Идеальные звёзды (4)

глава 21. Шесть месяцев и три дня

В пятницу, когда Сина должны были перевести из изолятора в обычную палату, я всю ночь не спал, да и днём извёлся в ожидании времени посещений. И беспокойство было даже непонятным, слишком неконкретным, пока по дороге в больницу в голову не стукнуло — может, поискать в сети какие-нибудь «сто признаков, что он тебя разлюбил»? На сайтах с розовыми завитушками такие статьи точно должны быть. Чего уже стесняться… Я даже открываю поиск… Но замираю. Вдруг и правда что-нибудь из этого замечу? Нет, лучше не знать. Я просто не буду навязываться: спрошу о его самочувствии, сообщу новости с работы и скажу, что уже пора уходить. Если попросит остаться — хорошо, а если нет, то и ладно. Даже если у Сина все его «чувства» уже прошли, может, у нас всё же получится нормально общаться. Если я не буду давить, то мы могли бы и дальше работать вместе. Как будто ничего не было. Вместо «признаков» принимаюсь искать, что лучше купить в больницу. Я-то думал про апельсины, это очевидно, но, оказывается, медперсонал часто их не пропускает, поскольку «цитрусы относятся к высокоаллергенным продуктам». Вот чёрт. Продукты из списка разрешённых энтузиазма не вызывают. В итоге останавливаюсь на фруктовом пироге. Даже тут апельсиновый нельзя?! Совсем озверели… Выхожу на остановке рядом с больницей. А булочной здесь и нет! Вообще ничего нет, кроме микроскопической забегаловки с гордой вывеской «кафе-бистро Фонтан здоровья». Всего три столика, за двумя из которых сидят люди в светло-зелёных больничных пижамах. На витрине кружится местный ассортимент выпечки: три булочки, одна другой черствее. Хренасе цены! Вот за эту лежалую гадость?! Да идите вы в пень! На выходе из кафе озираюсь по сторонам. Нет, никаких магазинов. Но раз уж я решил принести Сину пирог, я его добуду! Сажусь на обратный автобус. Неподалёку от части есть неплохая булочная — с заоблачными ценами, но там они хотя бы оправданы качеством выпечки, в отличие от больничного «Фонтана». Автобус не торопится. Минуты капают. Как бы время посещений не закончилось, пока я буду кататься. Да нет, до этого ещё долго, успею. В булочной долго гипнотизирую взглядом витрины. Какой купить? Нет, я понимаю, что нужно торопиться, но я ведь должен выбрать что-то вкусное, угадать, что может ему понравиться. В общем, мялся я, мялся, а в итоге уже на кассе ткнул пальцем наобум. Пирог с черникой. Может, отменить? Ладно, возьму. Ну, он мягкий, пышный, пахнет вкусно. Может, подойдёт. С хрустящим бумажным пакетом в руках выхожу к остановке. И вдруг чувствую сильное желание пройтись пешком. Погода хорошая, тепло, как раз чтобы подышать воздухом, время ещё есть… Так, тут явно что-то не то. При виде подъезжающего к остановке автобуса внутренности сжимает холодком страха. Приходится собрать волю в кулак, чтобы зайти внутрь. Но чего именно я боюсь? С ходу не сообразить. Выйти на нужной остановке. Сердце бухает по рёбрам противной тяжестью. Подняться по ступеням больницы. Страх внутри уже превратился в чувство обречённости. Он точно меня пошлёт. Лучше уйти прямо сейчас, нет смысла подниматься в палату. Как я вообще мог поверить во всю эту «любовь»?! Вроде взрослый мужик, а на деле — наивный идиот. Но я, конечно, топаю по коридору, подхожу к белой двери с нужным номером. Ладно, хоть пирог отдам. Стучу. И сразу же сознание Сина налетает радостным вихрем: «Ты где шлялся, я битый час уже жду!». Захожу — на всякий случай без спешки, стараюсь держать физиономию «я просто зашёл рассказать новости», но губы предательски расползаются в улыбке. Привычное ощущение от его сознания. И запах — теряется на фоне крепких больничных ароматов, но я-то чувствую. Всё по-прежнему. Слава всем богам, даже если они не существуют. Палата светлая — почти всю стену напротив двери занимает окно — и очень просторная. Широкая койка стоит у правой стены, по бокам — тумбочка и высокая капельница, но сейчас она не подключена. Син такой непривычный, вместо чёрной униформы весь в светлом: бледно-зеленая пижама и белые фиксаторы тут и там. При виде меня он дёргается сесть повыше, в первый момент морщится, но всё же осторожно поднимается, опираясь на левую руку. Правая до сих пор не работает? Чем они его лечили, подорожник прикладывали, что ли?! Торопливо забираюсь в его сознание: ноги, ясное дело, ещё не успели зажить, но хотя бы не болят, а вот рёбра чувствуются, приходится дышать неглубоко. В целом терпимо. — Привет. Я тут вот… — протягиваю пакет. — Решил меня разбаловать? — Син усмехается и принимается разворачивать хрустящую бумагу. — А то смотри, понравится мне тут лежать… Наконец-то добравшись до содержимого, принюхивается, мельком заглядывает внутрь и откладывает пакет на тумбочку. Вполне обыкновенное движение — а меня задевает его равнодушная реакция. Чёрт, не угадал. Но ладно, это мелочи. Всё ведь хорошо! Однако только я открываю рот, чтобы на радостях завалить Сина новостями, как вдруг замечаю, что он какой-то слишком серьёзный. — Кстати, что ты там придумал насчёт Розамунды? Мне тут маман звонила, вся такая в восторге: «Ой, какая милая девочка, способная, рисует, радость-то какая!», — его тон недвусмысленно уходит в сарказм. — А я без понятия. Помычал как дурак: «Ага, здорово!»... Но что-то я не уверен, что я в таком уж восторге. — А тебе что, жалко? — мой тон мгновенно срывается в раздражение. — Предлагаешь снова запихнуть её в приют? — Да ничего я не предлагаю, просто какого… — Конечно, не предлагаешь, потому что ты нихрена не знаешь, как это! Ты понятия не имеешь! В памяти тут же всплывает его комната, вся как с картинки, и запах печенья, и мягкие тапки с помпонами… Нет уж, я не собираюсь сдерживаться! Конечно, я чувствую, что он тоже закипает: у меня внутри словно два потока эмоций схлёстываются, проникая друг в друга и усиливая взаимную ярость. Если бы Син не валялся тут в фиксаторах, мы бы уже лупили друг друга чем придётся, но поскольку он прикован к постели, то придётся обсуждать словами. Жаль, очень жаль. Несмотря на мой тон, Син старается не повышать голос, поэтому рычит приглушённо: — Так, я не понял. Ты припёрся хуесосить меня на всю больницу? Чё тебе надо? Девчонка у вас, всё с ней в порядке, ну так и радуйся! Чё ты орёшь, будто я покушаюсь на твоё сокровище? Хочешь, чтобы я скакал от радости и восхищался всем этим? Ну извини! — Я не хочу, чтобы ты скакал! Лежи уже, так и быть. Я хочу, чтобы ты адекватно смотрел на ситуацию! — То есть я ещё и неадекватный?! Вот спасибо! — Конечно, неадекватный! Она всего лишь подросток без мозгов. Ну, ошиблась. Влезла в какую-то херню. Да я уверен, что ты в её возрасте был не лучше. Скажешь, нет? Он кривит губы. — Я не лазал в окна. И это не значит, что мне должно нравиться, когда кто-то лезет ко мне, роется в моих вещах, а все вокруг прыгают от восторга — ах, какая милашка! Как будто так и надо. Ты её защищаешь, мать мне все уши прожужжала её рисунками... С какой стати я должен этому радоваться?! Подумав, отвечаю: — Не должен. При чём здесь вообще рисунки… Син закатывает глаза: — Ну, хоть что-то. Некоторое время мы молчим, только Син сопит сердито, ноздри так и подрагивают. Затем продолжает, всё-таки стараясь говорить спокойно: — Нет, вот скажи мне. Ты правда считаешь, что я реагирую неправильно? Что я должен сказать: «А, ну ты же такая милая, конечно, никаких претензий? Залезай в любое время, бери что понравится, не стесняйся!». Я просто не понимаю, почему меня поимели, и при этом я ещё и виноват? — Да это всего лишь тетрадки, а ты, блядь, драму развёл!.. Меня обжигает его эмоциями, будто в грудь натолкали раскалённых углей. Верхняя губа Сина на мгновение дёргается, обнажая острые клыки. Тон обманчиво спокойный: — Ты сейчас выйдешь отсюда нахуй вместе со своей девчонкой. Тебе так трудно меня поддержать? Я не прошу, чтобы ты сдал её в приют. Я даже не прошу, чтобы она извинилась, хотя было бы неплохо. Но я хочу, чтобы ты меня понял. Почему… Почему все вдруг оказались против меня, — Син снова начинает закипать и повышает голос, — и я тут, блядь, последний мудак, а я просто не хочу, чтобы трогали мои вещи! Какая разница, тетрадки там или что. Что тут непонятного?! Я честно задумываюсь, но вообще-то Син прав, я не понимаю. Ну залезла, ну и что? У меня это не вызывает совершенно никаких эмоций. Поэтому я прикасаюсь к его сознанию: «Покажи». В ответ меня окатывает волной злости, и Син раздражённо фыркает. Цедит сквозь зубы: — Дверь там. Я серьёзно. Вот только я тоже умею быть упёртым ослом, и хрен тебе я уйду! Вместо этого я, наоборот, сажусь на кровать, перевожу дыхание, стараясь унять кипение вулкана внутри, касаюсь его сознания так мягко, как только могу, и повторяю: «Покажи мне». Син не отталкивает, но и не отвечает. Смотрит в окно добрую минуту, сопит, кусает губы. Но потом всё-таки пускает меня внутрь. И тут же я проваливаюсь в чувства настолько искренние и глубокие, что становится неловко за своё раздражение на него, — к таким интимным ощущениям боязно даже прикоснуться, какая уж тут злость. Я всё время забываю, что Син относится ко всей этой армейской фигне совсем не так, как я. Для меня почти всё в этой жизни чужое. Только он важен, хотя я и тут держу дистанцию, не позволяю эмоциям заходить дальше определённой границы, потому что если полностью откроюсь, впущу его в самую глубину, а он передумает и уйдёт, тогда я вообще не знаю, как это пережить. Поэтому я даже с Сином держусь отстранённо, на всякий случай. А всё прочее меня не волнует, не вызывает никаких эмоций, лишь равнодушие. И армия эта для меня — только повод для снисходительных шуток. А для него — детская мечта. Он уже давно живёт в этой части. Много лет как занимает этот кабинет. У меня вот нет чувства дома, а у Сина есть. Но это даже больше, чем просто жилище, это часть его самого. И ощущение от того, что туда втихаря залез кто-то чужой, рылся в вещах — даже если бы и не взял ничего, — очень противное. Напоминает что-то из моего прошлого. Я уже давно не привязываюсь ни к чему, потому что привык, что это могут забрать в любой момент. Запретил себе и хотеть чего-либо, и расстраиваться, когда теряю. Однако сейчас, когда я ощущаю эмоции Сина, в памяти всплывает один эпизод. Те самые две тетради с записями, мои конспекты. Вовсе они не потерялись где-то в приюте — их забрали. Ну, нашли у меня под матрасом. Потащили к директрисе. Требовали сказать, что я там писал. Мол, приличные вещи никто шифровать не будет, а если я скрываю содержание своих записей, значит, там что-то постыдное. Я тогда вроде держался со всей гордостью, какую наскрёб внутри, даже не стал просить, чтобы мне их вернули, не стал оправдываться, но потом, когда отпустили, сидел под лестницей и ревел как последний идиот. Стыдобище. Неудивительно, что я предпочёл забыть об этом случае. А сейчас вспомнил это ощущение: когда видишь своё, очень личное и важное, в чужих руках и ничего не можешь с этим поделать. Уязвимость. Бессилие. Страх, что это обязательно случится ещё раз, что любой может поступить с тобой так же. Мерзкое чувство. Син верно его назвал — ощущение, что тебя поимели. И неважно, как именно это выглядело. Ладно. Кажется, я понял. Но только я уже хочу выбираться из его сознания, как замечаю кое-что ещё. Осматриваю внимательнее. Это разговор с матерью незадолго до моего прихода. Фигасе! Так вот почему Син психанул: она сказала, что Розамунду поселят в его комнате! Уже и мольберт для неё поставили, и новые вещи купили… И стены на днях будут перекрашивать… Ощущение, как будто его заменили, и не просто кем-то, а человеком, который его обидел. Да уж, ну и хрень. Осторожно выпутываюсь из его сознания. Тихо говорю: — Извини. Я… не думал, что всё так. — Теперь ты решил драму развести? — Син усмехается. — Ой ладно, можешь не выёживаться. А то я не знаю, какой ты. — И какой же? — он насмешливо поднимает бровь. — Ну… Ты пингвинчиков любишь. — Чего?.. Каких ещё пингвинчиков? — Ну этих, когда фильм показывали. Ты к экрану прям приклеился, а потом страдал за них. — А, тех. Ну, тех — конечно, их же там сожрали! Хочешь сказать, тебе прям вообще не жалко было? Такая ты прям бессердечная скотина? Нехотя признаю: — Ну ладно уж… Да, было жалко. А ты хочешь сказать, что тебе пингвинов жалко, а девчонку — нет? Насупившись, он ворчит: — Ладно. Пусть будет жалко. И пусть живёт, хрен с ней. Но! При условии, что здесь она не будет больше трогать мои вещи. — Я с ней поговорю. — Вот только не надо меня придурком выставлять. — Не боись, выставлю тебя самым ахуенным мужиком на свете. Таким крутым, что лучше не связываться. Син, конечно, строит козью морду, но я-то чувствую, что это правильный ответ. Самому ему духу не хватит поговорить с Розамундой, признаться, насколько её поступок его задел, будет только дуться и всё. А вот если я объясню девчонке как следует, есть шанс, что она попросит прощения, и тогда ситуация наладится. Син, конечно, упёртый и принципиальный, но отходчивый, держаться за свою злость не будет. — Хрен с тобой. Говори ей что угодно, лишь бы это сработало, — он молчит недолго. — Давай лучше рассказывай, что на работе было. Главный, небось, всю глотку сорвал? — Ожидаемо, — я пожимаю плечами. — Юхаса уволил. Нам запретил всё на полгода. Фергюссон вроде даже и рад. Син хмыкает: — Он никогда не против покопать там чего или забор покрасить вместо нормальной работы. Наушники воткнёт и на целый день рисования. И гарантировано живой останется, ему уже домой скоро. А Юхаса жалко. — Кстати, он просил тебе передать, что был рад служить вместе, несмотря на шум в душе. Однако вместо ожидаемого раскаяния Син похабно ухмыляется, и я снова чувствую раздражение. Вечно ему хиханьки! Хочется продолжить тему, надавить, чтобы он наконец-то сознал, насколько это серьёзно. — Я же говорил, что слышно. — Ладно тебе, всё ж нормально в итоге, — он пренебрежительно морщится. — В другой раз может не повезти. — Ой, ты такой пессимист… — тон снисходительный, как и выражение физиономии. — Зато ты легкомысленный, как какой-то, блядь, мотылёк! Порхаешь такой и ни о чём не думаешь! — Очень верное сравнение, я лёгкий на подъём и красивый. Кто-то же должен уравновешивать твой бухтёж. Представь, если бы мы оба были такие? Я бы тоже бегал: «Туда не ходи, сюда не дыши, всюду опасность!». Нехотя признаю: — Второго такого я бы не выдержал, мне себя хватает. Син озаряет меня улыбкой в тридцать два зуба, но тут же становится серьёзным: — Кстати о твоих идеях. Насколько я умею считать, полгода уже прошло. Шесть месяцев и три дня. В животе всё каменеет. — И… как? Чувствуешь изменения? Он дёргает меня за руку, притягивая к себе, смотрит в глаза — на губы — и снова в глаза. — Я чувствую желание отодрать тебя во всех мыслимых позах. Что пишут журналы по этому поводу? В голове привычно мелькает: «Что ты извращенец», — и он закатывает глаза. — Кроме того, о чём ты подумал. И кстати, я даже не подслушиваю. — Хочешь сказать, я такой предсказуемый? — Мм, есть немного. Ах так! Ладно. Ладно, я смогу. Заодно и разведка боем. Опасливо зыркнув на дверь палаты, наклоняюсь к нему, скороговоркой шепчу: — Я тебя люблю, — чмокаю в угол рта и тут же отодвигаюсь. Не собираюсь я устраивать французский поцелуй с командиром на глазах у всех, кто вздумает зайти в палату. Ну и что? Ответит? Или промолчит? Син распахивает глаза в приятном удивлении. — Ого, это и правда что-то новенькое, — он тянет к губам мою руку и целует запястье. — Я тоже тебя люблю. Чем ещё порадуешь? Я ощутимо расслабляюсь — и дышать легче, и даже тянет улыбнуться. — А чего ты хочешь? — Угадай, — ну да, морда такая довольная. С сомнением оглядываю палату. — Ты знаешь, что я не буду этого делать. Здесь дверь без замка, окно… Да хоть бы и замок. Представляю: врачи ломятся, все в недоумении, а потом дверь открывается и выхожу я — облизываюсь и китель застёгиваю. Ахуеть. — Я знаю другой способ. Здесь вообще-то сортир есть, — он указывает на белую дверь напротив. — Так, тебе нужно лежать! — Я и лежу. Но руки-то на месте. Смотрю на его правую руку, в фиксаторе. Син снисходительно хмыкает: — Думаешь, я левой не могу? Я на все руки мастер. А ты тем временем можешь пойти туда и представить что-нибудь интересное. Потрогать себя… — он щурится как довольный котяра, — везде… На кой хрен нужна телепатия, если с ней нельзя развлечься? Оглядываюсь на входную дверь. Стрёмно как-то… Но и отказываться не хочется. Теперь, когда Син дал подсказку моей фантазии, уже сложно выбросить из головы эту картину. Неторопливо прохожусь взглядом по его лицу, губам, которые вздрагивают в ухмылке — понял ведь, что я соглашусь. Шея такая соблазнительная: кожа тонкая, и за ней, настолько близко, торопливая пульсация... При мысли о крови вдруг чувствую, насколько проголодался. Ноздри вздрагивают, выискивая запах Сина среди всех этих больничных ароматов, а рот наполняется слюной. Взгляд скользит ниже, уже жадно, по-хозяйски, оглаживает ключицы и ямку между ними… И упирается в ткань пижамы. Нет в мире более отвратительной, невозбуждающей одежды: мешковатый фасон, ткань на ощупь слишком плотная, цвета противно-блёклые, будто это старьё вылинявшее, а у Сина вон ещё какие-то цветочки-ромбики нарисованы. Нет, я понимаю, что так положено по местным правилам, но серьезно, это же просто оскорбление! Как у медиков руки не отсохли — натянуть подобную хламиду на такое идеальное тело? Вы ведь только посмотрите на него! Какие-такие больничные пижамки?! Единственное, что можно делать с этим телом, — рвать на нём одежду, впиваться зубами и трахать, пока не вырубишься без сил. Ладно-ладно, сейчас у меня внутри отдаётся его боль — хоть и слабая, но всё же, — так что я готов быть нежным. Можно и не рвать. Просто лечь рядом, обнять, забраться ладонями под эту дурацкую пижаму, осторожно провести по коже, прижаться и чувствовать биение сердца. Обычного, уязвимого — о чём так легко забыть, засмотревшись на это внешнее совершенство. Стоит подумать о сердцебиении, как я снова сбиваюсь на мысли о крови. Память тут же подсовывает образ, и всё сознание, до пределов, тонет в головокружительном ощущении: жидкое тепло, наполняющее рот; густой, насыщенный вкус; сочетание его запаха, рельефа мышц под ладонями, мягкой кожи и крепкого, сильного тела, которое хочется прижать к себе ещё теснее... — Ты долго будешь меня глазами раздевать? Я вообще-то ответа жду. Перевожу дыхание и сглатываю. Ну всё, только подумал о крови Сина, как сразу полный рот слюней, вот-вот потекут на любимого командира. Чёрт, как же я по нему соскучился. — Ответ, по-моему, очевиден. Если дашь крови, то я тебе там хоть стриптиз спляшу. — Так нечестно! Я же ничего не увижу! — Ну да, в этом и суть. Я скромный. — Ты зануда. Всё, последнее предложение: кровь за кровь, и я деру тебя раком. Я насмешливо фыркаю: — Мысленно — всё что угодно. — Прям «что угодно»?.. — он прищуривается.

глава 22. «что угодно»

— А тройничок с медсестрой? Я смотрю в эту хитрую физиономию и не могу удержаться от ответной улыбки. — Сначала покажи, вдруг не понравится. Не хочу, чтоб меня неожиданно оседлал крокодил. — Чего?! Какой ещё «крокодил», отличная девчонка! Красивая, пышненькая, есть за что схватиться. Син показывает образ — да, ничего такая, округлая… Губы мягкие… Кажется, я её мельком в коридоре видел. Странно, что волосы у неё тёмные, что-то Син изменил своим привычкам. — Признавайся, подкатывал? — Не, — он кривится с сожалением. — Она мне катетер ставила, после такого как-то… не тянет. — А, то есть она тебя уже трогала «везде»? — Хорош ревновать, иди сюда, — он было тянет меня за руку, но останавливается. — Не, погоди, у тебя есть?.. — Для командира — всегда, — я усмехаюсь и выуживаю из бокового кармана штанов пачку презервативов. Недолго думая, он выхватывает упаковку из моих пальцев и бросает в верхний ящик тумбочки. Э-э, а мне оставить?.. Ну ладно, обойдусь. — У моего идеального помощника есть всё. — Только самое важное. — Опасаюсь, чтоб Главный тебя к себе не переманил, на зарплату побольше. — А ты против моего карьерного роста? — Да не… Но шуры-муры в рабочее время только со мной! — Спасибо, конечно, я как-то на генерала не претендую. — Правильно, капитан-майоры поинтереснее будут, — Син многозначительно поднимает бровь. Забираюсь к нему на кровать, примеряюсь то так, то эдак, чтобы от входа было не очень заметно, чем мы тут занимаемся. Хотя тут как ни сядь — дверь-то как раз напротив, если кто зайдёт, то взгляд сразу упрётся именно что в парочку мутантов, развлекающуюся на больничной койке кровопоем. Тем самым, про который в жёлтой прессе пишут, а официальные источники опровергают сам факт существования подобного. Ничего, я буду настороже, авось шаги услышу. Торопливо расстёгиваю рукав. Глядя, как я облизываюсь от нетерпения, Син усмехается и проводит когтем по своей руке — зрелище выступившей крови завораживает. — Только без засосов. Скажу, что случайно поцарапался. — Это что, тебя теперь нужно лизать, а не сосать?! — распахиваю глаза в демонстративном ужасе. — Что эти врачи с тобой сделали?! Син наконец-то протягивает руку, и я дёргаю её к себе, накрываю царапину ртом. Так и быть, присасываться не будем, только аккуратно слизывать… Я смогу держаться… Чёрт, это трудно! Над головой раздаётся шипение: — Мне-то дай! Закатав рукав понадёжнее, протягиваю ему руку, и в неё жадно и болезненно впиваются зубы — ага, хитрожопый какой, ему-то можно ставить синяки. Повезло Сину с зубами: когда кусаешь сам, погружаясь в мягкое, податливое тело, и тут же в рот течёт кровь, не успевшая остыть, буквально сразу из сосудов — такое аппетитное ощущение... Я хотя бы через его сознание могу это испытать. А у меня такого счастья нет, и если Син не царапает сам себя — что вообще-то негигиенично, — приходится пользоваться ножом. Впрочем, в этом тоже есть своё очарование… Тем временем над моей рукой раздаются привычно-кровожадные звуки: Син то вгрызается, довольно рыча, то засасывает кожу и выпускает со звонким чмоком, то что-то мелодичное урчит, будто общается с ней таким образом. А мне — нельзя! Я лишь позволяю крови медленно сочиться, вылизываю кожу дочиста. Понятно, что сейчас я никак не могу забирать у Сина много, но моему телу этого не объяснишь, оно требует ещё и ещё, что ему эти несколько капелек… Нет, кровь хоть и считается в первую очередь едой, но это вам не какой-нибудь бутерброд с колбасой. Когда пьёшь другое существо, у него внутри как будто сама жизнь течёт, шевелится, постоянно двигается, и это совершенно непохоже на неодушевлённую вещь. Какая же это «еда», если у неё сердце стучит, и каждый толчок наполняет твой рот кровью, перетекает в тебя, как будто вы — единое существо с общим кровотоком. Сливаетесь и дополняете друг друга, и на какое-то мгновение, растянутое в вечности, становитесь одним — идеальным пределом, дальше которого ничего нет… Но когда пьёшь Сина, это даже лучше, потому что к физическим ощущениям добавляется его сознание — тёплая глубина, мягкая и обнимающая, в которую можно нырнуть и ни о чём не думать… Как же мне повезло его встретить… Я раньше не мог бы даже и представить подобного, ни в каких самых смелых мечтах. Однако пора закругляться, хватит испытывать удачу. Несколько секунд, и я нехотя прижимаю царапину языком. Ничего, потом, когда Син выйдет отсюда и окрепнет, уж я развернусь! Затащу его в постель, оседлаю и буду покусывать, вылизывать и снова кусать хоть весь день. Уж тогда я ему засосов наставлю! Хотя, ясное дело, хочется начать прямо сейчас: его кровь уже начала действовать, разворачиваясь внутри моего тела энергией и ощущением силы. Син тоже отрывается от моей руки, лизнув на прощание, и я спрыгиваю с кровати. Топаю к боковой двери. На пороге оборачиваюсь: — Да, только давай чтоб она была нормального размера. Ну, как мы. Чтоб расслабиться. Он деловито кивает: — Сделаем в лучшем виде. Тебе понравится. Стоит закрыть дверь туалета — ещё и штаны не расстегнул, — как сознание Сина жадно врывается в моё, наполняет собственным возбуждением, ощупывает — чего мне хочется? — и вытягивает обратно в палату. То есть воображаемую, конечно. Я тороплюсь представить его в привычной футболке и чёрных форменных штанах — никаких уродливых пижамок! — а Син, наоборот, когтями сдирает с меня одежду, разбрасывая по полу. Странно, что это рваньё не исчезает, как другие ненужные детали, а продолжает валяться. Хм, значит, Син удерживает этот образ своим вниманием. Ему нравится? Мы-то обычно аккуратно раздеваемся — не бегать же постоянно в хозотдел, мол, «извините, я ненароком порвал униформу в клочья, дайте новую», — но нужно будет попробовать в реальности. Почувствовав моё напряжение при виде окна и двери палаты — я даже мысленно не могу расслабиться в такой обстановке, — Син тянет меня на койку, под покрывало. Благо в воображении можно сделать кровать большой и удобной, а его самого — раздеть за одно мгновение. В укрытии из покрывала я наконец-то чувствую себя в безопасности, расслабляюсь, и возбуждение наполняет тело пульсирующим теплом. Мысли тут же складываются в образ: пальцы пробираются по коже Сина, царапают, сжимают ягодицы, забираются внутрь, в эту чудесную горячую тесноту — сразу три, чего уж мелочиться, — пока мой язык со вкусом вылизывает его губы, каждый маленький участок, особенно уголки рта. Когда я делаю так в реальности, Син каждый раз вздрагивает от щекотки. Он улыбается: «Ты меня лижешь как еду». Зато уж сам набрасывается сразу с укусами — конечно, мысленно можно со всей дури впиваться зубами, следов это не оставляет. Шея, плечи, рёбра, живот… Однако тут уж от вида острых зубов, хватающих кожу, становится не по себе, и я его отпихиваю: «А ты кусаешь как еду. Хватит выгрызать мне кишки, а то аж всё упало». Он тут же переключается на губы — так же агрессивно, но здесь это нормально, ведь я не вижу его зубов — и бормочет: «Так, я не понял, почему ты до сих пор в штанах?». «Думал немного растянуть». Тем не менее, я всё же опираюсь спиной на стену туалета, пристраиваясь поудобнее, и расстёгиваю кнопки. Его сознание растекается внутри довольным смехом: «Иди ко мне, я тебя растяну». «Растянуть удовольствие». «Уже не боишься, что кто-нибудь зайдёт? А я долго не продержусь». Да, я чувствую горячую пульсирующую тяжесть его стояка. Нужно догонять. Пара движений, чтобы распределить смазку по головке — я так соскучился, что уже весь мокрый, — и сразу беру темп побыстрее. Мысли Сина обвивают моё тело, дрожат от нетерпения, стараются буквально влезть в мои движения и злятся, что не получается прикоснуться. В сознании раздаётся: «Скорее бы домой», и я полностью с ним согласен. Он возвращает нас обратно на кровать, под покрывало, и я вспоминаю: «А где медсестра?». «Щас, подожди» — с жадным, голодным рычанием Син прихватывает зубами кожу на груди, тянет. Ну да, совсем как в жизни, только сейчас на коже не остаётся бордовых царапин, так что я исправляю упущение. Он замечает, удивлённо останавливается, проводит по следам на моём теле: «Тебе нравится?». Я было смущаюсь, но… Да хрен с ним, полгода уже прошло, а стыд растворяется в возбуждении, так что я показываю Сину воспоминание: иногда в рабочее время я сбегаю, закрываюсь в кабинке туалета, расстёгиваю одежду и провожу пальцами по оставленным им следам. На плечах, на груди — укусы, засосы, просто небольшие царапины, потому что он хоть и старается быть аккуратным, но всё равно задевает. Мне нравится вспоминать, как ночью я чувствовал на коже его губы — то мягкие, то напористые. И язык — горячий, бархатистый. И даже зубы — покалывающие лёгкими искрами боли. Нравится знать, что он меня хочет, чувствовать эту связь, обозначенную тёмно-красными следами. Днём, посреди рабочей суматохи, они помогают поверить, что это не сон, не фантазия, которая вот-вот исчезнет, а реальность, в которой я принадлежу ему, а он — мне. «Так вот почему ты всё время кусаешься — метишь свою территорию?» «Ты против?» — я напрягаюсь, и в тоне невольно проскальзывает агрессия. Он обвивает успокаивающе: «Нет, конечно. А хочешь, я сделаю татушку с твоим именем? На заднице», — и гогочет. «А если я соглашусь?» «Думаешь, мне слабо? Нет, ты что, правда так думаешь?» — я чувствую, что от возмущения он даже выныривает из нашей общей фантазии в реальность, смотрит на стену, которая нас разделяет. «Никогда в тебе не сомневался. Давай, не отвлекайся». Он возвращается, но бормочет: «Вот возьму и сделаю». «Не надо мне имён на жопе! И вообще, я уже кончить хочу». Син в ответ рычит довольно, его сознание превращается в сильные руки — раздвигают мои ноги, держат, не позволяя свести, — и горячий шершавый язык, который вылизывает всё одновременно, от бёдер до живота. Обвивает моё тело, накрывает член жаркой теснотой и в то же время заполняет каждое отверстие, растягивая до пределов удовольствия, — в фантазии возможно всё, никаких скучных ограничений физических тел. От этих ощущений возбуждение так и бухает, я прикусываю запястье, чтобы не застонать, и чувствую, как Сина это заводит: в реальности его пальцы вздрагивают, непроизвольно подбираются ближе к бедру… Однако он косится на дверь в палату, прислушивается — и отодвигает руку. Не повезло ему, придётся пока обходиться силой мысли. Зато уж эту силу я чувствую: моё сознание буквально дёргает к нему, обратно в воображаемую палату. В дверь стучат. Пара поцелуев, и я выпутываюсь из-под покрывала, как раз чтобы увидеть на пороге обещанную медсестру. Да уж, Син постарался на славу, девушка получилась детализированная: щёки раскраснелись от возбуждения, тонкая кожа на груди тоже порозовела, короткая униформа обтягивает сочное тело — и ложбинку между грудей видно, и бёдра в белых чулках. Высокая, крупная, ярко-голубые глаза переливаются искрами — не совсем как мои, но тоже очевидно мутантские. Красивые. Медсестра удивлённо хлопает светящимися глазами, приоткрывает влажные ярко-красные губы: «Мальчики, а что это вы тут делаете? А можно к вам?». Я фыркаю — ну да, сюжетный ход из порнухи, но ладно, сейчас это в самый раз. Но мгновение замираю — чего я хочу? — и тут же в голову приходит идея. Син было тянется к медсестричке, но я перехватываю его, крепко прижимая руки к кровати. «Моя очередь вести. И без рук». На всякий случай прислушиваюсь к его ощущениям здесь, в реальности, — чтоб не прикасался к себе — и возвращаюсь обратно, в воображаемую палату. Покрывало исчезает, больничная койка окончательно превращается в большую удобную кровать, а руки Сина оказываются растянуты к краям и привязаны грубыми верёвками. Он удивлённо оглядывает себя, дёргает руки, и на запястьях тут же проступает содранная кожа. «Я сказал, без рук». Син морщится: «Ты садист, что ли? Маньяк хренов», — он убирает ссадины и делает верёвки чуть свободнее. Так, продолжаем. Расположим его повыше, чтобы был хороший обзор… Син и смотрит на меня — с жадным ожиданием. Облизывает губы. Стоит мне склониться над его животом и коснуться головки самым кончиком языка — член в ответ вздрагивает, — как сознание Сина непроизвольно обвивает меня, тянет к себе, просит продолжить, требует глубже, сильнее… А вот хрен ему, сам ведь хотел тройничок! К тому же сейчас будет месть за все разы, когда он тянул со мной, не позволяя кончить. Так что я только пару раз провожу языком по всей длине — глядя Сину в лицо, чтобы насладиться выражением его физиономии, вот этим сочетанием разочарования и просьбы, — и напоследок накрываю ртом головку, смачивая как следует. Это ему сейчас пригодится… …Потому что в следующий момент медсестра уже стоит на коленях над его бёдрами. Приподнимает подол униформы — несколько сантиметров голой кожи над широкой резинкой чулок — и насаживается на стояк. Медленно. Сжимая его жаркой теснотой, вот так. Со стоном выдыхая через приоткрытые губы. С удовольствием оглядываю результат моих усилий: Син сжал кулаки, верёвки на запястьях натянулись, его одуревший от возбуждения взгляд бродит по телу девушки, и в голове раздаётся стон: «Блядь, Ру, ты хочешь, чтобы я взорвался?..» Я ухмыляюсь, наблюдая, как медсестра вынимает заколки из своей причёски, встряхивает головой — густые тёмные волосы рассыпаются по плечам — и неторопливо, со смаком, двигается на его члене. «Ага, хочу». Но ладно, что это я тут без участия остался? Устраиваюсь позади девушки, сжимаю её грудь — вместе с одеждой и бельём крепкая такая, не помять. Ничего, с этим мы позже разберёмся, пока пусть будет одетая. Спускаюсь ладонями по ткани униформы, оглаживаю размеренно двигающиеся бёдра в белых чулках и задумываюсь: а как именно ощущается, если вдвоём? «Ты не в курсе?» Син аж глаза закрыл и губы кусает, сконцентрировавшись на ощущении влажного жара, скользящего по члену. «Откуда? Меня и одного раз в год пускают». Ладно, придётся положиться на собственную фантазию. Прижимаюсь к спине медсестры, ткань её униформы тёплая и на каждом движении вверх-вниз приятно потирает голую кожу. Так, теперь нужно наклонить девушку вперёд, чтобы и я мог войти. Кхм… Не, представить этот ракурс и то, как член Сина наполняет её влагалище, я могу, но… А вот дальше, вместо какого-либо действия, я подвисаю, загипнотизированный размеренным движением образа: девушка насаживается до самого основания, податливо вбирает всю длину, затем поднимается — ствол блестит от её влаги — и снова опускается. Раз за разом. Просыпаюсь я только от того, что ладони Сина вдруг ложатся на ягодицы медсестры. Мнут, растягивают, гладят с нажимом… Когтистые пальцы спускаются дальше, обводят самый вход во влагалище — кожа здесь тонкая, нежная, и девушка вздрагивает от удовольствия, замирает, прислушиваясь к ощущениям. Осознаю, что в реальности у меня вот-вот слюни потекут от всех этих картин. Сглатываю. «Так! Ты привязан!» На этот раз его руки оказываются прикованы наручниками по бокам кровати, и Син ворчит недовольно: «А чего ты застрял? Давай уже что-нибудь». Возвращаюсь к образу девушки: она наклонилась вперёд, опираясь на грудь Сина, ноги широко раздвинуты, вновь и вновь насаживается на его член. В этот момент медсестричка выгибается, оглядываясь на меня, сверкает искрящимися глазами, призывно облизывает красные губы: «Малыш, вставляй скорее, я уже заждалась…». А я и вправду застрял всё с той же проблемой. Нет, между ног у неё ахуеть какой вид, но — я-то как ещё должен сюда впихнуться? Места маловато… Ладно, обойдусь без картинки, можно просто представить ощущение: влажная теснота, которая надевается как тугая перчатка, медленно сжимает член сверху и до самого основания… Ох… Подняв девушку обратно к себе, прижимаюсь к её спине и обнимаю — она послушно откидывается на меня, закрывает глаза, потирается затылком о плечо, от чего длинные тёмные волосы щекотно скользят по моей груди. Но всё-таки! У нас тут тройничок или как? Ощущения от обычного варианта не подойдут. Думаю, это должно быть более тесно — настолько, что приходится двигаться очень аккуратно, сдерживаться… И нужно поддерживать девушку под бёдра, чтобы не сбилась с нужной амплитуды. Так, добавим ещё смазки, не помешает… «Можно я?..». В реальности, через стену, Син уже зажал в зубах упаковку презерватива, ковыряя её одной рукой и привычно матерясь из-за когтей — с ними неудобно. Ну да, куда тут долго тянуть, он уже неделю не дрочил. Удивительно, как вообще ещё держится. Пускаю Сина порулить фантазией, и сразу же медсестра, стоящая на коленях между нами и размеренно двигающая бёдрами, томно выдыхает и принимается стонать на каждом движении вниз, когда насаживается на нас обоих. Ох, как сладко… Да, у Сина опыт получше, со мной девушки так не стонали. Ну, понятно, им за это деньги не платили, так чего стараться. Вот на этом и остановимся, я снова перетягиваю к себе управление. Зову Сина — не зря же я его расположил на подушке повыше, чтобы был обзор. Он послушно открывает глаза — взгляд уже совсем ошалевший, да и дышит тяжело, — следит, как я расстёгиваю пуговицы на груди девушки… И — сюрприз! — в вырезе оказывается розовый кружевной лифчик, как на том плакате в его комнате. Он усмехается, и я улыбаюсь в ответ. Расстёгиваю белую форму всё ниже — взгляд Сина послушно скользит за моими руками, — добираюсь до нижних пуговиц… Волосы на лобке сделать тоже тёмными? Ладно, пусть там будет блондинкой, уважим его фетиши. И добавим лёгкий загар… Растягиваю в стороны полы белого халата, демонстрируя Сину роскошное, сдобное тело медсестры. По-прежнему розовый лифчик и белые чулки, а вот трусов нет, мягкий животик переходит в очень светлые кудряшки, которые контрастируют с его тёмными волосами. Помяв это вкусное тело тут и там, наконец-то запускаю руку ей между ног, сжимаю половые губы, прохожусь по краям влагалища, по скользкому от её смазки члену Сина и добавляю пальцы внутрь. Ощущение такое тесное, горячее и совершенно мокрое… Девушка в ответ стонет протяжно, на каждом толчке торопясь опуститься назад, насадиться глубже — на него, на меня и на пальцы до кучи. Много не мало, особенно когда дело идёт к финишу. Несколько секунд, и пора переходить к основному зрелищу: вытаскиваю из неё пальцы, стягиваю вниз бретельки лифчика, оголяя полные, налитые груди. Сжимаю, пощипываю соски, оставляя на них её собственную смазку. Медсестра даже позабыла стонать — точнее, Син забыл поддерживать свою часть фантазии. Я почти физически чувствую, как его мышцы напрягаются, подталкивая тело к оргазму, пока он, не отрываясь, следит, как мои пальцы поднимаются к губам медсестры, гладят их — девушка послушно высовывает язык и проводит кончиком по подушечкам пальцев, слизывая смазку поочерёдно с каждого. Распробовав вкус, лижет уже жадно, всей поверхностью. Хватает моё запястье и держит, обводит пальцы языком, погружает в рот, обсасывает, стонет от наслаждения… Вторая её рука ныряет между ног, пальцы двигаются, лаская клитор… Син выдыхает: «Я больше не могу…», — ощущение от его сознания и вправду такое, словно он вот-вот умрёт. Ловлю его взгляд через плечо медсестры, и наручники исчезают. Чувствую, как в реальности его рука ложится на стояк, сжимает… Но он всё же задерживается, и в сознании мелькает смутное желание — даже не просьба ко мне, а мысль о чём-то. «Смотри» — и Син заворожённо следит, как я наклоняюсь к шее девушки и кусаю. Капля крови скатывается вниз, замирает на округлой груди — такая яркая на фоне светлой кожи, — Син передёргивает буквально один раз, и во мне взрывается его оргазм. Я ещё успеваю услышать приглушённый стон — знаю, что Син вцепился зубами в край подушки, — а в следующее мгновение вообще перестаю воспринимать реальность, потому что собственный оргазм оглушает, сжимает мышцы, перемешивается с удовольствием в сознании Сина, не разобрать, где чьи ощущения, но это однозначно один из лучших моментов моей жизни. Не открывая глаз, нащупываю слева стену и сползаю в угол, переводя дыхание. Уф, даже ноги не держат. «Это. Было. Ахуенно…» — мысли Сина ленивые, сытые. Я лишь бессмысленно мычу в ответ. Но ладно, хватит обтирать стены больничного сортира, развлечение закончено, пора выбираться. Хотя будь моя воля, я бы с удовольствием сейчас вырубился на койке Сина, потому что сил вообще не осталось. Открываю глаза. Хренасе я промахнулся, вместо раковины белые капли стекают аж по стене. Ладно хоть плитка, легко вытереть. А чем?.. Минут через десять в сознании раздаётся обеспокоенное: «Ты нормально? Или решил там жить?», но ответить я не успеваю — раздаётся шум двери и женский голос. Судя по всему, медсестра. Не могу удержаться от улыбки — надеюсь, это не та же самая? Вот был бы номер, если сейчас в реальности повторить… Нужно выйти скорее, вдруг она тут надолго, а если я вылезу из туалета через полчаса, будет странно. Финально осмотрев обстановку и своё отражение в зеркале, открываю дверь и прохожу в палату бодрым шагом, хотя вообще-то хочется ползти по стенке, глупо улыбаться и пускать слюни восторга.

глава 23. Идеальные звёздочки

Медсестра всё-таки другая — маленькая и худенькая, тёмные волосы собраны в хвост. Тянет за ручку огромную подарочную корзину в блестящем целлофане, и я тороплюсь помочь. Корзина весит, небось, как сама девушка, а внутри — букет цветов, конфеты и... Апельсины! Однако медсестра на них совершенно не реагирует. Значит, можно. А я не купил! Чёрт, вот хотел как лучше, а в итоге получилась хрень: пирог Сину не понравился. Бросаю взгляд на тумбочку со злополучным бумажным пакетом. Так и лежит. Конечно. Теперь, с апельсинами и конфетами, Син его даже пробовать не станет. Только зря бегал покупал. — Куда поставить? Медсестра указывает на дальний угол, за тумбочкой. — Да вон туда давайте, прямо на пол. Там чисто. Вытаскивает из кармана письмо, протягивает Сину. Вензеля Главштаба и печати. Что-то официальное. Заминка. Син едва заметно проводит ладонью по покрывалу, словно вытирая, и я усмехаюсь при виде этого непроизвольного движения. Всё-таки протягивает руку за конвертом. Проводив взглядом медсестру до двери палаты, топаю обратно в туалет и возвращаюсь с парой дезинфицирующих салфеток. — Давай сюда. — Угу, спасибо, — Син протягивает мне ладонь, не отрывая настороженного взгляда от письма, лежащего на покрывале. И хотя он нетерпеливо дёргает руку из моих пальцев, но я протираю тщательно. Кто ещё позаботится о нём, если не я? Так ведь и останется, «на все руки мастер», блин. Наконец-то получив обратно свою руку, Син хватает конверт, рвёт зубами край. Разворачивает бланк, пробегает глазами. Выдыхает с облегчением. — Ну? — указываю подбородком на листок в его руках. — Столичные на удивление поимели совесть и решили не макать меня мордой в грязь. Я удивлённо поднимаю брови. — И об этом прислали уведомление? — Не, — он взмахивает бланком. — Их капитан подал прошение, так что ура, меня приставили к награде. Первый орден. Снова. — Ого! Поздравляю. — Благодарю, — он церемониально склоняет голову. — А там что? — Еда. — Вкусная? — Апельсины, — мой тон мрачно падает. А Син, конечно, оживляется, и от его радостной улыбки хочется выбросить чёртову корзину в окно. Пирог с черникой, блин… Иногда кажется, что я слишком много думаю, и это только вредит. Другие вон не заморачиваются, и нормально. Безо всяких проблем порадовали командира — моего, вообще-то! — апельсинами. — Давай сюда. — А тебе можно? — Желудок у меня в порядке. Я ставлю корзину рядом с койкой, сажусь и разворачиваю шуршащий целлофан. Син аккуратно наклоняется к краю и вытягивает шею. — И ещё вон те конфеты, красные. — Эти? — Ну, эти тоже. Но вообще я про те, со звёздочками. Высыпаю на покрывало рядом с ним горку конфет. — В армии, по ходу, какой-то загон на звёздочки. Чтоб и в личном деле, и на конфетах, и на коньяке… Он разворачивает обёртку, кусает конфету — осторожно, чтобы не раскрошить острыми зубами, — и изучает начинку. — Есть такое… Мм, мармелад я люблю. Давай побольше. — Куда ещё! — я возмущённо указываю на и так приличную кучу конфет. — Ты всё-таки в больнице! Син закидывает в рот остатки конфеты. — Ты же понимаешь, что право контролировать моё питание идёт в комплекте с некоторыми обязанностями? — Например? — Например, если бы ты принял моё предложение… — он демонстративно берёт следующую конфету и медленно разворачивает обёртку. — Согласился жить вместе… Тогда я на радостях отказался бы от сладкого… А так — я опечален твоим отказом и нуждаюсь в утешении. Глядя мне в глаза, Син кладёт конфету в рот и выдаёт стон наслаждения. Облизывает губы и, когда я тоже невольно облизываюсь — ясное дело, не из-за мармелада, просто как можно равнодушно смотреть на подобный соблазн? — мурлычет завлекающе: — Одно короткое слово, и я поделюсь, — он тянет меня к себе за руку. — Может, даже все разрешу попробовать. Поддавшись, наклоняюсь к нему и шепчу в том же тоне: — Я не люблю сладкое. Син проводит изучающим взглядом по моему лицу. — А меня? — А можно тебя без конфет? — Только если в комплекте с квартирой. — Согласен. Я произношу это так легко, что Син недоверчиво хмурит брови. — Когда это ты успел передумать? Указываю глазами на бланк с вензелями. — Ты теперь завидная партия — с орденом, с прибавкой к жалованию… Начальник, да ещё богатый… Никто бы не устоял. Он разочарованно кривится. — Так и знал, что ты со мной ради денег! — И ещё апельсинов, — я вытаскиваю из корзины фрукт и демонстрирую ему. Син бросает взгляд на дверь палаты, дёргает меня к себе и чмокает в губы. — Вот выпишусь, найдём самое лучшее жильё и будем есть только их. Каждый день. — Но! — я взмахиваю апельсином. — Мы будем покупать их сами, в магазине, а не получать за то, что ты чуть не умер. Намёк понятен? Он страдальчески морщится. — Ну-у… Я постара-а-юсь… Я делаю морду кирпичом, как у Главного: хмурю брови, сурово выпячиваю челюсть, — и выдаю любимую генеральскую присказку: — Не надо стараться, просто сделай. Син улыбается мельком, суёт мне в руки апельсин: «Подержи?..». Сноровисто разрезает кожуру когтями. Ждёт, пока я почищу, выхватывает и запихивает его в рот. Целиком. Расплывается в довольной улыбке. Принимается жевать. А я сижу и как дурак любуюсь на эту картину. Хорошо, что мы здесь одни: небось вот сейчас у меня и есть тот самый «влюблённый взгляд», про который в статьях пишут. И светящийся к тому же, всё сходится. Дожевав, Син смотрит мне в глаза. — Так что, серьёзно? Ты согласен? Сердце колотится так, что вот-вот изо рта выпрыгнет, но я сжимаю пальцы Сина — только самые кончики, чтобы можно было быстро убрать руку, если кто зайдёт, — и, глубоко вдохнув для смелости, выпаливаю: — Я очень этого хочу. Он удовлетворённо прищуривается. — Это так ахуенно, что на радостях съем ещё. Берёт из горки конфет ту, что со звёздочкой на обёртке, и я неожиданно для себя говорю: — А можно попробовать? Одну. — Хоть всю корзину. Подняв конфету, провозглашаю: — За твою новую... То есть первую звёздочку! Внутри привычно мелькает чувство вины — это ведь из-за моего трибунала он потерял все звёзды выслуги, — но нет, я не буду поддаваться. Сегодня мы празднуем. — Тогда уж давай на брудершафт. Закидываю в рот — фу, сладкая-то какая… — и, наклонившись, чмокаю его в губы. Но только хочу отодвинуться, как Син бухает ладонь мне на загривок и тянет обратно, впечатывает носом в свою щёку — ага, всё ещё жуя. Я, конечно, сопротивляюсь, с опаской поглядывая на входную дверь, но он только крепче прижимает. «Подожди ты, никого там нет. Нужно ещё тост сказать. За новую жизнь». Я поправляю: «За жизнь вообще. Ещё раз умрёшь — я тебя на том свете найду и отпизжу до смерти, понял?». Дожевав, Син чмокает меня в угол рта и наконец-то отпускает. Говорит словно бы между прочим: — Кстати, а Лана не появлялась? Качаю головой. — А должна была? — Нет, потому что я сказал ей, что мы вместе, — физиономия у Сина такая невинная. — Ты... Что, правда? Или шутишь? — я недоверчиво вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять. — И ещё сказал, что я ужасно ревнивый, так что не стоит испытывать границы моего терпения. — О, уже ревнивый?.. Ты ж говорил — нормально. — Я передумал. Нет, если ты сам решишь, это одно, а вот лезть к моему мужику за моей спиной я никому не позволю. — Прям уж «твоему»? — я вроде как легкомысленно улыбаюсь, но на самом деле, конечно, всё внутри замирает в ожидании его ответа. — Естественно, — Син отвечает напористо, без тени улыбки. — И я рассчитываю быть с тобой ещё много-много лет, в горе и радости, в конфетах и апельсинах. Хочешь, фантик на палец надену? Я фыркаю от смеха. — А давай. Молодожёнам положены долгие выходные — вот завтра покажу Главному и потребую. Он выбирает с покрывала несколько одинаковых красных обёрток с жёлтыми звёздочками и, сосредоточенно скручивая их между собой, бормочет: — Я сам ему позвоню и скажу, что ты завтра не придёшь. Мне нужен помощник даже в больнице — решать важные организационные вопросы. Например, квартиру выбирать. — Хм, а тебе ведь тоже нужно? И что? Тоже фантик? Он оглядывается по сторонам. — Кожуру? — Не, она мокрая. О, придумал, — я ныряю в подарочную корзину, достаю из букета тонкую веточку с мелкими белыми цветами и начинаю скручивать в кольцо. — Я с цветами всегда хорошо смотрелся. Даже ещё когда мелкий девчонкам букеты таскал. Рвал их, правда, у соседей. Их бесила моя любвеобильность… — Син заканчивает свою конструкцию и демонстрирует мне. — Смотри, тут даже бантик есть. Это вместо брильянта. — Ну да, главное же не цена, а внимание. — А ты хочешь брильянты? Так я куплю. Вот подарю тебе целое колье, будешь знать. Правда, к нему платье понадобится. — Иди в жопу со своими платьями. — Это тоже можно. Я строю высокомерную морду и цежу сквозь зубы: — Сначала женись, а потом всё остальное. Смотри, какое у меня кольцо красивое. Но я сейчас ещё подумаю, отдавать его тебе или нет. Син распахивает глаза в панике. — Что мне нужно делать, чтобы заслужить его?! — М-м-м... — я вытягиваю губы трубочкой, раздумывая. — Как насчёт такого: быть шлюхой на кухне, командиром в постели и сладким котиком в обеденный перерыв? — Это что, — Син задумчиво кривится, — жрать кошачий корм и спать в мундире? Ладно, хрен с тобой, согласен. На что только не пойдёшь ради твоих прекрасных глаз и ахуенной задницы… Он протягивает мне кулак с вытянутым средним пальцем, который я оглядываю скептически. — Уверен, что на этот нужно надевать? — А на какой? — Вроде на какой-то другой. Может, этот? — указываю на безымянный. — Этот вообще ни туда и ни сюда, он даже так не оттопыривается. Какой идиот придумал на нём кольца носить… Ты уверен? — Ну, точно не на мизинец. Вот, отлично смотрится. Син изучает свой палец с кольцом из зелени — посередине красуется белый цветочек. — Да, руки у тебя точно из нужного места растут. Повезло мне. И умный, и красивый, и колечки плести умеешь… Я протягиваю ему руку. — Тогда давай сюда свой брильянт. Он было примеряется надеть, но останавливается и поднимает взгляд на моё лицо. — Так погоди… Клятвы ещё должны быть. — Ну, клянись. — А разве не ты должен, если я тебе кольцо надеваю? — Ты надень сначала! Я же тебе надел, а ты время тянешь. Син аккуратно навинчивает мне на палец свою конструкцию, бормоча: — Просто я волнуюсь. Не каждый день такое… Любуюсь блестящим бантиком на пальце. Хорошо так получилось, как будто это у Сина не первая поделка из конфетных обёрток. Набрав воздуха, начинаю: — Значит, клянусь… Но в этот момент за спиной распахивается дверь палаты — медбрат с тележкой, — и я, вздрогнув, прячу руку, торопливо срывая фантики. Вот гадство... Кошусь на Сина: повозившись под покрывалом, он бросает в подарочную корзину обрывки зелени. В сознании раздаётся расстроенное ворчание: «Ну вот, сломал всё, пидарас хуев… Не мог через десять минут зайти?». Смахиваю в корзину всё, что лежало на покрывале — конфеты, обёртки, кожуру, — и заодно останки своего кольца. Н-да, как-то недолго они просуществовали… А вот я возьму и куплю нормальные! Деловито вскакиваю: — Господин капитан-майор, значит, завтра, как и договорились, я принесу необходимые документы, — мысленно добавляю: «И кольцо. Так что подумай, какое хочешь, а то куплю на свой вкус. И размер». — Да. Я позвоню генералу. Жду вас прямо с утра, — при посторонних Син, как обычно, сразу превращается в сурового командира. «Твой вкус и размер меня устраивают». — Напишите мне сегодня о деталях. «Кольца размер». Он кивает. «Без понятия». Да и ладно. Ясно же, что мы их носить не будем, а чисто символически можно купить любой. — До завтра. Выздоравливайте. Я проскакиваю мимо медбрата к двери. Вечера осталось не так уж много, а мне ещё нужно узнать, какие нынче кольца в моде. КОНЕЦ