Вечное сияние чистого зла

                    Келегорм лежал в своих покоях неподвижно и уже дня два отказывался даже от еды; его враг не стал бы сильно беспокоиться об этом нолдо, поскольку хотел, как и обычно, дать ему время на раздумье, но его собственное нетерпение тоже оказалось сильнее равнодушия. Решив, что заглянуть к нему в образе слуги будет вполне безопасно, он отворил дверь и прошёл внутрь.       — Лорд…       — Унеси. Я ничего не хочу.       Так повторилось несколько раз, на протяжении которых Келегорм казался погруженным в самые тяжелые раздумья, и лишь изредка вскакивал, делал несколько шагов назад и вперед по спальне и падал вновь на постель лицом вниз. Угнетенное состояние отражалось на его мыслях. Темный вала мог их видеть: лихорадочные, обрывочные или, наоборот, медлительные, все они кончались ничем и ни к чему не приводили. Нолдо потерял серьезную цель и не знал, чем её заменить. Иногда он утешал себя тем, что услышанное могло быть и ложью, потом в ужасе обнаруживал, что успел хорошо позабыть братьев и их привычный образ действий — и всё. Но когда Моргот в облике слуги посетил его снова, он неожиданно приподнялся на локте и обернулся к нему.       — Посиди со мной.       Моргот сел на край ложа — осторожно, держась подальше, чтоб тот не смог дотронуться или сдернуть темную вуаль с лица (темный вала не проявил здесь большой изобретательности и создал себе лик, весьма схожий с тем, что избирал обычно, когда ему хотелось облечься плотью на глазах у всех).       — Ты из эльдар? — спросил Келегорм вдруг.       Сколько надежды прозвучало в его вопросе! Моргот разом прочувствовал его тоску по дому и грусть от одиночества. Он понял, что не хочет разочаровать его, и потому кивнул.       — Как твоё имя? Ты из татьяр или из нэльяр?       — Я не знаю своего имени, лорд. Враг эльфов увёл меня к себе так давно, что в моей памяти почти ничего не осталось.       Это было похоже на правду: встречались среди его слуг и такие. Келегорм ответил вздохом, а затем протянул к нему руку, желая коснуться, и Моринготто дотронулся его руки в ответ: казалось обидным, что нолдо смог раскрыться не ему в свете его мудрости и с челом, озаренным сильмарилями, а созданному им самим наспех образу простого слуги, фальшивому и неверному. Насколько же этот эльф готов был обманываться! К тому же, Моргот боялся дальнейших расспросов.       — Ты тоже одинок? — поинтересовался Келегорм.       — Да, — ответил ему он, и в этот раз не солгал ни единым словом.       — Как же ты находишь… отыскиваешь способ не сойти с ума здесь, в заточении?       — Мне казалось, лорд, что тебе позволено покидать и покои, и башню, не выходить лишь за границы Ангбанда, — ответил он.       — Да, — согласился нолдо. — Но вместе с тем я одинок.       — Но господин благоволит к тебе, — уверил его Моргот.       — Он враг. С ним я не могу быть откровенным.       — Ты боишься вреда с его стороны? — высказал догадку он.       И Келегорм кивнул.       Тишина стала неловкой.       — Прости. Я должен идти. — И Моргот исчез, но вовсе не покинул эльфа на этом, а остался рядом — незримый. Келегорм лежал неподвижно, и никаких деятельных, а не погружавших его разум в ещё большее отчаяние мыслей у него не находилось. Тёмный вала охотно бы утешил его, и зрелище нолдо в подобном упадке духа огорчало его самого, но горе, по его мнению, стоило перетерпеть.       Зато на следующее утро его нолдо вновь обратился к своему слуге:       — Где твой господин? Скажи, что я хочу его видеть. Или проводи к нему.       И, поскольку последнее было никак невозможно, Моргот, кивнув, удалился, а после явился вновь, уже в своем обычном разрушающемся великолепии.       — Ты хотел о чем-то просить? — поинтересовался он.       Келегорм повернул к нему сильно побледневшее и осунувшееся за это время лицо, на котором без слов читались следы последних переживаний.       — Я подумал, что мне не стоит верить тебе на слово. Майтимо говорил, что ты и ему показывал картины войн, смертей и многих бед, которых не было никогда…       — Не было, но будут. Или твой брат всеведущ?       — А всё же? Мог бы я покинуть Ангбанд один, без сильмарилей? — попросил он. И, едва высказав эту просьбу, Келегорм осознал, что вновь сказал глупость: как бы ни был милостив тёмный вала, он ни за что не отпустил бы его, заложника своего спокойствия.       Тогда нолдо добавил поспешно, облизав губы: — Я лишь хочу вернуться к братьям, чтобы проверить, не лгал ли ты.       Он увидел, как Моринготто кивает ему размеренно, но не насмешливо, как редко бывало с отцом, если ему удавалось сделать под его руководством что-нибудь стоящее.       — Можно. Рука об руку со мной. Или ты желал вернуться навсегда?       Келегорм хотел бы подтвердить последнее, но не стал, потому что и так отчётливо понял, что Моринготто его не отпустит. Он держал его цепко, он разрушил его разум, лишил уверенности в себе и накрепко привязал (хоть Келегорм бы и не сознался). Нет, нолдо считал себя свободным, и не собирался слышать унизительного отказа.       — Ты вернешься. И убедишься, что я прав. От моей истины и меня самого тебе не скрыться.       Подобная возможность нолдо не воодушевила, но выбора у него не было, и Келегорм согласился. Договор остался негласным: ему позволяют вернуться, но насколько призрачна эта возможность? Всё зависело от того, насколько темный вала окажется прав. И если да, то что останется ему делать? Но так далеко вперед он по обыкновению своему не заглядывал, на что и рассчитывал его враг.       И потому Моргот позволил ему уйти. Нолдо хотел очутиться близ владений братьев — и довольно скоро очутился среди необозримых долин восточного Белерианда; ему казалось, что владения старших Нельо и Кано находились севернее, и эти места были ему незнакомы.       Однако довольно он встретил дружину верных старшего брата.       — Лорд Тьелкормо!       После долгих объятий и заверений в том, что его давно не чаяли увидеть живым, сотник помог ему взобраться на коня, и за пару дней они достигли новых укреплений, возведенных на широком, приземистом, ничуть не похожем на суровые горы севера холме. Вырисовывались контуры недавно возведенной из камня и дерева крепости, такой же невысокой и не отличавшейся ни малейшей изысканностью облика; напротив, всё говорило, что она — лишь опорный пункт, временный и построенный наскоро, и что тот, кто возвёл её, надеялся не на спокойную и размеренную жизнь, а на то, что будет стоять до конца. Словом, облик её говорил о войне, и разбитый вокруг лагерь, где Келегорм встретил дружины верных по меньшей мере троих из братьев, — тоже. Но задерживаться во временном поселении ему не дали, проводили внутрь, очевидно, считая, что ему есть о чем рассказать остальным. Келегорм же в ужасе ловил себя на том, что если знает, с чего начать, то совершенно не представляет, как объяснить, на каких условиях и после каких слов он был отпущен. Дальнейшее лишь отвратило его от намерений рассказать, что предрекал ему Моринготто.       — Лорд Тьелкормо вернулся! — возвестил крик привезшего его сотника ещё от ворот.       Маэдрос недоверчиво поднял голову от старой и протершейся на сгибах карты долин Химлада и Эстолада. Но среагировал он быстро, велев верному отыскать и позвать лорда Куруфина.       Курво оторвался от писчей работы по сведению общего числа воинов и вооружений не сразу и без охоты, но, осознав принесённую слугой весть, вскочил ещё быстрее и торопливо сбежал по лестнице в широкий и низкий зал, выискивая Тьелко. Он ожидал увидеть его в центре внимания, хохочущим, быть может, хвалящимся тем, какой он проделал путь отсюда и что повидал, но брат стоял за спиной верных, растерянно озираясь, и лишь когда его подтолкнули, вышел вперед и потянул к нему руки, а потом несмело обнял. Голос у него дрожал, и Курво спрашивал себя в этот миг, сколько же пришлось перенести, чтобы на место открытой и насмешливой манере взамен пришла эта, неуверенная и осматривающаяся? Даже Нельо не выглядел после спасения с Тангородрима столь переменившимся, хотя казался не в пример более измученным. Нет, в похудевшем узком лице Тьелко читалось тоже читалось пережитое невыразимое страдание, пусть и не физическое. И ещё страх, с каким он вглядывался в лица братьев в ответ; перед чем страх, Курво так и не понял. Одежды на нём были те же, пусть сильно обтрепались, что тоже удивило брата: неужто он так и добрался до здешних мест? Затем Курво отвернулся от него и отступил назад, чтобы обменяться вопросительным взглядом с Нельо: быть может, тому виднее, что сейчас делать?       — Это ничего, — кивнул Маэдрос. — Он отойдёт. Вели отвести ему тихие палаты из тех, что пустуют.       — Я бы хотел снова не расставаться с ним, — признался Курво; из этих слов становилось ясно, что он отчасти всё же винит себя в произошедшем.       — Лучше отдельно ото всех и в спокойном месте, — повторил Нельо.       Курво нахмурился. Ему на ум пришло, что брат, быть может, станет громко кричать ночами, как бывало первые годы с Нельо. Он вернулся к Тьелко.       — Ты сильно устал? — спросил он с улыбкой. — О скольких вещах я бы хотел с тобой поговорить! Сядешь к нашему столу или отправишься спать?       «Вид у тебя неважный», — хотел добавить он, но затем подумал, что откровенность ни к чему: если брат здоров и в своём уме, он знает это и так, если же нет — ни к чему огорчать или пускаться в объяснения.       Тьелкормо пошел за ним; на его лице заиграла улыбка, тень прежней. Голодным он не показался и еду если и брал, то часто в рассеянности бросал обратно, едва надкусив. Его расспрашивали об застенках Ангамандо, впрочем, деликатно, о том, как удалось спастись, а он едва мог связать пару слов и не мог открыто признать, что не страдал вовсе и что вернулся из желания остановить ту войну, которую братья со всей очевидностью собирались развязать. А потому ответы его казались путаными и лживыми, и Курво, видевший это особенно ясно, вспоминал, что Маэрос после спасения казался куда более твёрд в своей уверенности, в то время как Келегорм, казалось, бесконечно терзался неясным ему сомнением. И это ему не понравилось.       В этом было самое нелепое противоречие из всех: в то время как сам Келегорм оставался в душе спокоен и имел цель, к которой лишь не знал, как подступиться — цель чистую и светлую — Куруфин уверенно посчитал, что причина перемен — его сломленная воля.       — Брат поддался влиянию тьмы сильнее, чем ты, — сообщил он негромко и озабоченно Маэдросу после того, как проводил Келегорма в его покои.       — Отчего ты думаешь так? — тот пытался возражать. — Он утомлён и не чаял увидеть нас вновь. Чувства в нём перегорели, и вера тоже: это я вижу точно. Но Моринготто мастер навевать кошмары, и брат станет прежним, дай только время.       — Это было бы хорошо, — протянул Курво в ответ.       Он пробовал мягко испытывать Келегорма вопросами, уточнял, как же тот бежал и как перенес в одиночку столь долгий путь, обмолвился, что жалеет об так и не доставшихся сильмарилях, но быстро перестал: было заметно, как каждое упоминание камней вызывает откровенную боль на лице у Тьелко.       — Враг тебя измучил. И ты проникся его речами. Забудь о них. Будем прежними, — и он обнял его.       Но беда Тьелко в том и была, что он не собирался и не хотел быть прежним. Он неотвратимо менялся — и повернуть обратно попросту не мог. Тогда он порывисто прижался к брату в ответ: по чему он изголодался, так это по теплу, — но Курво и в этом жесте виделось нечто жалкое. Он похлопал брата по плечу и ушел, а после, наедине с собой, долго перебирал в памяти то, благодаря чему Тьелко был ему близок, и нашёл, что, пожалуй, своей непреклонной уверенностью в их правоте. Вспомнилось, как он виделся с ним в пору самого раннего детства, как только начал сближаться, как старший брат казался ему во всем сильнее, умней, ловчей. А потом Курво рос и с каждым годом обнаруживал новое: понял однажды, что из всех сыновей Феанаро унаследовал больше всего из талантов и внешности своего прославленного отца он сам, а отнюдь не Тьелко. Понял, что не всегда брат разумен, и даже чаще — нет, потому что привык жить одним днём и действовать наудачу. Пожалуй, было даже приятно осознать однажды, что сам он умней и действует рассудительней, исходя из логики, а не преходящих чувств. Но эти открытия ничуть не отвращали его от брата. Наоборот, он привязывался к нему всё больше. Брат был его опорой, его уверенностью, тем, кто всегда готов был подхватить и поддержать с самым страстным рвением любую его идею. А теперь опоры этой не стало. Теперь Тьелко сам нуждался в опоре — и Курво обязан был ему её предоставить. Он приводил к нему лекарей и сильно удивился, когда те не обнаружили на теле лорда Тьелкормо ни единой недавней раны или шрама. Сам Келегорм слушал их песни с обычным удовольствием, но грусть его не проходила.       — Ты считаешь меня искажённым, Курво? — спросил он однажды с прежней своей прямотой. Теперь была очередь Куруфина нервно улыбнуться.       — Нет, — поспешил заверить он. — Но враг проникал в твои мысли и мог вселить в них ложные идеи. Он ведь коварен, Тьелко. Но я ничуть не боюсь, что он заронил в твою душу частицу тьмы и ты будешь действовать нам во вред. Завтра наш совет, и я без страха зову тебя туда.       — Совет? Для чего вы собираетесь? Вы хотите собрать всех верных ради похода в Дориат за сильмарилем? Но Курво! Диор его не отдаст: для него камень — наследство матери. Снова прольется кровь эльдар, и мы в угоду врагу будем убивать друг друга, а не собирать силы против него.       Последнее Келегорм произнёс тихо, боясь произнести страшное слово вслух.       — Дориат и без того разграблен. Он слабее, чем был когда-либо. И если Диор окажется разумен, обойдется без кровопролития.       — Курво, умоляю!       Но что он мог? Сослаться на речи самого Моринготто?       Куруфин же щадил чувства брата, ни словом не намекая на переменившийся его вид и манеру себя держать. Но отличия с каждым днём не сглаживались, а становились только заметнее. Тьелко сделался забывчив и нелюбопытен. Что роднило его с собой прежним — так это страсть к охоте и к мечам и битвам, и он подолгу тренировался, но в советах не участвовал ни словом, чаще слушал их или уходил, убедившись, что идеи, высказанной раз в беседе Куруфину, братья не поддержат. Его убеждали не смешиваться и удерживали от похода, говоря, что ему там делать нечего, но останавливать сборы — о, конечно, этого делать никто не собирался.       Вот почему вскоре Келегорм смотрел на войско верных и на двоих своих братьев, и, покидая его, понимал, что более не вернется. Ему ничего не хотелось, и он испытывал ужас при виде войны, где эльдар резали друг друга; тогда Моринготто обернулся вновь северным ветром и отнёс его назад в свою обитель в Железных горах.       Нолдо, быть может, и рвался на свободу, но явно не на такую. Следующий день он провел, по-прежнему не поднимаясь с постели, но все же такого отчаяния и упадка духа, какого опасался Моргот, не испытывал. Самые горькие подозрения подтвердились — а значит, теперь он вполне ему верил. Теперь оставались одни лишь слова об откровенности; а ведь он так хотел обладать им, всецело и без остатка! Это Моргот уже хорошо понял о себе. Можно было прибегнуть к обманному маневру и здесь — а поэтому он намеревался вновь посетить его в обличье слуги, и вошел к нему вновь в вечернее время.       — Принести тебе горячей воды, лорд? — спросил он после обычного поклона. — Вода придаст бодрости.       Келегорм, подумав, кивнул согласно. Скоро комната при его покоях наполнилась теплым паром, а широкая купель была наполнена до края.       — Как ты это делаешь? — в недоумении спросил нолдо, глядя, как из отверстия в стене после поворота рычага начала течь вода.       — Говорят, темный вала позаимствовал эту идею у гномов. В толще камня пробит тонкий канал, и вода поднимается по нему.       — Вода может течь вниз, а не вверх, — возразил нолдо. — И никак иначе. А ведь высота здесь огромна.       — Она заключена в узкий каменный канал, берущий начало в подземной реке, и потому всё время рвется вверх.       Эльф вряд ли внял объяснениям, но кивнул, а потом погрузился в воду, сбросил одежды прямо ему на руки. Моргот с поклоном принял их, как и положено слуге, отнес назад, чтобы переменить на чистые, но после вернулся и вновь встал позади. Келегорм обернулся, ловя его взгляд.       — Снова твой пахнущий едким дымом бальзам?       — Если лорду угодно…       — Нет, оставь. Продолжай. Я почти привык к нему, — согласился он, после чего Моринготто вновь мог перебирать мягкие пряди.       — В степях стоит такой холод, — продолжил нолдо, погружаясь глубже. — Едва согрелся.       С упоением чувствуя, что теперь ему позволено большее, Моринготто медленно водил ладонями вдоль его волос и спины, смывая остатки бальзама. Затем выказал попытку отмыть всё его тело — эльф не препятствовал, разве что когда руки коснулись причинного места, отодвинулся и напряг мышцы. Моргот не стал настаивать, но, наклонившись к нему, мягко спросил:       — Ты невинен, лорд? Если желаешь, я помогу утолить желания плоти. Сможешь расслабиться и уснуть крепко, без кошмаров.       — Ты забываешься, — брезгливо процедил Келегорм.