Боги смерти

— Господин! Крик громкий, и Чуя слышит его задолго до того, как видит черную точку вдалеке — его верного слугу, что наконец принес сведения. Но что же такого произошло, что Гримм услышал, раз в его голосе столько паники, а перья на ветру шуршат так волнительно? Что Гримм ему скажет? — Господин! Против вас отправили около двадцати профессиональных убийц! Мори Огай, человек, который не понимает истинного величия нашего повелителя, осмелился!.. Однако этот отряд не станет помехой вам. Даже если вы никого не убьёте, страшный человек все равно отправит группу пресмыкающихся, где будут ваши младшие брат и сестра!.. Страшный человек уверен, что вы убьёте и их тоже в гневе! — Гримм распушил черные гладкие перья, в его глазах читалась ярость. — Он не знает, каков наш молодой господин на самом деле… Вы ни за что не посмеет и пальцем тронуть своих младших! Чуя молчал. — Тачихара-доно тоже был там! И когда их отпустили, известив о том, что к вам уже послали убийц, он побежал так быстро!.. Чуя Накахара, в котором сидел самый безжалостный бог, не произнес ни слова. — Страшный человек остался в том доме с ублюдком в бинтах! Мори Огай, человек, в котором течет самая грязная кровь, полностью уверен в своей победе! Он возомнил себя богом, хотя истинный бог — вы, тот, кого он собрался уничтожить!.. — Хватит, — одно слово, и широко раскрытый клюв захлопывается с громким щелчком. Гримм — хороший мальчик, он всегда слушается своего хозяина. Однако потом хороший мальчик Гримм слышит то, что должее был заметить давным-давно: звук крови, которая течёт в чужих телах, звук пистолета, что сняли с предохранителя… Гримм слышит звуки, те, что должен был услышать задолго до того, как его хозяин повелел ему замолчать. И какой из него помощник, если он не может первым предупредить об опасности? Если его господин первым слышит чуть сбитое дыхание (неужели опять новички?), шелест смятой травы и даже взгляды, устремлённые прямо на него, все равно слышит? Почему Гримм не может так же?.. Ах да, все очень просто — Гримм ведь обычная птица, которую никто не заметит в темноте, на которую не обратят внимания в тишине леса или в шуме города… Гримм опять забывает, что его король — божество, которое светит ярко, у которого нимб золотой сияет над головой, над рыжими темными локонами, будто стая ярких светлячков. Божество, что одним взглядом, одной острой улыбкой может убить или воскресить. Толкнуть в пучины Ада и вознести на седьмое небо от счастья. Интересно, а каков стиль их божества? Ах, какой Гримм глупый — их Король многогранен. Он может даже союзника заставить страдать, а врагу дать лавры и почести. Сделать героем убийцу и очернить самого храброго из людей. Их божество может всё! И даже пулю остановить, не отрывая взгляда от звёздного вечернего неба… Прямо как сейчас: раздается первый выстрел, Гримм все равно вздрагивает, несмотря на знание того, что за ними следят и готовятся к удару… А вот божество как стояло, как смотрело ввысь, на белые точки созвездия, так и продолжает глядеть. И нимб светится ярче… Ах, это не нимб (Гримм, ты такой глупышка!), это проявление силы — и пули, что теперь опасно сверкают, как ореол, прямо вокруг рыжих волос, замирают. — Вы все, — раздается громкий чуть охрипший голос, — выходите, если хотите жить. Из двадцати вас уже осталось… Ммм, допустим, пять? — Что за чушь ты несёшь?! — закричал, видимо, лидер этой так называемой разведывательной группы. Гримм опасно прищурился, готовый ринуться в бой по приказу господина (ему было достаточно даже простого взгляда, чтобы обнажить острые когти и обрушить их на беззащитные глаза их врагов). — У нас нет убитых! Ты врёшь… Даже если ты отбросишь пули обратно, то попадешь лишь в пятерых! Секунда — и голос замолкает. Чуя улыбается, щелкает пальцами и все пули попадают в тех, кто их выпустил. Да, этот человек прав (отчасти). С помощью пуль убить всех, кого назвал Чуя, невозможно. Вот только… — Кто говорил, что я убью вас так быстро? Лидер группы разведки замирает, только сейчас незнакомое чувство (страх, неужели этим чувством, наполняющим каждую клетку его тела, был страх?) обретает название и форму. Он и раньше чувствовал это, но оно, это чувство, было незначительным, не стоящим упоминания даже… Но неужели оно предупреждало об опасности? Он не может бояться и подвести тем самым босса!.. А может, босс знал? Может, он сам чувствовал нечто похожее на болезнь, что мерно съедает все положительные эмоции, оставляя только… Пепел? В Чуе Накахара заточён бог огня, — вот, что кричит рассудок, здравый смысл перед тем, как до ушей доносится он… Звук, из-за которого страх забирает дыхание, а тело инстинктивно замирает… До слуха доносится рычание, и оставшиеся в живых (многие, но не все, потому что избранные «пять» ничего не слышат, перед ними застыло целое бесконечное ничто) оборачиваются. Чтобы встретить свою судьбу лицом к лицу: оголодавшие бездомные псы смотрят на них, как на сладкую кость, у них из пастей капает слюна вперемешку с кровью (они прикусили языки, когда облизывали острые грязные зубы). Чуя улыбается и те, кто видит эту улыбку, наверняка опять замерли в ужасе, что медленно превращается в панику. Чуя медленно, невыносимо медленно поднимает руку, на которой начинают появляться красно-черные узоры, перекрывающие росчерки звёздной пыли — вены. Мгновение — лёгкий взмах тонкой кистью, и рычание становится громче. Псы раскрывают пасти будто в замедленной съёмке (все происходит за долю миллисекунды), и вот они уже вгрызаются в твердые мышцы и мягкую плоть. Кровь заливает траву, она красными всполохами попадает на деревья, пропитывая кору. Жуки радостно скалят вроде бы зубы, которых у них нет. Этому их научил Бог, что сейчас тоже улыбается, смеётся безумно, видя перекошенные в ужасе лица оставшихся пятерых, что только сейчас задаются вопросом: почему крики такие жуткие? И почему их так много? — Вы ещё сомневаетесь? — с улыбкой на перекошенном от ярости (или сожаления?) лице произносит Чуя. Он не повышает голос, не кричит в беспамятстве, не шепчет, будто ему в самом деле не плевать. Он приказывает, он говорит нейтрально, показывая тем самым, что его противники — никто, ничто и мусор, который не смеет даже дышать. Рядом с ним или же в другом месте — плевать, мусор остаётся мусором в любом месте в любое время. И как же эти дураки смеют пытаться (эти попытки смешны и ничтожны) противостоять ему, когда Чуя того не желает? — Как смеют ничтожные тела вроде вас даже помыслить о том, чтобы убить меня? Как вы смеете просто допустить мысль обо мне? Вы недостойны даже такой мелочи. Чуя опять смеется (так он скрывает дрожь от мысли о том, что на его руках опять кровь, он опять, в который раз, снова убил целый десяток), мысли не дают мыслить трезво, а дыхание почему-то убивает. Но он не может отступить сейчас, когда до нового мира без жестокости осталось так немного — нужно всего лишь избавиться от неугодных… Выжечь их огнём! — М-мы никогда не отступим! Мы верны Мафии, мы отдали свои души и сердца ради — Человек договорить что-то о верности не успел: из его рта пошла кровь. Он взглянул вниз, на свои ноги, и замер от ужаса, что парализовал все части тела… Или это был не страх? На одного из оставшихся слуг Мафии своими равнодушными глазками смотрел восточный щитомордник — самая смертоносная змея Японии, от яда которой умирают десятки, если не сотни. Человек пошатнулся (в голове уже начал образовываться туман, означающий скорую смерть) и упал. Врагов осталось четверо. Или уже трое? Человек, решивший скрыться и доложить о случившемся в штаб, тоже замер, уставившись в темное небо… Точнее в то, что скрывало это небо от него. Гримм вскрикнул от счастья, когда его когти неожиданно и резко коснулись чужих глаз, все ещё открытых в шоке. Перья раскрылись на максимум, они закрывали солнце, клонившееся к закату, и даже кроны деревьев, погружая мир во тьму… Остальные вороны на ветках радостно загалдели, призывая уколоть яростнее, впиться когтями в нежные мышцы сильнее. Гримм же, следуя приказу своего повелителя, отступил, когда убедился, что его цель мертва и уже никогда больше глаз не откроет… Хотя ему и так открывать было просто нечего. Гримм ведь хороший мальчик, и он прекрасно справляется со своими заданиями — поэтому глаза человека, посмевшего встать на пути его Короля, белыми ошметками валяются на грязной земле, пачкая кое-где даже чистые когти и перья… Этот мусор станет очередной (но не последней) ступенькой к желанному трону, к дороге, что приведет к миру, где останутся только избранные… В голове Чуи мелькают одни и те же имена: Гин-Аку-Тачихара, и так на протяжении вечности. Чуя закатывает глаза, когда раздается очередной крик (врагов всего двое теперь и неужели никто в самом деле не решится предать Мафию ради жизни или хотя бы ее подобия?). — Я даю вам пять секунд, — холод и презрение в звонком голосе, но Чуя чувствует, как дрожат связки, хотя никто этого не замечает. — Решите уже, кто из вас поведает мне интересную историю о человеке, что посмел коснуться небес. Ничего не происходит ровно секунду, но потом оставшиеся в живых выходят из укрытия, больше не прячась ни в тени деревьев, ни в гуще листвы. Они смотрят друг другу в глаза на протяжении ещё одного мгновения (остаются две жалкие секунды). Чуя уже думает, что они оба сдадутся, начнут умолять или на крайний случай пошлют его куда подальше (они идиоты?) и умрут в очищающем огне, став первыми жертвами божественной кары. Но один из мужчин поднимает раздраженный взгляд выше, смотрит на своего напарника, глядит ему в глаза. Они кивают друг другу, и Чуя думает: вот он, этот самый момент, когда ничтожные людишки (Чуя не вспоминает, что сам когда-то был одним из них) наконец начнут молить или объединятся в первый и последний раз против общего врага… Иногда Чуя думал, что готов им стать (врагом и одновременно жертвой нового идеального мира), если бы это означало, что люди смогут начать жить в мире, объеденившись под гнётом деспота и тирана. Вот только враги нового порядка и верные псы Мори его надежд не оправдывают. Наоборот, они их даже превосходят (Чуя ни за что не признается, что это даже хуже). Один из оставшихся в живых людей одним четким движением поднимает тяжёлый стальной пистолет (видны годы тренировок) и, почти не прицеливаясь, стреляет. И его пуля находит свою цель. И Чуя с отвращением осматривает мертвое тело второго, которое, будто в замедленной съёмке, падает на уже запятнаную кровью землю. Единственный человек (Чуя не в счёт, ведь он никогда не был обычным человеком), убивший своего последнего коллегу, смотрит прямо на цель, что ему приказали убрать, и говорит: — Ты ведь не ожидал этого, верно? Что я убью одного из своих людей? Ты обещал, что оставишь меня в живых. Откуда ты узнал все эти сведения? — голос у него совершенно не дрожит, и Чуя с удивлением вскидывает бровь. Да как этот человек может говорить так спокойно?.. — Птичка на хвосте принесла, — усмешка кривая и уродливая, Чуя совсем не понимает, что несёт… — Но… Кто тебе сказал, что я тебя пощажу? Оставшийся в живых мафиози не успевает ничего сказать: его тело дёргается, человек смотрит вниз и видит, как из раны в груди (прямо напротив сердца) течет кровь, пачкая и без того темную форму. Мафиози не успевает даже понять, что его обманули (Чуя никогда не врал), как из его глаз пропадает жизнь. Он умирает, погрязший в своем низком грехе, падает, оставаясь все тем же мусором, что загрязнял землю и мир. — Хоть сейчас ты в самом деле послужишь доброму делу: станешь удобрением почвы… И разве я когда-нибудь говорил, что того, кто останется, ждёт пощада? Я… Нет, Бог внутри меня не такой великодушный! Да и как я бы отпустил тебя, если ты являешься подчинённым моего заклятого врага?.. Тебе нужно было умереть раньше, отброс. Чуя смеется, когда хочется плакать (бог внутри него доволен, Арахабаки хмыкает и заправляет упавшие на лицо пряди за алеющее ухо). Он оглядывает поле битвы, хотя оно им никогда не было, ведь все было просчитано и выверено за доли секунды. План Чуи начал действовать, и кто бы мог подумать, что все произойдет так быстро… Он надеялся пожить в мире (и страхе, что его или Гин-Аку-Тачихару поймают и убьют) ещё немного… Ещё хотя бы пару лет? Но Мори Огай, человек, построивший целую лестницу к небесам в надежде стать богом, отдал приказ быстрее, чем Чуя предполагал. Как он узнал? Как понял, что время пришло? Может, это Чуя не готов? Все ещё? До сих пор?.. Неужели время в самом деле настало, а Чуя этого не понял, несмотря на годы тренировок? Неужели Чуя так и остался человеком (его подобием), который не может даже настроения неугодных определить верно? Неужели в самом деле он не тот, кто будет править миром? (Мы злорадно смеемся, потому что слишком хорошо знаем, к чему приводит гордыня. Ты ещё называл ее гордостью… Говорил, что в этом мире честные и прямые люди всегда погибают напрасно! Ты умер, доказав свою правоту… Умер, чтобы всё же доказать не столько миру, сколько себе, что ты достоин называться богом нового, идеального мира… И куда же тебя это привело, а, мой свет? Снова ко мне, в Ад! И этот ребенок идёт по твоим же стопам… Только и он тоже сгорит в своем же пламени мести. Так что единственное, что нам остаётся — ждать этого птенца с распростёртыми объятиями. И он падёт! Так же, как и ты пал). Чуя передёргивает плечами. Думает, что весна выдалась слишком холодной, несмотря на солнце, что уже через несколько мгновений скроется за облаками и кронами деревьев… Чуя улыбается, скрывая за этой улыбкой боль от осознания того, что он сделал. Опять. Снова… В который, чёрт возьми, раз? Чуя улыбается — но в его улыбке нет ничего общего с человеком. Да и зачем ему быть человечным, проявлять сострадание и жалость? Зачем, если это никому не нужно? И даже Гин-Аку-Тачихара привыкли к этому. Научились выживать в мире, где доброту навсегда поглотило зло, где даже самые сильные люди выбирают уничтожать других сильных с помощью коварства и лжи, подобно титанам, что давным-давно сражались не на жизнь, а на смерть, чтобы доказать себе… Вот только что? Что сильнее их нет?.. В чем проявляется эта сила, о которой так много говорят? Чуя не знает, в голове мыслей слишком много, они разрывают черепную коробку. Почему все так сложно? Раздается сигнал телефона — Чуя вздрагивает, потому что мысли из приятной теплой реки превращаются в острые стальные иглы, и устоять не получается. Чуя смотрит, но ничего сделать почему-то не может… Ему звонит Тачихара — вот только зачем? Мы злорадно усмехаемся, а твой голос продолжает звучать в этом месте, где солнца как не было, так и нет. Тебе ведь тоже интересно, когда этот мальчишка присоединится к нам? Ведь верно же, мой любимый бог тьмы, поглотивший луну? Ты лишь хмыкаешь. И мы оба пропадаем в тени деревьев, возвращаясь домой.