Идеальные звёзды (4)

глава 19. Чужая жизнь

Я впервые один в комнате Сина, так что мог бы осмотреть всё внимательнее, покопаться на полках и в письменном столе. Может, нашёл бы что-нибудь личное… Но я, конечно, так делать не буду. Ставлю блюдо с печеньем на тумбочку рядом с дверью и прохожу, оглядываясь. Серые стены — вроде и строго, но в то же время уютно. Было бы здорово жить в такой комнате, она мне нравится. Обжитая. Как будто хозяин только на пять минут вышел за чаем и бутербродами, бросив тебе: «Заваливайся на кровать, у меня классная киношка есть». В углу стоит большая корзина для бумаг, полная рулонов — судя по всему, постеры. Наверное, до того, как их сняли со стен, комната выглядела более подростковой. Зато на месте осталась коллекция машинок: целый автопарк детализированных и тщательно прокрашенных моделей красуется на трёх полках между кроватью и столом. Даже на них пыли нет. Хоть где-нибудь в этом идеальном доме есть грязь? Раз уж я сейчас здесь один, позволяю себе взять одну. Красный «Мустанг». Не такой, как Син арендовал два месяца назад, гораздо более старая модель, но всё равно очень красивый. Тяжёлый, металлический. Удивительно, насколько тщательно он сделан. Собран из отдельных деталей. Дверцы открываются. И багажник. Похоже, что днище тоже снимается, а за ним виднеется что-то внутри. Провожу подушечкой пальца по рельефу, но отковыривать не решаюсь, вдруг сломаю. И я почему-то уверен, что видел такие же машинки раньше, в детстве. Нет, это определённо обман памяти, потому что я не помню подробностей, да и где это могло быть? Однако, даже понимая это, я всё равно уверен, что когда-то хотел точно такие же — вот эти самые, — но мне это не светило. Да вы посмотрите, каждая стоит целое состояние! Ну, по меркам моего детства. Мне до сих пор не приходило в голову, что у родителей Сина, наверное, много денег. Хотя вообще-то это очевидно — собственный дом, все эти картины, вазы... Должно быть, жить с детства в таких условиях... Не говоря уж о том, что у тебя есть семья... Каково это? Получать то, что хочешь? Всякие там дорогие игрушки. Просить — и тебе купят? Смотреть по вечерам телик с родителями и сёстрами? Может, гулять вместе в парке, здесь неподалёку есть. Понятно, что Син закончил школу, в отличие от меня, — была ли у них вечеринка на выпускной? В фильмах это выглядит весело. У него здесь остались друзья, знакомые, и девушки тоже, иногда мы встречались с ними на улице, Син останавливался поговорить. Мне, конечно, хотелось на всякий случай провалиться сквозь землю, но они не обращали на меня особого внимания. Вроде это и хорошо, но при этом тоже злило. Как будто я здесь пустое место. Ясно, что на самом деле я бы не хотел светить нашими отношениями, но где-то в глубине души каждый раз шевелилось нелепое желание, чтобы он представил меня своим друзьям — и подругам, чего уж там, — в качестве этого своего «мы вместе». Глупо, конечно, и если бы он так сделал, я бы первый взбесился, но вот хочется. А так — будто стесняется меня. Сам не знаю, как у меня получается это совмещать: и так плохо, и эдак тоже. Не хочу, чтобы он выставлял наши отношения на всеобщее обозрение — потому что осудят, — но и не хочу, чтобы он скрывал их — и меня — как что-то постыдное. В общем, хрен пойми, чего мне надо. С окружающими вообще какая-то хмурня: пока мы с Сином вдвоём, наедине, я воспринимаю всё гораздо спокойнее, но если люди вокруг — или хотя бы речь заходит о том, чтобы рассказать кому-то, вот как Лане Смит, — начинаю психовать. Лана ещё эта… С которой у него что-то было. И прочие девицы, местные. Я особо Сина не спрашивал про это всё, вроде у него не было таких прям «отношений» — чтобы до свадьбы дошло, такое всякое. А вдруг было? Может, он просто не считает нужным мне рассказывать, а потом оно всплывёт. Здесь, в его комнате, становится очевидно, что я знаю его всего ничего, а у него за целую жизнь много чего могло быть. Такого, о чём я даже не имею представления. Тут уже в кучу сваливается всё: и эта комната — его собственная, какой у меня никогда не было; и воспитанные родители с сотней десертных вилок — определённо, я для них недостаточно хорош; и карьера Сина — от которой он добровольно отказывается, а мне после трибунала даже чисто номинальной премии не получить… Ну, допустим, на трибунале я оказался справедливо. А с другой стороны — что, я должен был ничего не делать? Согласиться? Тогда в скором времени пришлось бы всё подразделение обслуживать, каждую ночь. Вот уж не уверен, что Син, или генерал Сикорски, или прочие эти, которые поглядывают на меня свысока, сталкивались с подобным дерьмом. Теперь уже игрушечные машинки перед носом вызывают такую злость, что хочется бухнуть по полкам кулаком, а «Мустанг» вообще швырнуть в окно — чтобы хоть одно стекло в этом идеальном доме хряпнуло и пошло трещинами. Чёрт, жаль, что самого Сина здесь нет, сейчас я бы начистил ему табло как следует! За эту чёртову комнату, и за выпускной, и за всех девиц, и за семейные праздники — подарки под ёлкой, и ужины за большим столом, и торты со свечками, когда загадываешь желание и оно исполняется. Глубоко вдохнув, всё же удерживаюсь от того, чтобы сжать красную машинку в кулаке — можно повредить боковые зеркала, — и аккуратно ставлю на место. Хрен с ним. Они все не виноваты, что так вышло. Мне — просто — не — повезло. Я знаю только один способ успокоиться: сбросив тапки с помпонами — у них здесь всё такое милое, уютное, и это снова бесит, — забираюсь с ногами на кровать. Не помню, когда это началось — а что я вообще помню из своего прошлого? — но мне рассказали, что есть совсем другие монастыри, чем наш приют. Там люди не стоят на коленях и не говорят вслух молитвы, а сидят вот так, в позе лотоса, и молчат. Это называется «медитация» и вроде как помогает достичь счастья. Ну, я попробовал. Сначала не понравилось: слишком скучно и счастья не происходит. А вот потом, в клетке, когда у меня уже не было других развлечений, это стало неплохой альтернативой бессмысленным склокам вокруг. После первых побед на арене другие ко мне уже не лезли, так что я мог спокойно занять место в углу и отключиться от реальности. Да, снова было скучно, от нечего делать я разглядывал пальцы, но потом заметил, что эта тишина внутри и правда успокаивает. Так оно и повелось. Вскоре ярость утихает, и я откидываюсь на стену, закрываю глаза. Почему-то чем больше эмоций поначалу, тем сильнее расслабление потом — до такой степени, что шаги в коридоре выдёргивают меня из дрёмы. — О, я помешал? — господин Блэйк останавливается на пороге. — Извините. — Нет, ничего. Спрыгиваю с кровати и принимаюсь надевать тапочки. Взгляд падает на блюдо с печеньем — ё-маё, совсем забыл про него… Жаль. — Вы придерживаетесь восточных традиций? Буддизм? — Что?.. Нет. — Просто напомнило. Будда под деревом Бодхи. — Извините, — качаю головой. Я, конечно, в курсе, что был какой-то там Будда, но без подробностей. Да и вообще непонятно, с чего господину Блэйку это пришло в голову, я вроде восточных балахонов не ношу, или как там эти буддисты выглядят. — Значит, совпадение. Я хотел сказать, что переговорил с Брунхильдой, встретимся с ней через час и сразу отправимся в приют. Не беспокойтесь, мы проследим за девочкой, если что — сразу дадим вам знать. — Спасибо. А я уже, наверное, пойду. Как раз доберусь до площади. — Могу подбросить до Светлого бульвара, это в нескольких кварталах. — Не хочу вас напрягать. — Мне не тяжело. Пять минут, только сниму корзину с багажника. У них есть автомобиль? А где гараж? Однако, когда я выхожу из дверей дома, неподалёку стоит велосипед. Непривычно большой — ну да, велосипед-мутант. То есть я должен сесть на багажник? А где здесь велосипедная дорожка? Только лестница, ведущая вниз с горы, клумбы и аккуратные кусты поодаль. Взгляд падает на широкий каменный бортик, который спускается вдоль ступеней. И с другой стороны — обрыв. Должно быть, моя физиономия приняла какое-то странное выражение, потому что господин Блэйк спрашивает: — Что-то не так? — Эм… — бросив на него взгляд, я снова уставляюсь на злополучный бортик. Фантазии о том, как мы лихо помчимся вниз, рискуя в любой момент рухнуть с приличной высоты, поистине завораживают. Гунтер тоже смотрит в том направлении и улыбается. — Нет, это просто бордюр. Нам вон туда, — он указывает в направлении кустов слева. — Оу… — я выдыхаю то ли с облегчением, то ли с разочарованием, совсем небольшим, но всё же. Впрочем, и без пропасти под боком путь вниз оказался эффектным: дорожка гладкая, с равномерным уклоном, и слетели мы с такой скоростью, что в какой-то момент, на резком повороте внизу, я даже вцепился в спину господина Блэйка — показалось, что сейчас вылечу с этого багажника и покачусь кувырком по дороге, а Гунтер этого даже не заметит, умчится вдаль тем же залихватским образом. Честно говоря, я не ожидал подобных манер от человека, увлечённого научными статьями и всякой там кабинетной работой, а тут — смотрите-ка! — он несётся на велосипеде будто подросток, который хочет впечатлить одноклассницу. При этом в роли одноклассницы, получается, я, сидящий у него на багажнике. Глупо как-то… Но ладно, зато он отвезёт меня поближе к площади, это лучше, чем заблудиться и в итоге выглядеть безответственным идиотом перед Гимли. Я сегодня как-никак командир, хоть и всего лишь для единственного рядового. Распрощавшись с господином Блэйком, направляюсь в сторону Центральной площади. Вообще, в Данбурге у меня сложилось впечатление, что мутанты в большинстве своём — те ещё отморозки, и общество они организовали своеобразное. Слишком много эмоций, на мой вкус. На улицах то дерутся, то целуются, то танцуют. Крики со всех сторон. Я поначалу напрягался, думал, это какие-то разборки, а потом понял, что местные просто так разговаривают. Да нет, если честно, я и сейчас продолжаю напрягаться: терпеть не могу, когда над ухом внезапно раздаются громкие звуки. Моим рефлексам не объяснить, что здесь это вовсе не угроза, а такая вот норма. Они ведь ещё и поют! Мы раз зашли в кафе самообслуживания, на кассе перед нами стоял мужик, стал расплачиваться и вдруг как заорёт. Я аж вздрогнул от неожиданности, смотрю — Син в мои руки вцепился и держит. А мужик даже внимания не обратил, что я со страху ему чуть шею не свернул, — знай себе голосит, красиво так, с переливами. Я ожидал, что этого певуна сейчас попросят выйти нахрен, но вместо этого кассирша ещё и сама петь начала. Сочетание еды и этих воплей — как будто обед в дурдоме. Не думал, что скажу это, но в армии получше будет: ритуалы там тупые, зато они делают жизнь упорядоченной и предсказуемой. Есть расписание занятий, график дежурств, время обеда — всё чётко. А здесь, в Данбурге, сплошное буйство спонтанности, шума и вообще хаоса. Девушки подходят знакомиться. Нет, вот сейчас, когда я в форме, желающих нет. Местные не жалуют официальную власть, только к собственной полиции нормально относятся. Но когда мы с Сином тут гуляли, постоянно какие-то девушки маячили в поле зрения. Подходили, заводили разговор как ни в чём не бывало. С некоторыми Син разговаривал по-приятельски, а потом я его спрашивал, кто это такие, а он: «Да я без понятия. Вроде соседки». Другие сразу говорили, что хотят познакомиться. Даже мне. Одна такая подошла, встала передо мной — я от неожиданности тоже остановился — и говорит: «Привет, как ты насчёт в кино сходить?». Я стою, глазами на неё хлопаю, а что сказать — не знаю, в голову ничего не приходит. И Син ещё ржёт с меня как гадёныш последний. Девушка ждёт. В итоге я сказал: «Извините», обошёл её и дальше направился, а Син за мной припустил, крикнув девушке на прощание: «Прости, он не местный. А ты классная!». Ага, не местный. И не хочу я быть таким, как они тут все. Сплошные песни-пляски, анархия и свободная любовь. Всё это не по мне. Хорошо хоть, сейчас девицы не цепляются. Я на всякий случай ещё и выражение морды сделал злобное. Стоит вспомнить Розамунду и приют, как оно само собой получается. Вот так угрюмо я и дошёл до Центральной площади.

глава 20. Стереотипы

За пару кварталов до площади я окончательно сдался и разделся до футболки. Задание выполнено, я, в отличие от Гимли, не из спецподразделения, на карьеру не претендую, так что смысла париться в полном обмундировании «по уставу» не вижу. А он пусть как хочет. Даже если нажалуется, мне терять нечего. Центральная площадь и вправду впечатляет: большая, вымощенная камнями, вокруг — дома со всякими лепными узорами и декоративными балкончиками, а в центре — высокий фонтан, брызги сверкают на солнце. Я сначала не понимал, почему его называют «памятником», там, конечно, есть какие-то каменные фигуры, но… Потом догадался спросить, и Син объяснил, что это всего лишь привычка: раньше здесь в самом деле стоял памятник, но местные решили, что какой-то там начальник комитета транспорта, не особенно симпатизировавший мутантам, им нахрен не сдался, поэтому его снесли. То есть, само собой, не прям средь бела дня, памятник будто бы подточило водой из прорвавшей рядом трубы, а при падении у него совершенно случайно откололась голова… В общем, посчитали сумму на реконструкцию и решили, что дешевле будет не восстанавливать, а заменить фонтаном — благо, вот уже и вода течёт. На площадь я выхожу из мелкого проулка, сбоку от скамеек, и сразу замечаю Гимли прямо по курсу: одинокая фигура в чёрном милитари. Раскинулся на скамейке, вытянув руки вдоль спинки и закинув лодыжку одной ноги на колено другой. Словно греется на солнце, хотя непонятно, как он там ещё не спёкся в униформе. Народ на площади есть — все в летнем, ярком, — но скамейки поблизости от Гимли пустуют. Когда подхожу ближе, рядовой, видимо, замечает движение, поворачивает голову в мою сторону, и сразу становится виден фингал у него под глазом. Я даже шаг ускоряю. Что ещё произошло? Гимли поднимается и козыряет чётким, отточенным движением. Ну вот, привет, армия! А я-то уже расслабился. — Машина там, — кивает в направлении тенистой улочки. — Что с лицом? — А-а… — он небрежно морщится, но только той половиной лица, где нет синяка. Вблизи заметно, что и на скуле кожа содрана, так что фингал — лишь вершина айсберга. — С местными малость недопоняли друг друга. — А именно? — тон тут же становится агрессивным. Я хоть и сам мутант, но своих подчинённых никому лупить не позволю. Наверняка ведь у Сина этой заботливости набрался. Гимли тяжело вздыхает. — В магазине хотел девчонок пропустить. Ну, то есть дверь им открыл. А они не захотели. Ну, мы поговорили немного, слово за слово, и в итоге оказалось, что я сексист. За что и получил. — От них? — Ну… Что… — он снова кривится и пожимает плечами. — За дело ведь. Они мне всё объяснили, я понял. — Вы при исполнении. И раз уж теперь мы все не сексисты, я обязан доложить на этих бойких девчонок. — Может, не надо?.. — Гимли морщит нос. — Это в полицию идти, ждать… Лучше бы домой уже поехали. — И в личное дело запишут. Понятно, что такой расклад его не радует. Но на всякий случай я не тороплюсь соглашаться так сразу, как будто рядовой только что-то сказал, а я уж и хвостом машу: «Конечно-конечно, исполним каждое ваше слово». В ответ на мою реплику Гимли весь обмякает, устало опускает плечи: — Никто не будет разбираться, как дело было. Скажут: «Припёрся столичный расист в Данбург, хотел избить местных женщин». Если поднять бучу, так ещё и в новости попадёт. — Я сам не местный, но вроде так понимаю, что столичных не особо любят. — Не любят, — рядовой мрачно оглядывает людей на площади и повышает голос в их сторону: — Как будто я виноват за всяких чмырей! — Ладно. Чем предлагаете объяснить? — указываю подбородком на его синяк. — Скажем, что мы с вами решили потренироваться, всё равно днём через пустыню не поедешь, а время чем-то занять надо. Ну и случайно… — Я случайно отбил пол-лица подчинённому. Гимли делает грустные глаза и шепчет: — Пожалуйста?.. В конце концов киваю. Не хочется поднимать скандал из-за конфликта с генномодифицированными, и так уже сплошной пиздец в последние дни. Гимли жалко. А мне, как и говорилось, терять нечего. Подумаешь, избил подчинённого! Да раз плюнуть! Повезло, что по документам мне двадцать три, буду косить под малолетнего придурка. Рядовой счастливо улыбается. Отступает, освобождая мне место на скамейке. Я сажусь, а он мнётся. В ответ на мой взгляд неуверенно спрашивает: — А можно мне тоже?.. Хоть броник снять?.. — Рядовой Гимли, приказываю вам раздеться. То есть... — я запинаюсь. — Ну, вы поняли. И в фонтан не лезьте. Бля, ну и ляпнул. Но Гимли ржёт. Стаскивает всё, даже футболку, оставшись в одних штанах, шмякает тюк обмундирования на скамейку и сам бухается со стоном облегчения — меня обдаёт запахом распаренного тела вперемешку с парфюмом. Снова закидывает локти за спинку скамьи, вытягивает ноги. — Ботинки бы ещё снять… — Да уж. Мне-то повезло, я хоть в доме Блэйков разувался, а Гимли уже сутки так ходит. Тем не менее, я никак не могу разрешить ему снять обувь. Одно дело — боец с голым торсом: в мирном городе и по такой жаре это даже оправдано. Но босиком?.. Мы всё-таки на задании, и если случится что-то непредвиденное, некогда будет путаться в шнурках. Сидеть пришлось долго, слишком уж заранее я пришёл. Успел снова вспотеть на солнцепёке. Распили вместе с Гимли его бутылку воды. Тёплая, конечно, но это мелочи. Смотрю на часы — как раз четыре, — и спустя мгновение на противоположной стороне площади показывается Като. Торопится. На середине пути её лицо принимает обеспокоенное выражение — очевидно, заметила фингал Гимли. — Это ещё что такое? — Като решила начать допрос, не доходя до нас. Однако я всё же дожидаюсь, пока она приблизится. Не орать же через всю площадь. — Всё в порядке. Мы тренировались и не рассчитали. — Что?.. — медичка переводит взгляд между нами. — Да вот, обсуждали сексизм… — Гимли явно имел в голове какую-то красивую и связную фразу, но стоит Като провести строгим взглядом по его груди, как он запинается, прокашливается и начинает рыться в ворохе своей одежды. Впрочем, отвлекающий манёвр не помогает: медичка спокойно дожидается, пока он наденет футболку. — Какой ещё «сексизм»? — лицо у неё такое, словно она нас обоих считает за идиотов. Во взгляде рядового сквозит явная растерянность, и я зачем-то — оратор из меня так себе — решаю ему помочь. — Ну, равенство… для всех… Чтоб никто не ушёл обиженным, — на последних словах я невольно смотрю на Гимли, который не кажется обиженным, хотя и счастливым не выглядит. — Короче! Давайте грузиться. Поискав глазами машину — рядовой указывает направление, — Като проходит между нами, бормоча под нос: «Мужики! Лишь бы подраться!», и мы с Гимли переглядываемся. Он одними губами шепчет: «Сексизм…», и я серьёзно качаю головой, так же беззвучно отвечая: «Мы против». На том и согласившись, мы вслед за медичкой топаем к фургону. *** Обратная дорога прошла быстро. Раз уж задание выполнено, Като включила радио, и они с Гимли принялись подпевать, махать головами и стучать в ритм: он — по рулю, а она — по коленям. Я даже поймал себя на том, что улыбаюсь. Всегда бы задания так проходили. В итоге я разошёлся до того, что вздумал пошутить на прощание и сказал Гимли: «Передавайте привет столичным расистам». Правда, тут же решил, что это как-то слишком, вдруг не поймёт, однако он улыбнулся. На том мы и расстались: он направился в гараж, отчитываться за фургон, а я — к Главному. С чистой совестью сказал генералу, что госпожа О’Брайен и в самом деле всего лишь глупый ребёнок. Сикорски, конечно, пощурился на меня с подозрением, но, увидев, что я уверен в своих словах, расслабился, заулыбался. Может, ему тоже хочется, чтобы дети были просто детьми, а не коварными шпионами. Осталось дождаться, пока можно будет навестить Сина. За первый же день я вконец извёлся: только и смотрел на настенные часы напротив моего стола, стрелка которых ползла раз в десять медленнее, чем обычно. Дальше я подумал и решил следовать примеру капитана Блэйка с его трудоголизмом. Пока его нет, я один буду поддерживать звание самой трудолюбивой структурной единицы. Несколько следующих дней уходил с работы за полночь. Переделал все второстепенные дела, которые давно откладывал, даже пыль на шкафах вытер. По крайней мере ожидание скрашивала мысль о том, что командиру будет приятно вернуться в опрятный кабинет. А потом он: «Нужно было сделать то-то», а я такой: «Всё сделано». Син любит, когда в делах порядок. В кои-то веки все задачи в расписании иссякли. Подумав, я решил, что прошло достаточно времени, чтобы узнать, как там с Розамундой. На звонок ответила, как назло, Берта. Я, конечно, попросил поговорить с господином Блэйком, но от неё ведь так просто не отцепишься. Вообще, меня напрягает, если мы с Сином приезжаем к его родителям, а там оказывается она, потому что Берта постоянно ведёт себя так, будто подкатывает ко мне. Наверное, это у неё просто такая манера, со всеми — и Син даже шутит по этому поводу, — но меня эти её улыбки и странные комплименты приводят в недоумение. Хрен знает, как на это реагировать. Вот и тут: принялась расспрашивать, как мои дела, когда мы приедем в Данбург, а то она по мне соскучилась, а потом ещё начала шутить в духе: «М-м-м, ну да, вы ж там военные…». То есть я по улыбке в её голосе понял, что это, видимо, какая-то шутка — или намёк? — но сути не уловил. Про Сина даже вообще не заикнулась. Я уж думал сам про него сказать, но всё же промолчал. С ним, в общем-то, всё в порядке, повода для паники нет, так что пусть лучше он из больницы выйдет и сам им скажет. В итоге нашу беседу, то есть болтовню Берты и моё беспомощное мычание, прервала только госпожа Блэйк, которая, видимо, что-то заподозрила по тону дочери и спросила, кто звонит. Фух. Хотя тут я смутился в другую сторону: уместно ли с ней обсуждать Розамунду, ведь мы договаривались с Гунтером. Но, к моему облегчению, госпожа Блэйк не стала ничего спрашивать, а сама сразу засыпала меня сообщениями, что с девочкой всё в порядке, всё под контролем, и они ждут нас с Сином на ужин, и погода хорошая, и вообще всё замечательно. Я ответил, что мы сможем приехать, скорее всего, через две недели. На том и порешили. Вскоре поймал себя на том, что снова бездумно пялюсь на еле ползущие стрелки часов. Брунхильда и Гунтер кажутся не особо подходящими друг другу. То есть я ни черта не разбираюсь в подобном, но они какие-то… слишком разные. Тем не менее, столько лет вместе. Я к тому, что если другие люди способны жить вместе по тридцать лет, может, и мы бы с Сином могли. Хотя бы продержаться дольше полугода. Однажды после ужина госпожа Блэйк рассказывала, как они с Гунтером познакомились. Это у них типа семейный анекдот. После школы Брунхильда приехала поступать в институт в Данбурге, а сама она с востока. Тщательно готовилась, всё шло хорошо… Но в итоге буквально полбалла не дотянула. Это было очень обидно и сильно выбило её из колеи. И вот стоит она в коридоре, расстроенная, вокруг другие абитуриенты, много людей, и вдруг видит — сидит неподалёку кот. Чёрно-белый, обычный, непородистый. Брунхильда решила, что он заблудился, нужно помочь. Подошла, начала там с ним «кис-кис», погладила, хотела уже на руки взять… Однако в этот момент какой-то парень неподалёку крикнул: «Мерлин!», на что кот тут же цапнул госпожу Блэйк за палец и рванул к нему. От неожиданности, испуга, да ещё и расстройства за экзамен Брунхильду понесло: она выкатила парню претензию, что тот не следит за своим котом, а вдруг он бешеный или ещё какой заразный, и вообще, институт — не место для животных. Парень прифигел от такого наезда, но не уступил. Они принялись орать друг на друга, пока кот спокойно наблюдал за происходящим. Но когда парень, окончательно взбесившись, назвал свою противницу «тупой дурой», Брунхильда не выдержала и разревелась. Тут Гунтер смутился, начал извиняться, объяснять, что Мерлин очень важен для него, а оставить не с кем, поэтому он всюду берёт кота с собой. Брунхильда ответила, что она и вправду тупая, потому что провалила экзамены. В общем, они пошли в ближайшее кафе утешаться пончиками, и так всё и закрутилось. Правда, чуть снова не сломалось, когда госпожа Блэйк поняла, что её новый знакомый как раз таки поступил… На этой почве они снова поссорились, потом помирились, кто-то плакал под дождём, и дальше я окончательно потерял нить повествования. Запомнил только, что ссорились они часто. И ещё что Гунтер как-то раз полез к ней в окно с букетом лилий — хорошо хоть без кота на этот раз, — чтобы романтично сделать предложение, но упал с четвёртого этажа. Вот тут-то госпожа Блэйк и узнала, что у него очень крепкие кости, что не помешало ей отлупить новоиспечённого жениха букетом «чтоб неповадно было». При мысли о букете вспоминаю, что я ведь раньше всё хотел Сину что-нибудь подарить. За эти полгода мы ничего друг другу не покупали. Не знаю, я всё боялся навязываться, или не угадать с подарком, или что Син решит, что это глупо, или что к нашим отношениям вся эта романтическая чушь не подходит… Мало ли. Однако сейчас у меня есть уважительный повод: в больницу принято носить еду. Вот я и попробую.