Боги смерти

Когда Чуя взял трубку, на том конце провода моментально замолчали. Казалось, что эта тишина длилась целое столетие, но все имеет свойство заканчиваться. Вот и тишину наконец разрезал отнюдь не спокойный и громкий голос: — Чуя! Ты должен бежать, слышишь меня?! Я объясню все позже, но прямо сейчас ты должен уходить, где бы ты ни был! Встретимся на нашем месте через полчаса. Только услышав взволнованный голос Тачихары (неужели что-то случилось с ним-Гин-Аку? Чуя разорвёт всех, кто к этому причастен) Чуя начал идти. Ноги сами понесли его… Туда. В место, что стало для них домом и убежищем на случай… Похожий на этот. На чрезвычайно опасный и экстренный. Чуя должен спешить. Неужели что-то случилось с Гин-Аку-Тачихарой? Если кто-то посмел… Если Мори Огай, волк с острыми сколотыми зубами решил как-то им навредить… Даже просто тронуть пальцем его семью. Если он всё-таки что-то сделал?.. Что ж… Чуя. Вспорет. Ему. Брюхо. Как когда-то делал с крысами и живыми людьми этот врач. Вот только Чуя не уверен, что запасется достаточным терпением, чтобы дождаться наркоза и обработки антисептиком скальпеля. Чуя совсем не уверен… Если кто-то посмел тронуть его малышей!.. Того человека ждёт Ад на земле (мне кажется, ты знаешь, о чем он говорит, а, мой свет?). Чуя ускоряет шаг, но понимает, что до убежища все ещё далеко — вряд ли он успеет за полчаса на своих двоих. Но эти мысли теряются на фоне темных деревьев и сочной листвы, которые все равно смазываются в одно бесформенное ничто, когда Чуя аннулирует свой вес и парит в воздухе со скоростью Боинга. До места он добирается за десять жалких минут, хотя должен был ехать минимум час. Тачихара уже ждёт его — вот только вместо уже привычной зелёной куртки поверх как всегда неглаженой рубашки на нем светлая форма офицера… — Что это значит? — голос Чуи хриплый, и он дрожит. Потому что на его брате — форма чертовых ищеек, элитного боевого отряда специального назначения, специализирующихся на поимке опасных эсперов. Неужели Мичизу?.. — Ты работаешь на правительство? — голос Чуи все же ломается. Сложно назвать это предательством, но думать логически и рационально не получается. Неужели Тачихара тоже предатель? Неужели все, что было между ними — ложь и обман? Неужели опять? — Что? Нет! — Тачихара вскрикнул, когда увидел в глазах своего младшего брата (мог ли он считать по-другому?) непролитые слезы. Чуя так молод… — Да, я член Ищеек. Но послушай меня! Я только передавал информацию о Мафии, ничего больше. В мои планы никогда не входило предавать ни тебя, ни наших младших. Я всегда буду на твоей стороне, что бы ни случилось. Я клялся тебе, помнишь? Чуя в самом деле помнил. В день, когда их поселили вместе… Рю-кун и Гин тогда заснули очень быстро, а вот у Чуи и Тачихары сна не было ни в одном глазу. И что-то сподвигнуло Тачихару задать вопрос о прошлом Чуи. Что ж, мальчик на этот вопрос ответил, умолчав разве что о том, что с ним происходит сейчас за закрытыми дверьми спальни босса. Тачихара тогда дышал точно также: загнанно, хрипло, держал чужую ладонь бережно, будто боялся сжать сильнее и сломать… Мичизу тогда смотрел с жалостью и мыслью на дне бездонных глаз: я хочу его защищать, я обязан сделать это. Чтобы оградить его от страданий. Старший брат Чуи тогда встал на колени, упираясь ими в край постели, и, прижимая теплую ладошку Чуи к груди, произнёс клятву: — Обещаю, что во всякое время в случае нужды пересеку моря, дабы идти и сражаться за тебя; что я буду всегда оказывать помощь тебе и нашим сестре и брату; что в присутствии врагов я не побегу, но буду сражаться с ними, даже если на кону стоит моя жизнь. Ради тебя, Гин и Рюноске я готов пожертвовать не только собой, но и своей силой, своим сердцем… Всем, что у меня сейчас есть. Ты… — Ты веришь мне? — и сейчас Тачихара снова задал тот же вопрос, что и в ночь, когда началась их история. Чуя почувствовал, что дрожит. Его руки вцепились в куртку, а губы плотно сжались. Мичизу неуверенно протянул ладонь. Он понимал, что Чуя в праве злиться, в праве кричать и топать ногами, хотя он так никогда не делал и вряд ли сейчас время начинать. Мичизу все понимал. Вот только… — Даже если ты не готов простить мне то, что я столько лет тебе врал, — начал Мичизу, не дожидаясь ответа от Чуи, — даже если ты меня ненавидишь… Прошу, дай мне тебе помочь. Я уже договорился с правительством, они согласились оказать услугу. Чуя, на тебя открыли охоту. Приказ босса — устранить тебя. Я не хочу терять ещё одного брата, так что прошу, убегай. Дай мне тебе помочь. — Мне это не нужно. Я давно знал, что Мори не будет долго держать меня рядом. Я — угроза. Не только для Порта, но и для всей Йокогамы. Может, даже для всего мира… — на этих словах Чуя схватил протянутую ладонь Мичизу. — Но я всё равно рад, что у меня есть такой брат, как ты. Вместе мы сможем создать воистину идеальный мир… — Что? Чуя, что это значит? — брат Чуи почувствовал крепкую хватку на своей ладони, а потом невообразимо сильное давление обрушилось на все его тело. — Ты самый лучший старший брат, Мичизу-кун. На этот раз пришла моя очередь пообещать тебе кое-что, — Чуя приблизил свое лицо к глазам Мичизу, который не мог пошевелить и пальцем, лёжа на мокрой траве и видя перед собой только небо и звёзды, — обещаю тебе, что Порт, который ты так ненавидишь, сгорит первым. — Что? Чуя! Подожди, куда ты идешь?! — Тачихара говорил через силу, даже увидев, как Чуя поворачивается, намереваясь уйти. — Я не могу позволить тебе совершить ошибку! Шавки Мафии уже ищут тебя с намерением убить! Ты должен… — Я сам решу, что я должен делать, — остановил его Чуя одной фразой. — Не знаю, почему ты так сильно ненавидишь Мафию, но, думаю, у тебя есть причины для этой ненависти. Я лишь оружие, что сможет помочь твоей мечте осуществиться. Так какая разница, что для этого нужно? Даю слово, что ты, Рю и Гин будете в безопасности. Уж об этом-то я позабочусь. — А кто позаботится о тебе? Этих слов Чуя уже не услышал.

***

— Мы наконец можем осуществить наш план… — истинный демон в обличии человека спокойно наблюдал за громкой и размеренной жизнью людей внизу. Вид с крыши многочисленных многоэтажек Йокогамы открывался поистине роскошный: огромное количество машин, свет из окон, приветливо распахнутых… — Да. Наконец этот мусор окажется там, где ему и суждено быть, — Чуя стоял там же, наблюдая за тем, как тараканы и муравьи, которых обычно называют людьми, спокойно и расслабленно готовятся к завершению рабочего дня. — Не будь таким занудой. Они довольно милые, когда трепыхаются и борются за существование, — Достоевский усмехнулся и поправил свою меховую шапку. — Они так раздражают. Даже не представляют, что ждёт их… — Чуя все ещё пытался спорить с самим Сатаной. — О чем ты? Наблюдение за их попытками перетерпеть невзгоды выглядит гораздо интереснее, чем очередной час в четырех стенах без единой чашки чая, — Федор на такие уловки не повёлся. — Кстати, значит ли теперь, что я встречаюсь с предателем и преступником? — Ты встречаешься с богом, идиот, — Чуя усмехнулся и поправил шляпу с тонкой платиновой цепочкой. — Когда мы уже начнём? — Луна сегодня очень красивая, не правда ли? — Достоевский даже не взглянул на него. Все его внимание было уделено луне, что тоскливо и безучастно светила на небе, усыпанном звёздами. — Настолько, что можно умереть. — Тогда почему бы нам не начать в такую прекрасную лунную ночь, мой король? — Ты читаешь мои мысли. Одни губы нашли чужие. Не церемонясь, чужой язык врывается внутрь, переплетаясь с другим, играет и дразнит. Чуя отвечает на умелый поцелуй, готовый принять абсолютно все, что ему даст его личный демон. Тело дрожит то ли от возбуждения, то ли от страха, но Чуя чувствует себя все равно превосходно. Совсем скоро, ещё чуть-чуть! Внутри начинает подниматься волна ярости, чужие губы не перестают терзать даже когда воздуха катастрофически не хватает, губы болят и опухают, но Чуе все равно. Голова кружится то ли от недостатка кислорода, то ли от осознания, что через пару мгновений вся Йокогама… Вся Япония наконец перестанет воспринимать его как ничтожество! Весь мир заплатит за ошибки прошлого жизнями миллионов! Достоевский отрывается от Чуи, и в глазах обоих нет ничего человеческого. У Федора они горят зловещим темным, тени в них порождают демонов, что готовы продаться за часть монеты. В глазах же Чуи черти водят хороводы под рапсодию смерти, под марш Мендельсона! В них огонь пожирает любые здравые мысли, сжигая все к бездне! В глазах Чуи вода, что застыла навеки, в них потоки воздуха, что срывают крыши и склоняют вниз тысячелетние деревья. В них похоронены под землёй (слоев слишком много, там и дёготь, и глина, и чернозем вместе с пеплом и черепицей с каменных плит и надгробий) надежды и вера. Ах да, их там и не было никогда! Ты вспоминаешь, мой свет? В чужих глазах погибают кометы, в них жажда и кровь. Только любовь плещется, захлёбывается в отчаянии, борясь из последних сил. Но и ей суждено пасть, погребенной в отчаянии, в пыли и земле. Пасть от пули и слова. От слов, что скажет божество — тот, кто создал этот мир, кто сковал его кровью и голодом. И медным тяжёлым проводом по земле будет ползти огонь — он пожрет дома и деревья. Они будут умирать, как умирали они в глазах красных, как кровь. Когда они стали красными? Когда голубые льды растаяли, открывая вид на красное безумное нечто? Когда Чуя стал напоминать бога больше, чем себя самого? — Время пришло, — луна такая красивая. Под ее таинственным светом так и хочется… Заснуть и не проснуться. Чужие губы в последний раз накрывают губы Достоевского, который все ещё в состоянии достать телефон. Поцелуй обрывается. Федор Достоевский, истинный дьявол, что строит коварные планы в церкви, молясь перед богом, — он нажимает всего пару кнопок. И мир слепнет! К сожалению, так только кажется — электричество отключилось, доступ к нему Достоевский получил всего за пару секунд… Темнота никак не мешает, только воздух заканчивается быстрее, когда губы опять накрывают чужие, когда язык ловко скользит по зубам и нёбу, облизывая изнутри чужой рот. Темнота наполняется стонами, и это так греховно! Так прекрасно и возбуждает… Достоевский целует плечи и шею, кусает за бледную кожу, что в свете луны ещё более таинственная, и кажется, будто ты кусаешь мрамор. Он спускается поцелуями ниже, цепляет рукой крепкий мужской подбородок (глаза горят алым, в них гордость и гордыня, алчность и страсть, гнев и спокойствие, безразличие и самый настоящий пожар), сжимает до синяков, но Чуя не шипит. Достоевский вообще не уверен, что Чуя есть. Что он остался, погребенной под личностью бога и спасителя. Достоевский не уверен, что влюбился в настоящего Чую. Что он настоящего Чую вообще знал. Но кто может быть уверен? Кто готов ответить на все вопросы? — Луна так красиво отражается в твоих глазах, — шепчет существо в его руках, когда Достоевский насаживает голого по пояс Чую на сочащийся смазкой член. — Так и хочется, — оно облизывает чужие губы, когда с его собственных слетают громкие красивые стоны, — съесть. И существо с маской самого прекрасного ангела пытается, кусает кровоточащие губы, срывает с ран корочку и пьет вкусную красную кровь. Глаза горят насыщеннее, но Достоевский уверен, что не умрет. Да даже если ему и суждено сдохнуть, то лучше уж от рук создания, что с такой лёгкостью принимает его, подаётся навстречу толчкам, резким и несдержанным. Федор уверен — даже если он не знал настоящего Накахару Чую, то его тогда не знал никто. Он знал, что Чуя ненавидит пить кофе по утрам, что тот терпеть не может безответственных людей, что он не любит писать отчеты. Зато он может душу продать за неродных братьев и сестру, что он всегда пытается помочь слабым… А ещё Достоевский знал, что Чуя его тоже любит. В-з-а-и-м-н-о. Чуя с глазами, в которых черти давно подорвали самые дорогие салюты, кончает первый. Его лицо красное (Федор видит это даже без освещения, которое за столько минут так и не смогли включить идиоты — простые смертные из плоти и крови), в глазах непролитые слезы, из прокушенной губы медленно стекает кровь. Достоевский слизывает ее языком, проникая им в чужой горячий рот. Чуя мычит сдавленно, но не вырывается. Ему нравится абсолютно все, судя по тому, как он сжимает плечи и член Достоевского. — Погоди секунду, — но ничто не может длиться вечно, поэтому Чуя встает, его обнаженное тело прекрасно в темноте ночи и в свете луны. Он нагнулся к штанам, что валялись метрах в трёх от того места, где сидел Достоевский, и наконец достает оттуда скомканный лист бумаги. — Я украл его у этого придурка Дазая. Не знаю уж, откуда он у него, но с помощью листа из Книги, что так яростно и пока тайно пытаются найти тысячи, мы сможем изменить этот мир! Чуя неведомым образом достает откуда-то ручку и начинает писать на листе бумаги… — Это в самом деле лист из той самой книги? — Достоевский верит, вот только удостовериться нет возможности. Чуя подбрасывает бумажку в воздух, ее подхватывает ветер и уносит в направлении такого же высокого здания. И не узнать ведь, что написал на ней мальчик, похожий на солнце, лёд и краше всего ебаного мира. — Ну что, можем приступать? — алые глаза загораются сильнее, в них читается азарт и безумие — все, как и любит Достоевский. — Дарители темной немилости… — голос совсем не хрипит, он мелодичный и звонкий, — не тревожьте меня вновь! Волосы горят даже ярче огня, что расползается от голого тела по всему зданию. Он яркий и заметный — и тишину и тьму прорезают крики тысячи глоток! В самом деле, где это видано — горячее пламя, что достает до луны и обратно! — Луна так прекрасна, — поет тихий мелодичный голос, что пожинает плоды своих побед-поражений, — так давайте же умрем вместе! Языки пламени распространяются быстро, слишком быстро для глаз простых смертных — как будто огонь живой, он дышит, и от его дыхания пламя становится лишь сильнее. Оно все дальше и дальше, все быстрее, и от дыма кружится голова. Да, Луна так прекрасна… Она продолжает светить, не обращая внимания на крики и просьбы, ей нет дела до молитв. Она безразлично сияет, и даже свет этот, за который она знаменита, на который воют волки и отзывается океан, не ее. Луна всего лишь отражает свет солнца, который не успел дойти до земли днём. Да, Луна так прекрасна… Она не слышит крики, она даже на миллисекунды не задумывается над тем, чтобы что-то сделать, помочь… Луна прекрасна, но на этом её плюсы заканчиваются. Как может океан страдать по ней, приливами показывая свою любовь и отталкивая, будто ненужную куклу, отливами? Луна так прекрасна… До смерти! На высотке, в сторону которой полетела злосчастная бумага (неужели предсмертная записка?), начал распространяться чарующий запах спелых яблок. Огонь распространяется по всему району, дышать невозможно — однако потушить это пламя нельзя, ведь оно принадлежит богу. Существу, что стал выше богов. Не правда ли этот мальчишка напоминает тебя, а? — Такой же безжалостный и беспощадный, — существо подбрасывает в воздух небольшой круглый предмет, в свете яркого жёлтого пламени который светится алым. Яблоко делает несколько оборотов в воздухе и приземляется прямо на бетонный пол. — Не понимаю, о чем ты говоришь, — его собеседник (ты наконец решил показаться, мой свет, так давай же просто посмотрим на то, как этот мир наконец падёт к ногам твоего второго «я»!) улыбается, этой улыбкой можно порезаться. И ей же однажды многие могли залечить свои раны. В своих руках ты держишь тот самый лист бумаги, что несколько минут назад выкинул мальчик, чьи глаза горели так же ярко, как и твои собственные когда-то давно. На нём было выведено ровным аккуратным почерком: «Этот огонь, мой огонь, мой и Арахабаки, покарает тех, кто не достоин жить в новом мире имени Меня». — Он в самом деле сделал это, — ты, парень с чарующей внешностью и глазами, в которых луна взорвалась ещё несколько сотен лет назад, усмехаешься сильнее. Достаешь из небольшого внутреннего кармана серой сумки тетрадь — вещь, что ты получил после смерти, да так и не расстался с ней. Она кристально черная, и на ней выведено всего два слова. Ты кладешь в нее лист бумаги, будто в старый дневник. — Знали бы эти идиоты, что Книга, что они так хотят отыскать, порождение бога… Сотен богов! — ты смеёшься, и твой смех похож на самые ужасные вещи. Всё-таки ты изменился очень сильно (не изменился вообще) после проигрыша. После своей смерти. — Луна так красива, не правда ли? — я (существо, не похожее на людей абсолютно ничем) тоже растягиваю губы, их подобие, в улыбке, поднимаю с пола красное, под цвет крови, яблоко и делаю укус. Сладость распространяется во рту, и я еле сдерживаю стон. — Он станет одним из нас совсем скоро. — Ты прав, — я не сомневаюсь в своем друге. Он ведь такой умный и хитрый, вряд ли ошибается. — Тогда нам больше нечего здесь делать. Наш тур по этому миру, надеюсь, на этом закончен? — Не спеши так, — я жестом останавливаю тебя, пытаясь найти правильные слова, но ничего не выходит. — Может, ещё поговорим о Луне? — Ты издеваешься, — но ты продолжаешь улыбаться. — Хорошо. Вот только… Эти крики нам будут лишь мешать. Мальчишка оказался не таким уж и слабым. Я-то думал, ты решил показать мне очередную историю, где человек погибает, не совершив ничего… Не сделав ничего ценного для своей страны и мира вокруг. Я думал этот мальчик будет таким же. Но… Ты оглядываешься и даже показательно разводишь руки в стороны, показывая на вид вокруг: дома полыхают в праведном огне очищения, и иногда даже можно было увидеть силуэт человека в самом центре этой огненной бури. Рыжие волосы растрепались, они теперь по цвету сливались с огнем. Глаза потеряли свой блеск и стали безжизненно пустыми. — Но теперь все изменилось. Мальчик смог доказать, что достоин стать богом… Богом смерти! — ты хохочешь, довольный всем этим дерьмом, что случилось с этим миром. Ведь он так похож на тот, из которого прибыл ты сам! — Недаром в твоём имени присутствует иероглиф «цуки»*, — я тоже начинаю улыбаться, сам не зная почему. — Но ты прав, нас ждёт другой мир. Прямо рядом с нами открывается портал — новое изобретение, подаренное нашим Королём. — Ну что ж, нам в самом деле пора. Пошли, Рюк. Пусть хоть этот мир превратится в пепел. — Пошли, Ягами Лайт. Интересно, суждено ли было этому миру спастись?