Взлёт

Они заканчивают школу, и начинается время праздника, волнения и предвкушения будущего. Ойкава бросает свою выпускную фуражку в толпу с огромной ухмылкой на лице, которая только расширяется, когда та исчезает в толпе кричащих девушек. Иваизуми для убедительности бьёт его по голове, но даже это, похоже, не мешает Тоору сохранять хорошее настроение. Однако, Хаджиме не обижается, и не может не быть захвачен празднеством и гулом надежды. Все здесь жаждут увидеть, куда приведёт их будущее. Ойкава продолжит получать спортивную стипендию для университета в Токио. В конце концов, Иваидзуми получает предложения учиться в университетах Токио и Осаке, и он проводит несколько дней, обдумывая свой выбор, к большому плохо скрываемому разочарованию Тоору. Хотя на самом деле это никогда не было вопросом, и год заканчивается тем, что они вдвоём спешно организовывают планы совместного проживания в квартире на окраине главного делового района Токио, недалеко от обоих выбранных ими университетов.

***

На самом деле, всё хорошо в течение нескольких месяцев. Иваизуми усердно учится, а Ойкава совмещает свои занятия с волейбольными тренировками, которые длятся до поздней ночи. Они достаточно хорошо ладят, как будто ничего не изменилось со времён средней школы; они впадают в привычку жить друг с другом, как будто это просто естественно. Затем Ойкава проигрывает свой первый университетский волейбольный матч, и Иваизуми с замиранием сердца наблюдает, как история повторяется, когда Тоору начинает исчезать дольше, позже, и возвращается в своей рубашке, всё ещё влажной от пота, с морщинами на лбу. Однажды днём он отводит Ойкаву в сторону и тихо спрашивает его: — Что ты делаешь? — но Тоору со смехом отмахивается от него и уходит в спортзал на ночь. Когда он возвращается с едва заметной хромотой (хотя Иваизуми всегда это замечает) и гримасой, которая говорит о ситуации больше, чем Ойкава, Хаджиме всё списывает на ногу. Он тащит протестующего Тоору к дивану и с тяжелым стуком усаживает его, хватает неиспользованный пакет со льдом из морозильника и прижимает его к ноге Ойкавы. Это всегда его колено. С той самой осени, когда они учились на первом году средней школы, Тоору целый месяц сидел на скамейке запасных и смотрел каждую игру, в которую они играли без него, сжав губы в тонкую, несчастную линию. — Ты слишком беспокоишься, — наконец говорит Ойкава, когда молчание между ними становится неловким. — Ничего страшного, просто я раньше недостаточно растягивался, так что она немного болит. — Тебе всё равно, — огрызается Иваизуми. Он сильно щипает Тоору за бедро, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, и Ойкава вскрикивает. — Я скучаю по играм с тобой, — жалуется Тоору. Он откидывается назад с раздражением, и Хаджиме принимает это как знак того, что он принял свою судьбу, по крайней мере, на сегодняшний вечер, и позволит Иваизуми суетиться без дальнейших протестов. — Я никому в этой команде не доверяю так, как тебе. Ты мог бы это сделать, — серьёзно говорит Ойкава. Его взгляд скользнул по Хаджиме. Это немного нервирует, и Иваидзуми отказывается смотреть на него как следует. — Ты достаточно хорош, чтобы попасть в команду. Мы могли бы играть вместе. — В отличие от тебя, некоторым из нас нужно сосредоточиться на учёбе, — парирует Хаджиме, осторожно перекладывая пакет со льдом на другую сторону колена Ойкавы. — Мы не все можем быть волейболистами профессионального уровня. — Иваизуми решительно смотрит на пакет со льдом. Он уже размягчается в его руке, а в морозилке нет другого, — думает он. — Ты даже не приходишь на мои игры, Ива-чан, — почти угрюмо говорит Ойкава, откидывая голову назад и закрывая глаза. — Друзья должны поддерживать друзей. Ай! Там, где Хаджиме снова ущипнул Тоору, появилась красная отметина, и Ойкава с сожалением потирает её. Мозолистые пальцы прижимаются к мягкой коже внутренней стороны бедра. Он всё ещё в своих волейбольных шортах, тех, что были в школе, которые были немного малы и поднимались слишком высоко, когда нога Тоору сгибалась в бедре. Например, когда он сидит вот так, а Иваизуми стоит на коленях на полу, сглатывая и отводя взгляд. — Ты можешь встать? — хрипло говорит Хаджиме, снимая пакет со льдом и осматривая колено Ойкавы на наличие синяков. — Знаешь, я ведь сам шёл домой, — мягко отвечает Тоору. Он медленно встаёт, но более осторожен, когда переносит вес на ногу. Но через мгновение он улыбается и раскидывает руки в своей обычной беззаботной манере. — Всё хорошо, Ива-чан. Спасибо, что вылечил мою ногу. — Она не вылечена, тупица. Продолжай прикладывать лёд на ночь, я брошу несколько кубиков льда в пластиковый пакет, — говорит ему Иваизуми, возвращаясь на кухню. Он оборачивается через плечо. — И прими душ, от тебя воняет потом. — Ты всегда так заботишься обо мне. Что бы я без тебя делал? — Ойкава хлопает глазами в сторону Иваизуми и чуть было не пропускает кубик льда, который с рычанием бросают в него. — Ладно, ладно, я ухожу! Но, по-видимому, Тоору ещё не закончил приставать к нему на ночь, и когда Хаджиме позже оборачивается, упаковав свой обед на следующий день, он обнаруживает Ойкаву, сидящего за стойкой с одним лишь полотенцем, свободно болтающимся вокруг его бёдер. Он считает небольшим благословением то, что ему удаётся сдержать удивлённый возглас. — У тебя были те кубики льда? — спрашивает его Ойкава, наклоняясь вперёд и протягивая руку за бананом в вазе с фруктами. Затем продолжает, как бы запоздало. — Приходи на мою следующую игру. — Что? Ага, вот, лови, — говорит Иваизуми, бросая в Тоору сумку на молнии. — А почему я должен? Я не хочу слышать, как сотни девушек выкрикивают твоё имя, пока ты флиртуешь, стоя на корте. — Потому что ты никогда не приходишь! — жалуется Ойкава. Он нелюбезно откусывает банан и недовольно жестикулирует. — Как я могу выиграть, если нет моего поклонника номер один? — Что? Твой поклонник номер один? — Иваизуми поворачивается и переводит раздражённый взгляд на Ойкаву. — Ты невыносим... Но тут Тоору перебивает его: — Я обещаю тебе, эти шорты поднимаются намного выше, когда я делаю подачу в прыжке, — и Хаджиме замирает. В глазах Ойкавы появляется расчётливый, понимающий блеск. — Кто захочет это увидеть? — парирует Иваизуми, но на секунду опаздывает, и следующее, что он делает — быстро ретируется в свою спальню, захлопывая за собой дверь. Его сердце отзывается в груди каким-то яростным эхом. Иваизуми не идиот, он знал, что Ойкава рано или поздно поймёт это (хотя, вероятно, раньше, зная, насколько проницательным он может быть, когда что-то подозревает). Но он не ожидал, что его поймают. Может быть, он надеялся, что они оба просто проигнорируют тот факт, что взгляд Хаджиме начинал блуждать всякий раз, когда Тоору возвращался раскрасневшимся после тренировки или когда он бесстыдно выходил из ванной, в сотый раз забыв свою одежду. Он надеялся, что они проигнорируют то, как сердце Иваизуми замирало каждый раз, когда Ойкава обнимал его за плечи, когда Хаджиме делал домашку, и нежное тёплое дыхание Тоору касалось его ушей. Раздаётся тихий, ненавязчивый стук в дверь, но Иваизуми не может заставить себя открыть её. Он чертыхается себе под нос и прижимает руки к глазам. Когда именно он влюбился в Ойкаву? Он понятия не имеет. Всё, что он знает, это то, что он не ходит на игры Ойкавы, потому что они слишком напоминают ему о старшей школе. Ему плохо, это вызывает у него боль в животе, потому что он не на корте с Тоору. Теперь нет. Теперь он просто зритель, и с этим легче смириться, когда он дома и не смотрит на каждый пас Ойкавы с болезненным желанием, которое обжигает до костей его тело — каждая клеточка его существа отчаянно желает, чтобы он был тем, кто пробьёт их. Это просто ещё одна часть жизни Ойкавы, в которой он сейчас находится.

***

Ойкава не поднимает этот вопрос ни на следующий день, ни даже через день после этого, Иваизуми начинает страстно надеяться, что бы это ни было, всё улетучится, и он останется один, чтобы преодолеть свою глупую влюблённость в мире. Это не влюблённость, — говорит голос в его голове, и он подавляет его вспышкой гнева, потому что знает, что это правда. Но он всё же начинает ходить на игры Ойкавы, несмотря на здравый смысл, и угрюмо сидит на верхнем ряду, где не видит их лиц. Несмотря на все свои разговоры, Тоору исключительно хорошо взаимодействует со своей новой командой, и они образуют хорошо отлаженную, синхронизированную машину, которая движется прямо к победе. Но это не удивительно, даже в старшей школе Хаджиме знал, что Ойкава играет на более другом уровне, чем остальные. В конце матча он спускается на площадку, и выражение восторга на его лице настолько искреннее, что Иваизуми на секунду забывает, как дышать. — Мне показалось, что я видел тебя там, наверху, но ты был таким маленьким и крошечным, что я подумал, ни за что, это не Ива-чан, — говорит Ойкава, хмурясь и небрежно вытирая пот с лица. — Но потом я начал играть очень хорошо и понял, что, конечно же, это должен быть ты. В конце концов, я так хорошо играю, только когда Ива-чан рядом. Требуется несколько секунд, чтобы слова дошли до сознания, а затем Иваизуми краснеет и бьёт Ойкаву по голове сильнее, чем обычно. Тоору оказывается согнутым пополам, его руки сжимают голову, когда он стонет от боли, и Хаджиме внезапно замечает широко раскрытые глаза, которые он замечает от остальной университетской волейбольной команды. — Я собирался представить тебя как своего любимого нападающего, — хнычет Ойкава, потирая затылок, когда выпрямляется. Однако он всё ещё делает это, подтягивая неохотно идущего Иваизуми вперёд, чтобы поприветствовать его товарищей по команде, и представляя его с таким размахом и грандиозностью, что может только Ойкава Тоору. Остальная часть команды решает пойти на ужин в Симо-Китадзаву, к западу от Сибуи, и Хаджиме постепенно расслабляется, когда он обнаруживает, что принимает знакомство и комфорт волейбольной команды. Выпивка идёт по кругу; все на крик капитана (странно думать, что Ойкава не капитан, не здесь, в этой команде, размышляет он), Иваизуми заканчивает тем, что приятно общается и смеётся вместе со всеми. Это почти похоже на возвращение домой, даже если он не играл с ними на этом матче, благодарность вспыхивает в нём от того, как легко команда Тоору воспринимает его как одного из своих. Ойкава, с другой стороны, пьёт гораздо больше, чем следовало бы, и в конце концов разваливается на плече Иваизуми, тихо смеясь про себя через случайные промежутки времени, когда ужин подходит к концу. Хаджиме приходится тащить Тоору, когда приходит время возвращаться на станцию, крепко держа его за талию, когда Ойкава начинает опрокидываться в тот момент, когда его оставляют стоять в одиночку. К тому времени, когда они возвращаются в квартиру, Хаджиме смертельно устал (тащить Тоору нелегко, и он уже не такой лёгкий, как четыре месяца назад), и он бесцеремонно бросает Ойкаву на диван, прежде чем принести им обоим воды. Неудивительно, что Тоору, по-детски надувшись, отмахивается усталой рукой от своего стакана, а Иваизуми оставляет его на столе. Неожиданно Ойкава резко хватает его за рубашку и неуклюже тащит к себе на колени, а вода из стакана Хаджиме беспорядочно расплескалась между ними. — Эй, ты, идиот! — Хаджиме шипит, холодная вода на животе заставляет его отпрянуть. Но прежде чем он успел соскочить с Тоору, его потащили назад, а затем губы Ойкавы внезапно оказались на его губах, мягкие и горькие от выпитого ранее пива. К чести Иваизуми, он борется несколько секунд. Затем он теряется в тепле рта Ойкавы, в горячем скольжении его языка, и легко забыть, почему он когда-либо хотел уйти от этого. Когда они отрываются, Тоору наблюдает за ним из-под тяжёлых век, облизывая губы, когда его дыхание с запахом алкоголя касается впадинки на шее Хаджиме. Ему требуется мгновение, чтобы собраться с мыслями, а затем он грубо и требовательно толкает Ойкаву назад. — Какого хрена это было? — Я устал ждать, — говорит Тоору, как будто это так просто. Он снова тянется к Иваизуми, но его шлёпают по руке и вместо этого Ойкава смотрит на него. Забытый бокал лежит рядом с ними, тёмное пятно расползается по зелёному дивану. — Давай, поцелуй меня ещё раз, — говорит Тоору. Его голос низкий и застенчивый. Хаджиме смутно замечает, что он всё ещё сидит верхом на ногах Ойкавы, его полутвёрдый член толкает бедро Тоору. — Почему? — умудряется сказать Иваизуми. Его собственный голос — тонкий хрип, и он бесполезно сглатывает. — Если ты просто валяешь дурака… — Нет, — настаивает Ойкава. Он разводит руки в невинном жесте, его лицо расслабляется в чем-то открытом и манящем. — Я пытался! Намёки, небольшие комментарии. Выйти голым перед тобой. Прошу тебя помочь мне с растяжкой. Прикасаться к твоей руке всякий раз, когда... Ойкава пытается продолжить говорить, но Иваизуми внезапно зажимает рукой его рот и в ужасе смотрит на него. Таким было представление Тоору о признании? Хаджиме не знает, смеяться ему или плакать. Что-то грубое скользит по его ладони, и Иваизуми с отвращением отдергивает руку, когда понимает, что Ойкава облизывает его. — Ты грёбаный идиот, — говорит ему Иваизуми. — Огромный, грёбаный идиот. — Я знаю, что нравлюсь тебе, Ива-чан. Так мы собираемся это сделать? — Ойкава хмыкает, и в уголках его губ появляется самодовольная улыбка. — Какого хрена, — рычит Хаджиме, хватая диванную подушку и швыряя её Тоору в лицо. Он слышит приглушённый визг с другой стороны. — Ты до чёртиков пьян, Дерьмокава, и мы ни хрена не будем делать, пока ты не скажешь это мне в лицо, будучи трезвым. — Как ты думаешь, почему я напился? Глупый Ива-чан! — но он игнорирует это в пользу того, чтобы оттолкнуться от колен Ойкавы и, шатаясь, вернуться в свою комнату. Всё заканчивается тем, что он дрочит, прислонившись к двери своей спальни, слушая, как Тоору передвигается в другой комнате, и едва сдерживает стон, когда кончает.

***

Заметно труднее вытянуть из Ойкавы то же самое признание, когда он не пьян в стельку, но у Иваизуми получается. Если быть до конца честным, Хаджиме угрожал не готовить Тоору завтрак, пока он не скажет всё полностью. Ойкава скулил на протяжении всего испытания, чтобы закончить угрюмым "Да ладно, ты мне нравишься, Ива-чан, можешь же во всём находить удовольствие." После этого дела принимают более серьезный оборот, когда Иваизуми наконец спрашивает: — Что ты хочешь от этого всего? — Хочешь от чего, Ива-чан? — весело спрашивает Ойкава, явно довольный тем, что ему наконец удалось выпросить у Иваизуми свою долю омлета. — Я тебе нравлюсь, ты мне нравишься. И что теперь? — Хаджиме неопределённо жестикулирует, уши слегка горят. — Теперь мы встречаемся, — говорит Тоору, как будто это самая простая вещь в мире. — Ты готовишь мне обед, я целую тебя на ночь. Что-то в этом роде. — Но мы уже это делаем, — нахмурившись, говорит Иваизуми. Потому что так оно и есть. Любой, кто посмотрит на их жизнь за последние месяцы, вероятно, согласится, что они оба уже очаровательная семья. Хотя Хаджиме только иногда готовит Тоору обед, и Ойкава чмокает его в лоб на ночь, только когда чувствует себя особенно дерзким и подозревает, что Иваизуми слишком устал, чтобы ударить его. — Ну, чего ты хочешь? — спрашивает Ойкава, и Иваизуми морщится. Это тот самый серьёзный тон, когда Тоору начинает обдумывать свои стратегии, которые заканчиваются тем, что он поражает свою цель. Это немного нервирует Хаджиме. — Не знаю, — наконец говорит Иваизуми, поворачиваясь к плите, чтобы спасти последний омлет. Ойкава только хмыкает в ответ. Однако между ними возникает нечто гораздо большее, чем ожидал Иваизуми. По мере того как дни переходят в недели, а затем в месяц, это кажется ещё одной естественной прогрессией. Ойкава всё ещё придурок, всё ещё пилит его с этой ужасной дразнящей мелодичностью в голосе, но это смягчается тем, как Тоору бесстыдно спрашивает, могут ли они держаться за руки, когда они уходят после одной из игр Ойкавы, как Тоору осторожно обхватывает его лицо и целует его правильно, сладко, в первый раз прямо перед последней парой Иваизуми. В этот день, после того, он ждал час, чтобы она наконец закончилась. Секс — это просто ещё одна естественная прогрессия, и только через пять дней после первоначального признания Иваизуми смягчился, позволив Ойкаве раздеть его и уложить в постель. Именно таким он и представлял себе секс с Тоору. Хаджиме был пойман на полпути между должным благоговением и удивительным разочарованием. Требуется несколько недель бессмысленного ощупывания и грубого секса у стены в неподходящее время, чтобы Иваизуми наконец вернулся в спальню, где он медленно разбирал Ойкаву на части. Только когда Тоору прижимается к нему, изящные ноги крепко обхватывают его талию, а мозолистые руки отчаянно сжимают лицо Хаджиме, когда он шепчет "я люблю тебя", прежде чем он кончает с томным стоном, Иваизуми понимает, что нет, он ошибается. Той же ночью он повторяет те же слова в ответ, лёжа на обнажённой спине Ойкавы, когда тот засыпает. Но он чувствует себя трусом, поэтому со стоном изнеможения толкает Тоору, чтобы тот проснулся, и вместо этого целует его снова в расслабленный рот. Он чувствует себя хорошо, когда Ойкава улыбается ему в губы, довольный и на этот раз, когда ему больше нечего сказать.

***

Всё начинает идти не так, когда Ойкава падает во время игры. В какой-то момент он готовится к прыжку, поднимаясь в воздух со всей грацией и лёгкостью хорошо отработанного движения, затем Иваизуми моргает, и Ойкава растягивается на полу, тошнотворный хлопок всё ещё звучит в его барабанных перепонках. Звон в ушах не утихает, когда он мчится вниз, чтобы быть на площадке, игнорируя официальные лица и других товарищей по команде, собравшихся вокруг в беспокойстве. Ойкава пытается сесть, приподнявшись на локтях, и в ужасе смотрит на свою ногу. Рядом с ним находится медицинский работник, осторожно положив обе руки на правое колено, задаёт Тоору медленно сформулированные вопросы. Ойкава не отвечает, его лицо бледное, и он тяжело дышит, едва сдерживая стоны боли, появляющиеся в конце каждого вздоха. — Что случилось? Ты в порядке? — настойчиво спрашивает его Иваизуми, когда ему удаётся протиснуться сквозь толпу и опуститься на колени рядом с Ойкавой. Однако ответа нет, Ойкава продолжает смотреть на своё колено, боль искажает его лицо в напряженную гримасу, Иваидзуми задаёт тот же вопрос медицинскому работнику. Трудно сказать прямо сейчас, — всё, что ему говорят. А потом добавляют "помоги нам убрать его с площадки". Они усаживают Ойкаву на скамейку в раздевалке и дают ему пакет со льдом с инструкцией держать его в течение следующих полчаса. Иваизуми видит, как Тоору скрипит зубами, когда его встревоженные товарищи по команде наконец возвращаются, чтобы закончить игру. Он тихо сидит рядом с Ойкавой, который не реагирует на него, только переводит взгляд с колена на закрытую дверь. Проходит двадцать минут, прежде чем он начинает беспокойно двигаться, его голос колеблется, когда он, наконец, говорит: — Думаю, я смогу встать снова. Иваизуми не двигается, не снимает пакет со льдом с его колена, пока Ойкава не пытается оттолкнуть его, настаивая: — Позволь, теперь я могу встать. Не нужно быть гением, чтобы понять, как отчаянно Ойкава хочет встать. Иваизуми неохотно двигается вопреки здравому смыслу, позволяя Тоору осторожно перекинуть ногу через скамью на пол. Он неуверенно дышит. — Помоги мне, Ива-чан? — спрашивает Ойкава, осторожно протягивая руку, и Хаджиме хватает его за руку, другой рукой обнимая его за талию. — Будь осторожен, — хрипит Иваизуми. На секунду Тоору удаётся встать прямо, опираясь на собственные ноги и руку Хаджиме. Затем он отстраняется от Иваизуми и внезапно начинает падать, Хаджиме едва успевает подхватить его, прежде чем он снова рухнул бы на пол. Выражение лица Ойкавы одновременно пугает его и разбивает сердце. Они идут в больницу позже, после того, как Ойкава наблюдает победу его товарищей без него, закусив нижнюю губу. Врачи проверяют его колено, просят встать, но Тоору едва успевает это сделать за секунду до того, как снова падает на пол, выражение его лица становится всё более каменным. Они говорят ему, что это, скорее всего, растяжение колена, но с его историей травм всё будет в порядке через несколько недель. Ойкава выходит из больницы с крепко обмотанным коленом, с рецептом обезболивающего в кармане и парой костылей, Иваизуми молча идёт рядом. Когда они возвращаются в квартиру (это медленный процесс подъёма по лестнице, Ойкава ещё и отказывается от помощи), Хаджиме толкает протестующего Тоору в постель и даёт ему ещё один пакет со льдом. Он мысленно делает пометку купить ещё завтра. Один раз он пытается спросить у Ойкавы, как тот воспринял эту новость. Но теперь, когда шок прошёл, он слышит в ответ обычные шутки. В конце концов, он засыпает рядом с Тоору, положив руку ему на живот, чтобы знать, попытается ли он снова встать ночью. Но на этот раз Ойкава остаётся на месте, и утро застаёт их в объятиях друг друга (нога Тоору прямая и распухшая в колене, но ни один из них не упоминает об этом).

***

— Не больно, — в третий раз повторяет Ойкава, и в его голосе отчётливо слышится раздражение. — Колено перестало болеть примерно через два часа после того, как я упал, — Иваизуми позволяет своему недоверию отразиться на лице, и Ойкава смягчается. — Ладно, может, и не два часа. Но хуже всего было, когда я впервые упал. Как будто меня ударило током от бедра до ступни. Теперь это просто приступ боли. Почти не о чем беспокоиться. — Опухоль только что уменьшилась, а ты всё это время принимал обезболивающие, — замечает Иваизуми, хотя это правда. Прошло пять дней с момента падения, и только сегодня утром он смог взглянуть на колено Ойкавы и не заподозрить, что с ним что-то не так. Если, конечно, он не знал что-нибудь другого. — Я даже могу ходить, смотри, — говорит Тоору и начинает подниматься, прежде чем Хаджиме успевает среагировать. Он успевает пройти пару шагов за несколько секунд до того, как хватается за край кухонного стола и бормочет. — Что-то вроде того. — С такой скоростью ты споткнешься и разобьёшь себе лицо, — говорит ему Иваизуми, игнорируя последующий ответ Ойкавы о том, что он, очевидно, всё ещё завидует его внешности. — Я думаю, тебе лучше остаться дома, — вместо этого говорит Хаджиме, когда заканчивает упаковывать свой обед и тянется за сумкой. — Я думаю, ты должен поцеловать меня, — отвечает Тоору, сильно нахмурившись. — Ты опять оставишь меня дома одного? Иваизуми послушно выпрямляется, чтобы оставить поцелуй на щеке Ойкавы, пользуясь случаем, чтобы смахнуть один из своенравных вихров Тоору. — Да. Тебе есть чем заняться, не расслабляйся. — Ива-чан в последнее время очень добр со мной, — бормочет Ойкава, выглядя вполне довольным. — Я должен чаще травмировать колено, если я получаю такое лечение. — Попробуй, и я поврежу тебе лицо. — Не будь таким грубым, Ива-чан! Иваизуми не мог не улыбнуться, когда закрыл дверь квартиры, оставляя Ойкаву внутри. Приятно видеть, что Тоору немного повеселел, Хаджиме воспринимает их подшучивания как здоровый признак психического состояния Ойкавы. Он ни разу не пожаловался на желание вернуться к тренировкам, даже когда несколько его товарищей по команде заглянули посмотреть, как у него дела. Но это не занимает много времени, и неделю спустя Иваизуми яростно спорит, когда Ойкава настаивает на том, что ему нужно вернуться в спортзал. В конце концов он соглашается, при условии, что Тоору позволит ему пойти с ним, чтобы внимательно следить за их тренировкой. Ойкава жалуется, что Иваизуми ему не доверяет и не пытается это опровергнуть. Он доверяет Ойкаве всё, кроме себя. Однако его беспокойство напрасно, потому что Ойкава даже не пытается идти на корт (хотя Иваизуми задавался вопросом, как он собирается играть, когда ему всё ещё нужны костыли, чтобы пройти хотя бы нескольких шагов). Всё, что он делает — сидит на одной из лавочек у корта и подбрасывает волейбольный мяч в воздух, дружелюбно болтая со своей командой, пока они тренируются в атаках и новых комбинациях. Именно тогда Иваизуми понимает, что Ойкава скучает не столько по волейболу, сколько по всему, что с ним связано. Тоору живёт и дышит волейболом, тем более сейчас, когда он выходит на профессиональный уровень. Просто быть на корте со своей командой, волейбольный мяч в руке, скрип кроссовок по полированному полу — Ойкава счастливее, чем Иваидзуми видел за всю неделю. Они выходят из спортзала поздно вечером, Ойкава всё ещё в хорошем настроении, а Иваизуми в равной степени доволен после того, как его попросили сыграть в одном из тренировочных матчей. — Скоро мне придётся снова как следует потренироваться, — неожиданно говорит Ойкава, когда они медленно спускаются со станции к своему дому. Моросит дождь, крошечные капли падают вокруг них, когда осеннее солнце садится, оставляя свои последние оранжевые и красные лучи на горизонте. Процесс выздоровления идёт медленно, поскольку Ойкава пытается передвигаться на костылях, всё ещё отказываясь от помощи Иваизуми. — Да, — говорит Хаджиме, внимательно следя за тропинкой перед Тоору. Не дай бог Ойкаве поскользнуться на мокром асфальте, когда он приходит в себя. — Я знаю. — Ты не против? — с любопытством спрашивает Ойкава. Иваизуми слегка пожимает плечами. Он не остановит Тоору, если в этом нет крайней необходимости, и даже тогда он знает, что Ойкава должен снова начать тренировать это колено, если он хочет оставаться на вершине своей игры. — Может, тебе стоит сходить к физиотерапевту, — говорит Иваизуми. — Просто чтобы убедиться,что ты снова ничего не испортишь. — Это просто растяжение, — небрежно отвечает Ойкава. — Через несколько недель всё придёт в норму. Иваизуми искоса поглядывает на него, но Ойкава, похоже, ничего не замечает. Или он намеренно не обращает внимания на этот взгляд. Упрямый, как всегда, — думает Хаджиме с покорным вздохом. — Что это за вздох, а? — спрашивает Ойкава, останавливаясь. — Ты идиот. — А вот и нет! Я ранен, будь со мной повежливее, пожалуйста. — Я оставлю тебя здесь, если не поторопишься. Ойкава бормочет что-то невнятное, но они снова продолжают медленно идти. Им требуется ещё полчаса, чтобы добраться до квартиры, когда Тоору внезапно решает, что ему хочется якитори* из соседнего круглосуточного магазина, к большому раздражению Хаджиме. Затем оказывается, что Ойкава оставил свой кошелёк дома, и Иваизуми идёт домой с хмурым видом, в то время как Ойкава ухмыляется, пытаясь удержать оба своих костыля вместе с несправедливо заработанным призом в бумажном пакете. В течение следующих нескольких недель всё возвращается в норму, по крайней мере, в некоторых отношениях. Ойкава умудрился избавиться от костылей на второй неделе, ковыляя вокруг, пока не стал более уверенным и понял, как правильно перевязать колено. Иваизуми продолжает учиться, работая всё усерднее и усерднее по мере того, как вдали маячат выпускные экзамены. Ойкава возвращается к тренировкам, в конце концов снова участвуя в качестве постоянного участника. Правда, он играет не так много, как раньше, когда дело доходит до официальных матчей, и тренеры настаивают на том, что ему нужно поддерживать лёгкую активность. Но ему всегда удавалось пробиться в какое-то время на корт. Иваизуми по-прежнему приходит на его игры с немалым трепетом, что Ойкава снова упадёт, и на этот раз вселенная не будет так добра к нему, но они покидают каждый матч с облегчением и победой. Затем Иваизуми возвращается домой после последнего экзамена в учебном году и находит Ойкаву на диване, бледного, с влажными от пота волосами, прилипшими к шее, с пакетом льда, прижатым к правому колену. — Что случилось? — немедленно отреагировал Иваизуми, бросая свою сумку, чтобы он мог осмотреть колено Ойкавы. — Поднимался по лестнице, — говорит Тоору напряжённым голосом. Колено снова распухает, осознает Иваизуми и осторожно касается сустава. — Но обычно у тебя нет проблем с лестницей? — спрашивает Хаджиме, беря в руки пакет со льдом, который держит Ойкава. Тоору со стоном откидывается назад, свесив голову с края дивана. — На этот раз я плохо держался за перила. Глупый. Колено внезапно подогнулось, когда я попытался пойти. Это всё ещё не совсем складывается, — раздражённо думает Иваизуми. У него не должно быть таких проблем с коленом, особенно если он здоров уже более трёх месяцев. Нет, только если... — Тебе всегда приходится держаться за перила, когда поднимаешься по лестнице? — вдруг спрашивает Иваизуми. Ойкава не отвечает. — Ты больше не выполняешь свои подачи в прыжке, — осознаёт Хаджиме. Трудно заметить, что Ойкава не проводит столько времени на площадке, как раньше, но теперь, когда он думает об этом, он не видел, чтобы Тоору делал подачу в прыжке с момента инцидента. Ойкава по-прежнему не отвечает, его лицо скрыто от глаз Иваизуми. — Эй, ответь мне, Тоору, — холодно говорит Иваизуми. — Ты всё ещё принимаешь обезболивающие, не так ли? — Просто нужно время, чтобы все зажило, — говорит Ойкава, наконец садясь. Он смотрит на своё колено. — Сильное растяжение, помнишь? — Ты уверен? — бросает ему вызов Иваизуми. Он видит момент, когда Ойкава замыкается, упрямство написано на его лице ясно, как день. Иваизуми не может сдержать рычание, вырывающееся из его горла, но он сдерживает его, когда понимает, что это не поможет. Ойкава больше не смотрит на него, не смотрит на своё колено. Он просто смотрит на противоположную стену, сверля взглядом пустую белую поверхность. — Тебе надо еще раз сходить к врачу, — говорит Иваизуми, и это всё, что он собирался сказать по этому поводу. — Вот, я помогу тебе вернуться в кровать. Трудно не заметить вспышку удивления на лице Тоору, даже когда он принимает помощь Иваизуми. Как будто он не ожидал, что он так быстро бросит эту тему. Иваизуми сам не знает, почему он это сделал. Может быть, он просто устал спорить с ним по этому поводу. Легко проводить Ойкаву обратно в его комнату, легко осторожно усадить его на край. Тоору наблюдает за ним, Хаджиме знает это, когда он опускается на колени у ног Ойкавы и спрашивает, не хочет ли он помочь ему тоже измениться. — Чего я хочу, — говорит Ойкава, наклоняясь вперед, чтобы обхватить мозолистыми руками голову Иваизуми. — Это ты. Легко сдаться, когда Тоору смотрит на него вот так, с затуманенными глазами, большими пальцами потирая его лицо. Он расстёгивает ширинку Ойкавы, призывая его лечь на спину и приподнять бедра, чтобы Иваизуми мог снять штаны. Затем он целует его, роняя поцелуи вокруг основания, на его подёргивающиеся бедра, пока Ойкава, задыхаясь, умоляет Иваизуми отсосать ему. Это легко сделать, скользя ртом вниз по горячему члену Ойкавы, когда он слушает, как тот вскрикивает при первом прикосновении влажного давления. Так легче забыть о колене, красном и слегка распухшем, свисающем над кроватью рядом с ним.

***

Иваизуми возвращается в Мияги во время весенних каникул, пообещав навестить свою семью за несколько месяцев до этого. Он оставляет Ойкаву на вокзале в Токио, за дверями синкансэна*, после быстрого объятия и угрозы, что ему лучше не возвращаться, чтобы найти Тоору с новыми травмами. Ойкава просто натягивает одну из своих характерных, уверенных улыбок и уверяет Иваизуми, что он достаточно большой, чтобы позаботиться о себе. Теперь Иваизуми сидит на одном из свободных мест, рассеянно поедая свою коробку бэнто. Сравнительно недолго ехать обратно в Мияги на синкансэне, но не настолько, чтобы не скучать, думает он, вертя в пальцах палочки для еды. В конце концов, он дремлет большую часть пути и выходит на станции Сендай менее чем через два часа, глядя на полуденное солнце. Ему не требуется много времени, чтобы найти своих родителей, которые договорились забрать его, обнять и поцеловать, прежде чем направиться в машину. Поездка домой оставляет Иваизуми с некоторым чувством ностальгии — все эти турниры в Сендайской гимназии с командой Аобаджосай всплывают в памяти, когда пейзаж проносится мимо. Его собственная комната всё та же, и он входит с удивлением, проводя пальцами по своему старому столу и мелочам, которые он собирал все эти годы. Остаток дня он проводит дома, обмениваясь подарками и угощениями, которые он привёз из Токио, а взамен получает самодельную приветственную открытку от младшей сестры. Это успокаивает и всё так знакомо, но в то же время кажется, что чего-то не хватает. И только лёжа без сна в своей старой кровати и постукивая пальцами по краю молчащего телефона, он задаётся вопросом, когда Ойкава сумел проникнуть в представление Иваизуми и стал для него домом. Но он не звонит и не пишет ему, потому что они оба согласились, что после года совместной жизни какое-то время для себя можно вполне выделить. Иваизуми задаётся вопросом, начнёт ли он сожалеть об этом до конца своего путешествия. Однако это бесполезное беспокойство испаряется, он проводит остаток недели со старой командой Аобаджосай. После того, как он столкнулся с Киндаичи и Куними на главной площади Сендая, они устроили импровизированный волейбольный матч всего в пяти минутах от территории Аобаджосай вместе с другими бывшими сокомандниками. — Как Ойкава? — спрашивает Матсукава, когда они начинают растяжку. — Он в порядке, — отвечает Иваизуми. Он уже не такой гибкий, как раньше, хмурится, пытаясь дотянуться до пальцев ног. — Он упал и снова вывихнул колено, как на первом году старшей школы. Но, похоже, всё идёт на поправку. — Профессиональный волейбол, да? — задумчиво произносит Ватари. — Это, должно быть, здорово. — Это требует немалых затрат. Стоит оно этого или нет, я не знаю. Но Ойкава, кажется, счастлив, — Иваизуми только пожимает плечами. Он на мгновение задумывается, не сказать ли им, что они с Ойкавой неплохо устроились. Он замолкает, потому что, честно говоря, он всё ещё не совсем уверен, как называть их отношения. Он помнит, как Ойкава серьёзно спросил: "Ну, чего ты хочешь?" — и собственное ответное молчание. Нельзя отрицать, что все изменилось. Они оба выросли, но факт остаётся фактом, что Иваизуми действительно до сих пор понятия не имеет, что всё это значит. Поэтому он пока молчит, обезоруживающе смеясь, когда Ватари начинает расспрашивать его о девушках в университете, точно так же, как он отмахивался от родительского любопытства. Он считает, что неплохо держит всё в секрете, пока той же ночью не натыкается на старшую сестру Ойкавы. Затем он каким-то образом обнаруживает, что он пьёт кофе и безнадёжно пытается уклониться от вопросов Саюри. — Как Такеру? — наконец спрашивает Иваизуми, ухватившись за возможность увести разговор подальше от Ойкавы. — Он классный, громкий, как всегда. Я думаю, он хочет, чтобы Ойкава вернулся, чтобы он снова поучил его играть в волейбол, — задумчиво говорит Саюри. — Постарайся убедить его время от времени возвращаться. Он просто игнорирует меня, когда я говорю, что мама скучает по нему. Иваизуми фыркает. Сначала он пытался уговорить Ойкаву съездить в Мияги вместе, но Тоору раздражённо отказывался и говорил, что он не чувствует себя готовым к тому, чтобы быть задушенным поцелуями, пока его колено не заживёт должным образом. — Так, — вдруг говорит Саюри. — Я слышала, вы с Ойкавой встречаетесь? Иваизуми требуется несколько секунд, чтобы осознать то, что она только что сказала, но затем он чуть выплёвывает свой кофе. "Что ты на это скажешь?" — в отчаянии думает Хаджиме. — Всё в порядке, можешь ничего не говорить, — добавляет она с лёгкой улыбкой. — Ойкава ничего не рассказывал. Вероятно, он надеялся, что я никогда не узнаю, но это очевидно, когда он намеренно пытается быть таинственным. — Ну, — говорит Иваизуми, слабо смеясь. — Это не совсем... официально. Но так ли это? Учитывая все обстоятельства, говорить старшей сестре своего лучшего друга, что они оба занимаются сексом регулярно и целуются ещё чаще, но не имеют точного названия для их отношений — немного неловко. Возможно, пришло время поговорить об этом с Ойкавой. От этой мысли у Иваизуми в животе всё сжимается. Саюри рассеянно машет рукой, как будто в этом нет ничего особенного, и Хаджиме немного расслабляется. Может быть, это не так уж и важно. Или, по крайней мере, её не слишком беспокоит отсутствие ответа. — Просто будьте добры друг к другу, — говорит Саюри. — Будь терпеливым. Прими этот совет от того, кто говорит это тебе после восьми лет брака, имея собственных детей. Иваизуми слегка краснеет, а Саюри смеётся. — Это всё, что ты услышишь от старшей сестры, — успокаивает она его, и Хаджиме с облегчением сглатывает. — Держи меня в курсе, как он там? Мы оба знаем, что сам он этого не расскажет. Иваизуми соглашается,и они расстаются в добром расположении духа. Он чувствует себя немного ободренным из-за факта, что, возможно, он только что получил одобрение Саюри. В конце концов, он пишет Ойкаве. твоя сестра в курсе Проходит всего несколько секунд, прежде чем он получает ответ. она запугала тебя? держу пари, что так оно и было. заступись за себя, Ива-чан! Последние два дня он проводит со своей семьёй, а когда наконец говорит маме, что у них с Ойкавой отношения, всё, что он получает — приподнятая бровь. Это не совсем подавляющая поддержка, но и не неодобрение, так что Иваизуми волей-неволей соглашается с этим. И только когда он собрался уходить, выгружая из машины последние сумки на станции Сендай, мама крепко обняла его и сказала: — Будьте добры друг к другу, — и он отворачивается с кивком, когда волна эмоций внезапно захлёстывает его. Ойкава встречает его на Токийском вокзале, последние лучи солнца проникают в здание, где Иваизуми видел его в последний раз. Больше всего на этой неделе ему хотелось вернуться домой. В итоге они валяются на кровати Иваизуми, его сумки беспорядочно валяются на полу, он бросил их в гостиной, а приветственный ужин Ойкавы по случаю возвращения домой забыт в холодильнике. Иваизуми слишком устал, чтобы вставать, а Ойкава настойчиво обнимал его всю дорогу до квартиры. — Я скучал по тебе, — шёпотом говорит Ойкава, проводя пальцами по руке Иваизуми. — В квартире было так пусто. — Удивлён, что ты не попытался устроить вечеринку, пока меня не было, — парирует Хаджиме, зевая. — Не могу наслаждаться вечеринкой, если тебя здесь нет, — невозмутимо говорит Ойкава и крепче обнимает Иваизуми за талию. Его дыхание щекочет затылок Хаджиме. — Ты говоришь, как влюблённый подросток, — ворчит Иваизуми. Тепло Ойкавы успокаивает. Постоянное давление тела, прижавшегося к его собственному, уверенность что говорит громче, чем всё, что мог бы сказать Ойкава. Или, по крайней мере, так думает Иваизуми, пока Ойкава не прижимается носом ближе к его коже. — Может, и не подросток, но я влюблён, — бормочет Ойкава. — Или, по крайней мере, я люблю тебя. Очень люблю тебя, Ива-чан. Иваизуми никогда не устанет слышать от него эти слова.

***

Не прошло и месяца с начала нового учебного года, как снова начались неприятности, на этот раз после волейбольного матча, в котором университетская команда едва-едва вырвала победу на последнем очке. — Я должен уметь это делать, — настаивает Ойкава, покраснев, споря со своими тренерами. Иваизуми наблюдает за происходящим с верхнего этажа площадки, всё больше нахмуриваясь. Последние две недели Ойкава был слишком взвинчен, расстроен, и, казалось, что он на грани срыва. Тренеры университетской команды всё ещё неохотно позволяли ему возвращаться на площадку во время матчей, и Ойкава изо всех сил старался доказать, что с ним всё в порядке. Он все еще не сделал подачи в прыжке, — думает Иваизуми. Тоору всё ещё цепляется за перила, когда поднимается по лестнице в их многоквартирном доме. Позже он находит Ойкаву, сердито стаскивающего с себя футболку в раздевалке и запихивающего её в сумку с большей силой, нежели с обычной беззаботной грацией. Он уходит последним из своей команды и едва бросает взгляд на Иваизуми, который садится на скамейку, чтобы посмотреть на Ойкаву. — Почему ты злишься? — наконец спрашивает Иваизуми. — Я не злюсь, — огрызается Ойкава, снимая шорты. Так же грубо бросает их в сумку. — Я просто расстроен. — Почему ты расстроен? — поправляет себя Иваизуми. Он чувствует себя странно спокойным, почти отстранённым от яркого гнева Ойкавы. — Они хотят, чтобы я сделал больше упражнений, прежде чем вернусь, — глухо говорит Ойкава, вытирая лицо полотенцем. — Те, которые должны помочь избежать новых травм. — Да? Звучит, как хорошая идея. — Это не так, — вспыхивает Ойкава, поворачиваясь к Иваизуми. — Ты хоть представляешь, как я сейчас отстаю от тренировок? Мне нужно делать регулярные упражнения, нужно уже правильно тренироваться. — Он делает паузу, чтобы вдохнуть побольше воздуха, и его лицо постепенно становится всё более и более красным. — Мне, наверное, нужно сделать вдвое больше, чтобы добраться до того места, где я был раньше. — Ты не можешь ускорить процесс выздоровления, — парирует Иваизуми. Этот знакомый гнев снова накапливается, тот, который появляется всякий раз, когда Ойкава вообще не видит никакого смысла и ведёт себя безрассудно. Это почти облегчение от странного спокойствия в прошлом. — Всё из-за этого дурацкого колена, — ядовито шипит Ойкава. Он смотрит на него, ярость отражается на лице. — Прошло уже несколько месяцев, почему всё не пришло в норму? — Потому что ты хреново об этом заботишься, — прямо отвечает Иваизуми. — Тебе нужно к врачу. Сделай ренгеновский снимок или что-нибудь ещё и посмотри, всё ли в порядке. — Это просто растяжение, — скрипит зубами Ойкава. Он захлопывает шкафчик, и Иваизуми едва не вздрагивает от внезапной агрессии. Ойкава никогда не прибегает к физическому насилию. Даже когда Иваизуми злобно бьёт его ногой по голени или головой, он никогда не отвечает кулаками. Только один раз с Кагеямой, ещё в средней школе, когда они были ещё маленькими и глупыми, на пороге подросткового возраста со всей его драматичностью и беспокойной срочностью. С тех пор Ойкава всегда был агрессивен только в своих словах, и теперь Иваизуми чувствует, как холодная волна беспокойства возвращается в его сердце. — Знаешь что, — внезапно говорит Ойкава, и на его лице появляется мрачная решимость. — Просто иди домой пораньше. Я буду продолжать тренироваться. — Ты что, идиот? Нет, чёрт возьми, нет, — Иваизуми пристально смотрит на него. — Просто иди, — говорит Ойкава уже легкомысленным тоном, открывая шкафчик и надевая волейбольную форму. — Я вернусь домой до полуночи. — Ты что, блять, издеваешься? — недоверчиво спрашивает Иваизуми. Он встаёт, сжимая руки в кулаки. — Ты не можешь указывать мне, что делать, Ива-чан, — говорит Ойкава, но игривость исчезла из его голоса. Теперь это просто откровенная холодность, и это приводит в бешенство. Иваизуми хватает Ойкаву за футболку, прижимает к шкафчику и шипит: — Да, чёрт возьми, могу. Сегодня ты больше не тренируешься, ты уже нанёс достаточно вреда. Даже сейчас он помнит о колене Ойкавы, стараясь не толкать его слишком сильно, когда Тоору хватает его за запястье и пытается оттолкнуть. Но он всегда был сильнее Ойкавы, даже когда они были ещё детьми, и ему было легко удерживать Ойкаву на месте, глядя друг на друга. Ему не требуется много времени, чтобы понять, что странный свет в глазах Ойкавы — это страх. Он боится, отчаянно боится. Это тот же самый страх, который Иваизуми видел в его обычно пустых глазах в Китагаве Даичи, поздними ночами, когда Ойкава доводил себя до изнеможения под мантрой ещё одного раза. — Мне это нужно, — голос Ойкавы тонкий, умоляющий. — Мне нужно уметь это делать. Пожалуйста, Хаджиме. Эти слова застревают в животе Иваизуми, в неприятном комке, который он болезненно ощущает. Но он стоит твёрдо и говорит Тоору: — Не сегодня, — и Ойкава заметно съёживается в его объятиях, тяжело дыша. — Хорошо, — наконец говорит Ойкава, чувствуя себя побеждённым. Он снова толкает Иваизуми, и на этот раз он отпускает его, отступает на несколько шагов, чтобы дать ему немного места, когда он начинает переодеваться в свою обычную одежду. Он смотрит на Хаджиме, его взгляд пустой, и он повторяет. — Не сегодня. Только три недели спустя Иваизуми узнаёт, что Ойкава имел в виду, что сказал той ночью, и его согласие не сегодня вечером означало только тот вечер. Он приходит домой рано с работы в неполный рабочий день, работая в универмаге грузчиком (это не шикарно, это не престижно для резюме, но это оплачивается, и часы хорошие, так что Иваизуми думает, почему бы и нет, пока он еще молод и способен), чтобы обнаружить Ойкаву, скорчившегося на диване. — Привет, — рассеянно поздоровался Иваидзуми, направляясь на кухню, чтобы убрать кое-какие продукты в холодильник. — Меня рано отпустили. Хочешь в кино? — О-о, привет, Ива-чан, — говорит Ойкава, на мгновение запоздав, у Иваизуми встают дыбом волосы, когда он оборачивается, чтобы посмотреть, до чего Тоору умудрился докатиться. Но потом он останавливается, смотрит, и Ойкава краснеет, понимая, что его поймали с поличным. — Что это? — ровным голосом спрашивает Иваизуми. Он показывает на толстую чёрную повязку на колене Ойкавы, гораздо более тяжёлую, чем всё, что Иваизуми видел на нём в прошлом. При виде этого у него появляется вспышка гнева, прежде чем он осознаёт причину. — Это коленный бандаж, — наконец говорит Ойкава. — Сделано специально для возвращения в спорт после травмы. Так что, идеально для меня. — А что не так с тем, который был у тебя раньше? — спрашивает Иваизуми, выходя из-за стойки и останавливаясь перед Ойкавой. Он уставился на скобу, не понимая, почему от неё у него скрутило живот. — Этого недостаточно, если я хочу играть правильно, — говорит Ойкава. Он снова тянется вниз, чтобы закрепить скобу. — Я снова тренируюсь. Начал с прошлой недели. — Тренировка, — повторяет Иваизуми, скрестив руки на груди. — Ага. Тренировка, — Ойкава наконец-то поднимает на него глаза, и эта каменная решимость на его лице, которая преследует Иваизуми с чувством страха. Но тон у него мягкий, лёгкий, как будто он делает мимолётное замечание. — Теперь я снова делаю подачу в прыжке. Не так плохо, как я думал, что получается после нескольких месяцев бездействия. — Ты... — Иваизуми обрывает собственные слова и возвращается на кухню. Он достаточно насмотрелся на эту скобу, чтобы больше никогда её не видеть. Затем он оборачивается и видит испуганное лицо Ойкавы, прежде чем спросить. — Физиотерапевт? Что-нибудь, что угодно, сделай рентген. Это не просто чёртово растяжение, Тоору. Прошло уже несколько месяцев, а ничего так и не изменилось, и ты ещё хочешь играть. — Я хочу вернуться к нормальной жизни, — огрызается на него Ойкава, выражение его лица по-прежнему жёсткое. — Но я не могу просто ждать, Ива-чан, у меня нет такого времени. У нас предварительные испытания менее чем через два месяца. Он встаёт, и глаза Иваизуми расширяются, когда Ойкава даже не пошатывается. Создаётся впечатление, что травмы, последние несколько месяцев непрерывных шипящих вздрагиваний и ковыляния, не было. Тоору стоит совершенно спокойно, а Хаджиме просто смотрит. — Видишь? Всё в порядке, — говорит Ойкава с ноткой удовлетворения в голосе. — Я сейчас пойду на тренировку. Вернусь, может быть, около девяти? Иваизуми едва успевает ответить, как Ойкава уже выскакивает за дверь, если он вообще поддерживает свою правую ногу, этого недостаточно, чтобы заслуживать внимания. Но этого достаточно, чтобы дать Иваизуми хоть какую-то надежду. Ойкава возвращается к обычным тренировкам, и Иваизуми по-прежнему наблюдает за ним, когда ему выпадает такая возможность. Приятно видеть Тоору счастливее, чем он был в последние месяцы, это действительно так, и Хаджиме всё больше и больше верит, что всё в порядке. Ойкава и его команда находятся на пути к подготовке к предварительному матчу между университетами Токио, и Иваизуми не мог быть более гордым. Сам Ойкава приспосабливается к большему количеству тренировок, больше времени остаётся после того, как тренировка официально заканчивается, и Иваизуми снова ловит себя на том, что наблюдает из дверей спортзала, как Ойкава глядит на другую сторону площадки с волейбольными мячами, разбросанными по полу. — Ещё немного, — говорит ему Ойкава, задыхаясь, и подбрасывает мяч высоко в воздух, приседая, чтобы начать подготовку к подаче в прыжке. Число раз, когда Иваизуми наблюдал за подачей Ойкавы, должно быть, исчисляется тысячами, но он всё ещё наблюдал со всем восхищением, как в первый раз, когда он стал свидетелем такой подачи. Вся грация и плавность, мощь и точность сведены в момент концентрации, когда Ойкава швыряет мяч на другую сторону площадки. Иваизуми не замечает, как Тоору приземляется на левую ногу. Только улыбка на лице Ойкавы, когда он поворачивается к нему, яркая, как восходящая звезда на востоке.

***

Учебный год возвращается к экзаменам в середине семестра, и Иваизуми начинает учиться всё усерднее. Нелегко управлять своим временем, работая неполный рабочий день, когда приходится пропускать несколько занятий каждую неделю. Догонять становится миниатюрным кошмаром. Он знает, что это беспокоит Ойкаву, потому что он задерживается намного дольше, когда замечает Иваизуми за кухонным столом, склонившего голову над своими записями. Ойкава молча отодвигает кружку с чаем, когда видит, что Иваизуми протирает глаза в ранние утренние часы, бумаги разбросаны вокруг него в беспорядке. Он не уверен, как Ойкава делает это, балансируя волейбол со своими собственными занятиями. Его отметки тоже ничего не значат, хотя Иваизуми помнит, что они, вероятно, были немного выше, когда он был в Аобаджосай. Когда он спрашивает Ойкаву об этом, всё, что он получает — это пожатие плечами и небрежный ответ. — Я не гений, помнишь? Я должен чем-то пожертвовать, если хочу оставаться таким же хорошим в волейболе, как сейчас. После третьей ночи подряд засыпания за кухонным столом, Ойкава, кажется, принимает ответственное решение, сметая все книги и бумаги Иваизуми в аккуратную стопку, прежде чем настоять на том, чтобы он лёг с ним в постель. Но сейчас жаркая ночь, летний воздух звенит цикадами (даже в городе, — с некоторым удивлением думает Иваизуми), и воздух достаточно тяжёлый. В конце концов, он лежит без сна, уставившись в потолок со всеми маленькими светящимися фигурами звёзд и планет, о которых Ойкава настаивал, чтобы они там были. Его глаза останавливаются на самой большой из них, планете со слабыми зелёными кольцами. Возможно, Сатурн, — рассеянно думает он. Вслух он говорит: — Кто мы? — и он слышит, как рядом шевелится Ойкава. — Это очень широкий вопрос, — зевая, отвечает Ойкава. — Более уместный вопрос, Ива-чан, почему ты всё ещё не спишь? — Жарко. — Но тебе как-то умудряешься прекрасно спать каждый раз, когда я рядом с тобой. — Не будь идиотом, — говорит Иваизуми, протягивая руку, чтобы ущипнуть Ойкаву за рёбра. Он взвизгивает в ответ. — Хорошо, а кем ты хочешь нас видеть? — ворчливо спрашивает Тоору. Опять этот вопрос, — думает Иваизуми. Что же он хочет от этого? Взгляд на светящиеся маленькие планеты над ними, кажется, не помогает, но Хаджиме смотрит только пристальнее. В конце концов, он бормочет, скорее про себя: — Я до сих пор не знаю. Это привлекает внимание Ойкавы, и Иваизуми чувствует взгляд, прикованный к нему. — Окей. Это серьёзный разговор. — Ага, — отвечает Иваизуми. Он чувствует, как рука, тёплая и мозолистая, берёт его ладонь, и он смотрит на Ойкаву. Яркие глаза блестят, глядя на него. — Ну, Хаджиме. У меня сложилось впечатление, что мы нацелились на вечность, — говорит Ойкава немного небрежно, нервничает, и через несколько секунд тихо добавляет. — Вот чего я хочу. Язык Иваизуми кажется тяжёлым во рту, слишком громоздким для слов, в то время как его сердце учащенно бьётся под грудной клеткой. — Да. То же самое, — хрипло говорит Иваизуми, прежде чем он перекатиться на Ойкаву и крепко поцеловать его, позволяя тёплому ночному воздуху окутать момент, повисший между ними: кайф влюблённости и бездыханное обещание вечности. Это рушится чуть раньше недели до предварительных испытаний.

***

Ему звонят на работу, день всё ещё жаркий и душный от влажного летнего воздуха. Ему легко поставить коробки и выудить телефон из заднего кармана, что пронзает воздух неумолчной мелодией, которую выбрал для него Ойкава. Затем он слышит, что Тоору снова упал, и больше не думает, просто тупо шагает вперед, сказав своему менеджеру, что это личная чрезвычайная ситуация. Когда он добирается до спортзала, Ойкава машет ему со скамеек, по-видимому, всё ещё бодрый, чтобы улыбнуться Иваизуми в знак приветствия. — Ты так быстро приехал, Ива-чан, что случилось с работой? — спрашивает Ойкава. Иваизуми замечает, что у него на коленях лежит ещё один пакет со льдом. За последний год это стало привычно. — Что случилось на этот раз? Ты упал? — Да, но это пустяки, — настаивает Ойкава. Он всё ещё слегка морщится, когда сдвигает пакет со льдом, и Иваизуми видит, что его колено снова раздувается. Чёрного коленного бандажа нет. Хаджиме игнорирует это. — Когда ты вернёшься домой? — Ну, теперь я могу уйти, — говорит Ойкава, хмурясь. — Не думаю, что я смогу играть до конца сегодняшнего дня. — Тогда идём, — решает Иваизуми, и на этот раз Ойкава дружелюбно соглашается. На этот раз от его внимания не ускользает, что Ойкава предпочитает наступать на правую ногу, слегка прихрамывая, когда Иваизуми не поддерживает его должным образом. Как только они возвращаются домой, он кладёт Тоору на диван, берет свежий пакет со льдом и садится перед ним, собираясь с духом. Ойкава медленно моргает. — Что-то случилось? — спрашивает Ойкава. Он морщит лицо, когда пакет со льдом снова касается его кожи. Иваизуми делает глубокий вдох. — Я хочу, чтобы ты сделал ренгеновский снимок. Или сходил к врачу, — Ойкава замирает, но не поднимает глаз от колена. — Ты делаешь только хуже, — говорит ему Иваизуми. Он ненавидит, как каждое слово явно заставляет Ойкаву молчать, но он упорствует, потому что прямо сейчас Тоору мчится со скоростью сто миль в час в неправильном направлении, и ничто, кроме его собственного упрямства и неуместной решимости, не подпитывает путь. —Это не растяжение, ты же знаешь, что это не оно. Прошло уже несколько месяцев, Тоору. Растяжение связок уже зажило бы. — Заживёт, — тихо говорит Ойкава. Но это не та уверенность, которую Иваизуми приобрёл за годы общения с ним. Это детское упрямство Ойкавы, оно для того, чтобы подтолкнуть себя дальше, чем он может пойти. Как же раздражает, — думает Иваизуми. Упрямый идиот. — Хорошо, — сухо отвечает Хаджиме. Рассчитанное отступление на данный момент. Ужин проходит в тишине, и они почти не разговаривают друг с другом. Ойкава задумчив, его взгляд отстранен, он смотрит в какую-то точку на стене. Иваизуми просто наблюдает за Ойкавой. Грустно, очень грустно, как всё дошло до такой степени. Как любовь, которая каким-то образом испортилась; за исключением их случая, это травма колена, куча упрямства высотой в милю и оправданные надежды. С обеих сторон. (Ойкава надеется, что его колено в порядке, оно должно заживать, и Иваизуми снова и снова надеется, что Ойкава хоть раз поймёт и откроет свои чёртовы глаза). Однако Ойкава хочет что-то сказать; Иваидзуми может судить это по тому, как он начинает украдкой поглядывать на него, по тому, как его пальцы попеременно сжимаются в кулаки и останавливаются на слегка пыльных поверхностях в квартире. Но он ничего не говорит, пока они оба не забираются в кровать, и Иваизуми устраивается под одеялом, вздыхая, когда наконец позволяет себе расслабиться на мягком матрасе. — Хаджиме, — начинает Ойкава, но у Иваизуми вдруг возникает ощущение, что он не хочет этого слышать. Вместо этого он поднимается, чтобы посмотреть на Ойкаву, наслаждаясь тем, как глаза Тоору расширяются от удивления, как его волосы падают на подушку; Иваизуми наклоняется, чтобы поцеловать его, медленно и долго. Ойкава стонет, открывая рот, когда слова временно забываются, и его руки тянутся вверх, чтобы схватить Иваизуми за голые плечи. Я всё ещё злюсь, — мрачно осознает Хаджиме, когда он засовывает руки в штаны Ойкавы и берёт его член, уже твёрдый. Он просто не хочет больше слушать его оправдания. Он устал. (Будьте добрее друг к другу, — смутно припоминает Иваизуми. Будьте добрее друг к другу. Ни один из них не упомянул, насколько это будет тяжело). В конце концов, им требуется не больше пятнадцати минут, чтобы закончить, и Ойкава потягивается, томно и удовлетворенно, произнося: — Это было неожиданно, Ива-чан. Значит, он вернулся к нормальной жизни, — думает Иваизуми. Он не уверен, что от этого ему становится лучше или хуже. — Не жалуйся, — говорит он вместо этого. — О, я и не жалуюсь, — говорит Ойкава, улыбнувшись. — Может быть, даже захочется ещё раз. — У меня завтра работа, — нерешительно говорит Иваизуми. Руки Ойкавы всё ещё каким-то образом умудряются пробираться к его стороне кровати, ползая по коже и щекоча и тыкая рёбра. — Руки прочь, Дерьмокава. — Ты такой скупой, — стонет Ойкава, явно обижаясь. — Хотя, завтра у меня тоже тренировка. Ладно, может быть, не сегодня. — Тренировка? — Иваизуми повторяет это слово, прежде чем осознает, а потом садится, не обращая внимания на боль в спине. — Ты не пойдешь завтра на тренировку. — Что? — говорит Ойкава, поднимая бровь. В его глазах появляется опасный блеск, и это не имеет ничего общего с тусклым лунным светом, льющимся в их комнату. — Ты только что, блять, снова упал, тебе нужно сделать снимок или что-то в этом роде, — говорит Иваизуми, снова вспыхивая гневом. Только не снова, — печально думает его небольшая часть. Не тогда, когда всё начинало налаживаться. (Но ещё более меньшая часть Иваизуми в глубине души знает, что все медленно закипает; неудивительно, что он большую часть времени находится на острие ножа, готовый впасть в ярость от лёгкого толчка Ойкавы, который только кажется слишком счастливым, чтобы предоставить это). — Что мне нужно, так это соблюдать распорядок дня, — говорит Ойкава, его голос становится жёстким. — Мне нужно уметь делать это комбо с прямым ударом перед отборочными соревнованиями. — Ты что, не понимаешь? — рявкает Иваизуми. — Твоё колено — чёртово дерьмо. Это не исцеление, и ты это знаешь. Чем больше ты продолжишь играть в таком состоянии, тем хуже оно будет. Тебе нужно с кем-нибудь поговорить. Ойкава качает головой, его щёки заливает гневный румянец. — Не говори мне, что мне нужно, Ива-чан. Мне нужно не отставать. Мне нужно продолжать идти и не потерять всё только из-за какой-то дурацкой травмы колена. — Ты невыносимый идиот, — сердито рычит Иваизуми. Его руки сжаты в кулаки, и если бы это было не так, он уверен, что они попытались бы внушить Ойкаве хоть какой-то смысл. — А ты ничего не знаешь! Не говори мне, что я должен делать, — шипит Ойкава. Он дрожит, сидит, сгорбив плечи, глаза гневно сверкают. — Ты будешь работать до смерти! — рычит Иваизуми. — Ты этого хочешь? На мгновение воцаряется мёртвая тишина, и лицо Ойкавы бледнеет. Затем напряжённым голосом он произносит: — Я хочу играть. Они смотрят друг на друга в течение мгновений, которые кажутся растянутыми в вечность; бесчисленные слова, невысказанные между ними, и тяжесть каждого из них тянет за хрупкую нить, соединяющую их. Ойкава делает первый шаг, грубо вылезая из постели Иваизуми с раздражённым вздохом. Он крадётся к двери и выходит, оставляя её широко открытой, и щелчок заставляет свет в гостиной заливаться сквозь щель. Иваизуми не упустил из виду, как Ойкава опирался на свою правую ногу, едва сгибая её, когда выходил из комнаты. Это посылает новую волну ярости, обрушивающуюся на Хаджиме, и он переворачивается, натягивая на себя одеяло, как следует, и отказывается думать об Ойкаве и его упрямстве. Сон медленно приходит к нему, но свет в гостиной остается включённым, пока он не засыпает.

***

На следующий день он застаёт Ойкаву сидящим на диване и перевязывающим ногу, его лицо искажает страдальческая гримаса, когда он переворачивает повязку, пока колено не закрепляется так, чтобы его колено было надёжно закреплено. На кофейном столике лежит пачка прописанных ему обезболивающих. Иваизуми был слишком сонный и растерянный поначалу, чтобы осознать тот факт, что Ойкава должен был отказаться от этих болеутоляющих несколько месяцев назад. Много месяцев назад. Но по крайней мере половина таблеток всё ещё на месте. Осознание медленно приходит к Иваизуми, и он мысленно проклинает себя за свою наивность. — Ты... ты ведь не перестал их принимать? Ойкава смотрит на него с удивлением, прежде чем его взгляд становится пустым. Гнев, который угас за ночь, возвращается в полную силу, гудя в Иваизуми, пока он не чувствует себя как оголенный провод, готовый лопнуть. — Ты понимаешь, какой же ты, блять, идиот? — говорит он сдавленным голосом. Ойкава встаёт, едва пошатываясь (но было лёгкое колебание, Иваизуми не пропустил этого, и это похоже на выстрел в грудь), перекидывает свою тренировочную сумку через плечо и поворачивается, чтобы уйти, не сказав больше ни слова. Только когда он подходит к двери, он останавливается, взяв дверную ручку, и холодно отвечает: — Не говори со мной, если ты собираешься называть вещи своими именами, Ива-чан. Этой ночью они спят в разных постелях, впервые с тех пор, как Ойкава больше года назад затащил Иваизуми в свою постель с застенчивой улыбкой, едва скрывающей его искреннее рвение. Следующее утро кажется просто ужасным повторением. На этот раз Иваизуми останавливается в дверях своей спальни, заставляя себя проявить безразличие пустым взглядом, когда он спокойно наблюдает, как Ойкава морщится, снова и снова перевязывая бинтами своё колено. Когда он наконец поднимает глаза и видит, что Иваизуми наблюдает за ним, лицо Ойкавы застывает, как будто он уже знает, что он собирается сказать. Как будто он уже принял решение, несмотря на то, что знал, что скажет Хаджиме. Поэтому Иваизуми молчит, губы сжаты в тонкую линию. Он поворачивается и неторопливо идёт на кухню, чтобы взять из холодильника стакан молока. Он пьёт его ровными глотками, отказываясь смотреть на Ойкаву, который не двигается с дивана, а затем неуклюже возвращается в свою спальню. Он захлопывает дверь, когда входит внутрь, и через несколько минут Иваизуми слышит тихий щелчок закрывающейся двери их квартиры, когда Ойкава уходит. Когда Иваизуми возвращается домой в тот же день, в квартире темно и пусто, он бросает ключи на стойку со стуком, который слишком громкий в тишине. В холодильнике ничего не изменилось, когда он проверял, на зеркале в ванной не было явного тумана, и дверь в комнату Ойкавы была под тем же углом, что и утром, когда Иваизуми уходил. Значит, Тоору ещё не вернулся домой, — думает Хаджиме, глядя на часы. 23:24 и никаких сообщений или звонков от Ойкавы с самого раннего утра. Пожав плечами, Иваизуми волочит усталые ноги в свою комнату и переодевается в пижаму, прежде чем со вздохом скользнуть под одеяло. Это не его проблема, если Ойкава всё ещё хочет задержаться на тренировке допоздна, зная, что его колено уже в дерьме. Может быть, на прошлой неделе Иваизуми вышел бы, чтобы выследить его и заставить остановиться, сделать перерыв и восстановиться, но сейчас... Ойкава достаточно большой, чтобы совершать собственные ошибки, — сердито говорит себе Иваизуми. Ему явно не нужно, чтобы Хаджиме вмешивался в его жизнь. Если Ойкава упрямо отказывается обратиться к физиотерапевту или даже к врачу, чтобы выяснить, почему почти одиннадцать месяцев спустя он всё ещё спотыкается на ступеньках, а колено всё ещё крошится от простого падения, то это из рук Иваизуми. Он ни хрена не может с этим поделать, и он больше не пытается контролировать медленное саморазрушение Ойкавы. Его первоначальный гнев медленно перетекает в разочарование, а затем, в конце концов, в усталое чувство безнадёжности, которое утомляет Иваизуми больше, чем боль в теле. Он засыпает беспокойным сном, ворочаясь с боку на бок всю ночь. Красное свечение его прикроватных часов вырисовывается в темноте, сообщая ему, что сейчас 3:14, когда он снова просыпается. Ему не требуется много времени, чтобы понять, что его напугало, когда он узнает слабый щелчок открывающейся и закрывающейся двери квартиры. Мягкие шаги всё ближе и ближе к его комнате, дверь медленно открывается, и тень Ойкавы падает на пол спальни. Иваизуми снова закрывает глаза, делает ровный выдох, но он знает, что Ойкава понимает, что он проснулся, и лежит там, ожидая. Долгое время нет движения, и Иваизуми задаётся вопросом, действительно ли он всё ещё спит, а Ойкава ещё не вернулся домой. Но тут краем глаза он замечает какое-то движение, и кровать немного прогибается. У него перехватывает дыхание, тишина тянется, кажется, целую вечность, а потом... — Я знаю... ты всё ещё злишься на меня, — шепчет Ойкава низким и хриплым голосом. — И ты можешь злиться на меня завтра, но не мог бы ты, пожалуйста... только сегодня... Именно то, как голос Ойкавы прерывается с последней мольбы, заставляет Иваизуми со вздохом повернуться и приподняться на локтях, протирая усталые глаза. Но когда он обнаруживает, что Ойкава сидит на корточках у изножья кровати, положив руки на одеяло, и нерешительно смотрит на Иваизуми, впиваясь зубами в дрожащую нижнюю губу, Иваизуми ничего не может с собой поделать. Он распахивает одеяло, невысказанное приглашение к миру на ночь, и Ойкава тянется к нему, хватая его за руку, кончики пальцев касаются кожи, и Иваизуми тащит его в тепло кровати, в безопасность его объятий. Иваизуми скорее чувствует, чем слышит, когда Ойкава ломается, делая первый судорожный вдох. Его трясёт от третьего вдоха. Тихо плачет в рубашку Иваизуми к пятому. Всё, что может сделать Иваизуми — это прижать его крепче, ближе; прижимается губами к волосам Ойкавы, сплетает их ноги вместе и обхватывает руками тело Ойкавы, поддерживая его голову, позволяя ему плакать.

***

Когда наступает утро, Иваизуми усаживает их обоих за кухонный стол, протягивает Ойкаве с опухшими глазами кофе и говорит, чтобы тот всё рассказал. Оказалось, что на этой неделе Ойкава сделал МРТ. Вчера пошёл к врачу для определения диагноза. И Ойкава говорит ему тусклым и ровным голосом, что МРТ-сканирование показало, что у него серьёзный разрыв передней крестообразной связки, и это причина, по которой он до сих пор не может нормально ходить; причина, по которой его нога сдаёт, когда он переносит на неё весь свой вес или пытается подняться по лестнице. Это не заживёт. Эти слезы никогда не заживут сами по себе. Голос Ойкавы дрожит, когда он заканчивает, тихо заявляя о том, что если он не перенесёт операцию, его профессиональная волейбольная карьера почти закончена. Иваизуми не знает, что на это ответить, поэтому вообще ничего не говорит. В тот момент, когда эти слова слетели с губ Ойкавы, это было похоже на удар в живот. Он на мгновение задумывается, не положить ли ему руку на плечо Ойкавы, зная, что он, должно быть, со вчерашнего дня почувствовал всю серьёзность этой новости. Отчаяние от того, что его мечты снова вырваны из-под его ног. И на этот раз он ничего не может сделать, чтобы остановить случившееся. Это заставляет холодные нити вины клубиться вокруг сердца Иваизуми — за резкость его слов и неосторожный гнев, который их подпитывал. (Будьте добрее друг к другу. Будь терпеливым. Иваизуми отчаянно жалеет, что не старался изо всех сил.) Вместо этого он тихо спрашивает его: — Ты в порядке? — Ойкава глубоко вздыхает раз, другой, прежде чем, наконец, может посмотреть Иваизуми в глаза и ответить: — Нет. Не совсем. Это снова разбивает сердце Иваизуми. — Я чувствую... — Ойкава замолкает, разочарованно сглатывая слова. — Я чувствую себя потерянным. Я не знаю, что делать, Ива-чан. В кои-то веки я не могу сделать лучше — я даже не могу попытаться. — Наступает пауза, потом Ойкава фыркает, и это резкий, горький звук. — Попытки — вот что в первую очередь привело меня в эту неразбериху. Мне жаль. Вдалеке Иваизуми слышит эхо своих собственных гневных слов, сказанных несколько ночей назад, по выражению тусклых глаз Ойкавы он, вероятно, вспоминает то же самое. Никогда ещё он так не ненавидел свою правоту.

***

Прохладным осенним днём Иваизуми входит в больницу, крепко держа Ойкаву за руку. Несколько случайных листьев веют вместе с ними, когда раздвижные двери открываются, и искусственное тепло обдувает их лица. Ойкава нервничает, он знает. Это видно по его глазам, нервно бегающим по сторонам, как его пальцы барабанили по татуировке на бедре во время поездки на поезде сюда; он хватается за руку Иваизуми, как будто он единственный спасательный круг, который Ойкава мог видеть в океане механического гудения и больничного шёпота. Каким-то образом Ойкаве всё же удается очаровать доктора, когда он излагает, для чего он здесь. Реконструктивная хирургия. В конце концов, они сидят на мягких диванах сбоку от регистратуры, Ойкава растерянно смотрит на своё колено, а Иваизуми решительно пытается обратить внимание на приглушённый верхний телевизор. Их руки остаются сцепленными вместе, пальцы переплетены. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем Ойкава слегка сжимает его руку, Иваизуми удивлённо поворачивается к нему. — Хаджиме... — начинает Ойкава, но тут же откашливается. — Я просто хотел... просто хотел сказать... — его голос теряется в горле, Иваизуми видит, как расстроенно он выглядит. В конце концов, он сжалился над Ойкавой и крепко обнял его. Проходит много времени, прежде чем Ойкава расслабляется в его объятиях, смиренно выдыхая, когда он обнимает Иваизуми в ответ. — Спасибо, — приглушённо отвечает Ойкава. — Люблю тебя. И спасибо. Мне страшно. Очень страшно, Ива-чан, — звучит, как удар в сердце Иваизуми. — Да, я знаю. Ойкава ёрзает в его руках. — А если не получится? — бормочет он тихим голосом. — А что, если это действительно так, я больше не могу играть в волейбол… — Тогда мы разберёмся, — твёрдо говорит Иваизуми, когда голос Ойкавы начинает обрываться. Его дыхание обдувает спутанные вихры Ойкавы. — У нас полно времени. У нас обоих. Обещание вечности звучит между ними беззвучно, так же твёрдо и громко, как стук их сердец. — Хорошо, — наконец говорит Ойкава, уткнувшись лицом в грудь Иваизуми. — Хорошо.