирон решил иначе воспользоваться: подтолкнуть Славу, спровоцировать, заставить самому башкой своей дойти, что ему надо и надо ли вообще.       Его же тянет к Мирону. Охуеть как сильно тянет — невооружённым глазом видно. Он всё сокращает и сокращает дистанцию между ними, наверняка чувствует в себе тот же тугой узел энергии, обжигающей всё внутри и вынуждающей делать что-то. Срочно. Прямо сейчас. Только не в ту сторону её направляет — на агрессию абсурдную и неуместную, хотя хочется явно другого, и потому от выпущенных наружу едких фраз легче не становится.       И потому дыхание только тяжелее становится, когда Мирон кладёт ладонь на Славино плечо и ведёт её к шее. Властно. По-хозяйски. Просто решив взять своё. Не знаешь, к чему идёшь, мальчик, и с чем дело имеешь? Получи — распишись. И Слава позволяет обвить свою шею настолько безропотно, что охуеть можно.       Ещё бы не позволил, — скалит зубы тёмная материя глубоко внутри, — вон какой пеленой истомы глаза заволокло.       Мирон чувствует яркий импульс, знакомо бегущий рябью вдоль позвоночника и обратно, только подумав, что сможет сделать со Славой в постели, если сейчас он уже на такой простой, почти безобидный жест едва ли глаза не закатывает.       Химия между ними отравляла воздух вблизи и наркотиком проникала под кожу. Просто что-то на нейронном уровне, не поддающееся объяснению. Просто что-то, от чего Мирон не мог отказаться. Нет, неправильно: мог, но не хотел. Чувствовал, прижавшись к сонной артерии пальцем, бешеный ритм чужого сердцебиения, перепрыгивавший норму чуть ли не в два раза, и не хотел отказываться.       Прикосновение разорвать было тяжело, но необходимо.       Главное — не спугнуть и не пережать. Дать почву для размышлений — пусть помозгует и немного отойдёт, чтобы потом опять прийти. В том, что придёт, Мирон теперь и не сомневался, но совсем лишать выбора не хотелось, даже мнимого.       А Слава опять расстояние между ними преодолевает. Стоит взъерошенный, злой и совершенно беззастенчиво пялится на его губы, периодически заглядывая в глаза. И лепечет при этом что-то про ненависть. Такой глупый. Мирон умоляет себя выкинуть все мысли тёмные из головы о том, как его сейчас можно было бы нагнуть. Просто нагнуть и взять в каком-то дворе за семнашкой. Глубоко и грубо. Развернуть лицом к холодной стене, заставив облокотиться об неё руками, и… Блять.       Не пережать. Дать мнимый выбор. Позволить дозреть самому. Это несложно — первому отвести взор, сделать глубокий беззвучный вдох и вернуться в бар, оставляя за спиной раскалённый воздух, весь пропитанный напряжением, и озадаченного Славу. Совсем несложно, если одёрнуть себя вовремя, но шанс провернуть подобное в следующий раз был явно невелик.       Немного позже перед Мироном открылось поистине захватывающее зрелище: пьяный вусмерть Гнойный, маячивший у барной стойки, бросался колкими, многозначительными взглядами в его сторону. Это было любопытно.       Он едва заметно облизывал губы, смотря прямо на Мирона, и отчего-то это выглядело, как крайняя степень развратности. Без наигранности, присущей многим девицам, решившим вдруг продемонстрировать свои навыки роковых соблазнительниц, — вовсе не вульгарно, но чертовски сексуально. Слава, кажется, даже не отдавал себе отчёта в своих жестах, что отражалось в забавных метаниях в глазах, когда он спешно прерывал зрительный контакт и совсем ненадолго отворачивался в другую сторону. Чтобы затем развернуться и опять бесстыдно уставиться, видимо, проиграв в борьбе с собой же.       Мирон, в очередной раз отвлекаясь от разговора с друзьями, ловит этот тягучий взгляд на своих губах и беззвучно, но чётко по слогам произносит: «Ты смотришь».       Потому что правда смотрит. Потому что, блять, хочет его до одурения — Мирон всем своим нутром ощущает его желание, как своё собственное.       А Гнойный моргать часто-часто начинает, будто бы не веря, что к нему через такое расстояние обращаются, глаза в пол устремляет и порывисто облизывается.       Выдержка серьёзно пошатнулась в тот момент, вынудив до боли сжать челюсти. Мирон почувствовал: ещё немного, и она треснет. Просто покатится к хуям.       Когда он покинул стены бара, оказываясь снаружи, долго ждать не пришлось — Слава чуть ли не вылетел на улицу следом. Встал рядом молча. И Мирон не удивился даже, когда Слава сначала целоваться полез развязно, а потом взял в рот его палец. Вылизал своим блядским языком. В нескольких метрах от вывески «1703».       И это было началом их общего безумия, которого оба могли избежать, но не стали, позволив себя поглотить безвозвратно. Возможно, совершая главную ошибку, но точно самую охуительную из всевозможных.