Вечное сияние чистого зла

                    Вот тут его нолдо начал грустить, всё ещё тая надежды на вызволение. Моргот чаще навевал на него крепкий сон, временами перемежал его с видениями о братьях, иногда показывал, как хороши северные леса окрест его владений, чтобы порадовать сердце охотника. Келегорм, очевидно, сперва подозревал чары, потому что нарочно проводил дни, не смыкая глаз, но утомление властно и над эльфами (хотя они более стойки, чем люди), и он рано или поздно поневоле склонял светловолосую голову на стол и впадал в сон, в котором не чувствовал, как Моринготто относит его на ложе.       Моргот был снисходителен настолько, что позволил пленнику покинуть покои вновь, когда увидел, что нолдо снова тяготится заточением и скукой. В этот раз он дозволил ему спуститься на ярус вниз, затем свернуть вбок, где галерея оканчивалась перекрестьем с лестницей, и в торце стены располагался вход в оружейню — сейчас посещаемую редко, поскольку основные запасы оружия, мастерские и даже залы для тренировок перенесены были вниз; здесь же было нечто вроде музея — правда, маленького, с затхлым стоячим воздухом. Стояли рядами вдоль стен алебарды и копья, употреблявшиеся когда-то как образцы и при отливке новых, стояли на подставках десятки, сотни клинков, были тут мечи одноручные и двуручные разной ковки, были орочьи, были выкованные мастерами эдайн и эльдар, висели щиты с гербами многих забытых вождей Эндорэ, висели клинки поменьше, кинжалы и дротики. Эльф проник туда с любопытством и обошел оружейню, рассматривая арсенал клинков по очереди. Дотронулся до некоторых, принадлежавших некогда воинам-эльфам.       — Меч всегда ржавеет, когда не поёт в бою.       Моргот мог бы отнести эту фразу и на счёт самого Келегорма. Тот не считал себя сломленным, но положение пленника его угнетало: он должен бы был мстить за смерть близких, и мстить яростно — но не мог, и мягкие условия оказались ничуть не лучше суровых, только теперь ещё и оправданий себе у него не было.       Он выхватил один, украшенный звездой дома Феанора, и сделал выпад.       — Этот клинок принадлежал одному из верных моего брата, когда ты пленил их, — обвиняющие произнес он.       — Разумеется. Но ты можешь носить его, если он тебе дорог. Впрочем, защищаться тут не от кого.       Но нолдо был далек от того, чтобы покорно согласиться.       — Что, если я вызову на поединок тебя, вероломный айну?       Келегорм вскинул голову — Моринготто улыбнулся, но ответной улыбки не вызвал (само собой, он на нее и не рассчитывал). Однако пленник требовал от него защищаться, что и пришлось сделать, обретя в угоду ему телесную форму. В свои времена он крушил врагов молотом тьмы, зачарованным и непобедимым, но сейчас достал, уравновешивая шансы, обычный клинок работы тех эльфов, что служили ему ещё с прошлой эпохи. Обычно Моргот не участвовал в боях ради удовольствия: если он бил, то бил, чтобы поразить; но и нолдо был настроен не менее решительно.       — Раз так, выбери себе и доспехи, а я отлучусь за своими, — сказал он Келегорму.       В этом заключалась определенная хитрость: его стальная броня была неуязвима, в отличие от простых лат, что его пленник выбрал себе; к тому же он успел вернуться быстрее и оставшееся время наблюдал, как нолдо вооружается: отправил ему орка в качестве оруженосца, чтоб тот помог справиться с нагрудником и затянуть ремни наплечников.       Бой, хотя Келегорм и стремился двигаться быстро и разить насмерть, давался ему тяжело: то ли с непривычки и от неудобства этих лат, то ли из-за того, что его клинок отскакивал от доспеха врага, а ударить точно в щель, в уязвимое место он не мог — ему чаще приходилось отбивать удары огромной силы или уворачиваться от них, а не наступать. Череда контратак утомила его, но он не выказывал слабости. Моринготто не ускользал намеренно, но каждый раз оказывался быстрее. И он не мог даже упрекнуть его, потому что собственные движения казались нолдо тяжеловесными и медлительными донельзя. И его враг видел это, и поддавался, затягивая битву ещё сильнее. Сам Моргот мог ясно читать череду мыслей и сомнений; нолдо уже осознал, что обращается с луком и стрелами куда более умело, чем с мечом. Но он не сдался. Наоборот, под конец Келегорм позволял себе удары даже ещё более уверенные и точные: разозлился и не хотел показать, что устал. Моринготто мог бы дать ему победить себя и уронить, прижимая лезвие к горлу: он-то понимал, что ни гибель его физического тела, ни развоплощение не приведут ни к чему. Свободы пленник не увидит. Резкие атаки сменялись периодами, когда он укрывался и едва заботился тем, чтобы отбивать выпады. Последний отчаянный удар — Моргот отступил в сторону в самый последний миг, и нолдо упал, коснувшись земли руками. Тут уж он его не упустил — не из злости, скорее потому, что битва ему наскучила.       — Ты хороший воин, Тьелкормо.       — Это был не последний раз! — потребовал Келегорм в ответ, едва смог отдышаться.       Моргот сделал неуловимое и слабо читаемое движение, которое можно было трактовать как «Какая разница?» — и отпустил его.       — Тебя это не спасет, но если ты считаешь поединок развлечением, то отчего нет?       Келегорм так не считал и раздражённо бросил меч об пол. Они поднялись, и он с наслаждением снял доспехи, обнаружив, что весь взмок.       — Можешь тренироваться с моими слугами: думаю, им это пойдет на пользу, — предложил Моринготто как ни в чем не бывало. — Среди них есть эдайн, эльдар и майар, и если ты лишишь кого-то из них жизни, тем осмотрительнее в бою они станут впредь.       — Пошел прочь! — выкрикнул зло Келегорм. У него не было сил слушать обращенные к себе и, как ему казалось, нарочито милостивые речи.       Оставшись один, нолдо вернулся назад к себе. Там он испытал великое желание скинуть грязную одежду и вымыться: вспомнив про комнату в своих покоях, он подошёл к купели. Набрать бы сюда воды, но откуда ее взять? Он вышел в коридор и растерянно глянул вниз: там, в долине, наверняка были источники, но спускаться так далеко…       С обедом пришел слуга.       — Тебе нужно набрать воды, лорд? Хорошо, — и он удалился, поклонившись.       Через четверть часа он уже полулежал в горячей воде, смывая пот и пыль, которыми был покрыт, под взором почтительно присутствующего рядом слуги. Он казался нелюбопытен и равнодушен (впрочем, выражения его лица Келегорм в точности не видел).       — Ты можешь идти.       Слуга отказался.       — Господин приказывал не покидать вас.       — С чего это? — спросил Келегорм с досадой.       — Он опасается, что ты лишишь себя жизни, лорд, — ответил тот с поклоном.       — Нет. Что за глупость! Не собираюсь я этого делать, пока твой господин жив. Иди же! — настойчиво повторил он.       — Не могу. Прошу простить: господин накажет меня, если я ослушаюсь, он все может видеть…       Голос стал жалобным; что ж, Келегорм не хотел показаться упрямым и стать причиной страданий другого эльда, пусть тот и служил тьме.       — Если позволите, господин, я покажу… — слуга несмело приблизился. — Ваши волосы сзади остались грязны: там пыль. Я бы мог помочь…       — Она не смывается. Все здесь кажется грязным, — добавил Келегорм. — И тут нет ничего, чем можно её оттереть.       — Позвольте, я принесу, — и слуга быстро вернулся с мелкой бутылью из стекла, выливая на ладонь немного бальзама.       Келегорм тряхнул головой: поневоле пришлось согласиться, хотя пах бальзам неприятно и горько — в нем был запах пережженных трав, смолы, огня, и он казался едким. Но протестовать было поздно, да и чего ещё он мог ждать от Ангбанда, обители тьмы? Все здесь отравлено и искажено в угоду Врагу.       Если бы он знал, что этот самый враг сейчас стоит позади него, сам задерживая дыхание, то возмутился бы сильнее прежнего; собственно, потому Моргот и предпочел обличье слуги и сумел вполне с ним сродниться: сперва наблюдал со стороны, потом подошёл ближе и сейчас перебирал пальцами тонкие серебристые пряди. Наверное, можно было тайком отсечь одну и оставить себе: из волос аманэльда выйдет яркий кристалл, ведь они впитали свет Лаурелина и Тельпериона. Но пока что с этим он предпочел помедлить, зато отказать себе в удовольствии ощутить силу хроа эльфа не мог: она была сильна своей чистотой, и сам он казался мятежному вала притягательным и светлым, но не обжигающим, а мягким, словно вечерняя звезда. Моргот помнил многое, и в лицах его братьев видел отголоски жестокости и непреклонной воли, такой же, как у их отца, и они были такими же проницательными, а этот отличался и походил больше на первых пробудившихся у озера Куивиэнен, — на тех, кого он похищал на рассвете мира.       Первый приступ гнева у Келегорма прошел, оставив после себя холод и обиду от очередного разочарования, но неудача вовсе не обескуражила его. Он ничуть не сомневался, что из Ангбанда есть множество путей побега: но разве ему надо было бежать? Ему надо было добыть сильмарили и убить врага — а он не мог. И сам Моринготто, как нарочно, скрылся и не показывался на глаза, будто бы разгадал его намерение. Зато стоило разведать, где эти самые пути, чем он и решил заняться теперь. Если бы этого ему не удалось, он бы, должно быть, совсем ожесточился — а этого Моргот не хотел.       Вот почему покои так и не сделались для Келегорма темницей, и он беспрепятственно их покидал; перед этим у него состоялась беседа с Моринготто, который позволил пленнику бродить где вздумается, не лишая жизни стражей, буде те не сунутся сами. Келегорм согласился на это условие, тем более, что ещё надеялся разведать какой-нибудь тайный путь, что выведет его прочь. Но Моргот был уверен, что нолдо не сбежит. Он ведь не исполнил своей клятвы, которая тянула его обратно, к обладателю сильмарилей. Не оставлял он и своего внимания, следил не неотступно, но, по крайней мере, часто, никогда не выдавая себя: сперва это забавляло, а позже он начал понимать, что привязался к Келегорму так же, как к похищенным камням, и не желал его отпускать, и обращался бережней, чем с Маэдросом, в котором видел врага и противника. Он обнаружил, что эльф способен неустанно и с великим интересом исследовать всю главную башню Ангбанда от шпиля и до самого глубокого подземелья; а он-то, Моргот, воображал, что этого охотника не интересует ничто, кроме леса и его трофеев! Часто у него случались стычки с орками, но ещё чаще те, прознав о характере нолдо, молчали или вовсе по приближении его тихо скрывались. Само собой, отсюда имелось много тайных ходов, но большей частью они скрывались за завесой чар или были устроены как обычные гномьи двери, то есть неотличимо от каменных стен. К тому же Моргот присматривал за ним. Он настолько увлёкся этой слежкой, что перестал являться нолдо на глаза: сперва из того соображения, что если пленника его присутствие нервирует, то лучше скрыться пока и дать ему поразмыслить обо всём самому. Но через определённое время выяснилось, что полное отсутствие владыки тьмы озаботило его нолдо не меньше.       И однажды, когда он в обличье того самого слуги подносил ему завтрак, нолдо обернулся, испытующе глядя через плечо:       — Ты не знаешь, где твой господин?       Моргот поколебался: сколь эффектным было бы сейчас перевоплощение! — но тут же подумал, что за неведением нолдо наблюдать куда забавнее, и отказался от этого, решив сохранить свою тайну.       — Не могу знать, — по возможности бесцветно ответил он.       «Я просто опасаюсь, как бы он не развязал войны против моих братьев — оттого Ангбанд кажется пустым и покинутым», — прозвучали тревожные мысли. Эльф снова вскочил и помчался к галерее, наружу, будто отыскивая подтверждение этой внезапно посетившей его догадки. Там, внизу, творился обычный дневной беспорядок: кто-то возился у надворных построек, каменных сараев с потемневшими и местами покрывшимися мхом крышами, кто-то стоял в карауле, дремало под навесом с дюжину волколаков, а несколько орков-погонщиков проводили через ворота в дальнюю небольшую долину стадо местных некрупных коров. Моргот даже скривился, увидев эту картину со стороны: сам он куда более любил взирать сверху на вымощенный камнем плац, что был с другой стороны, с внешней, — но Келегорма она, по-видимому, совершенно удовлетворила. Но верный постоянной смене настроений, он почти сразу испытал лёгкую грусть: «Значит, у них всё хорошо. Они о тебе не думают, Тьелкормо».       «Я буду стойким ради них, — возразил он сам себе. — И вернусь с удачей».       За его спиной возникла вдруг чёрная тень с ликом Моринготто и возразила негромко его мыслям:       — Хорошо, вот только тебя там без камней никто особенно не ждёт. Незачем возвращаться. Ведь любимая выбрала не тебя, Тьелкормо.       — Лутиэн стала женой этого адана, я знаю. Но меня ждут братья.       — Лутиэн умерла, Тьелкормо, пока ты был здесь. И твои братья сейчас идут отнимать сильмариль у её сына. — И он поднёс Келегорму круглый черный шар, поверхность которого из полированной вдруг стала глубокой, бездонной, вызывая из глубины образы почившей принцессы синдар, затем её сына, что стал править дориатрим, а после — гнев братьев. Моргот кивнул на них: — Они собираются убить его ради камня.       — А я — тебя.       — О, не только: я охотно верю, что ради клятвы ты перерезал бы половину Белерианда, вот только до меня единственного не можешь дотянуться. Да? Не могу понять, чем ты лучше меня? — спросил Моринготто, будто всерьёз задумавшись. — Ведь камень остаётся камнем, а жизнь — жизнью.       — Для меня он больше! — выкрикнул Келегорм, и его ожесточение вдруг показалось Морготу на редкость наивным, детским. Да, да, так и есть: нолдо совсем не думал о последствиях. И Моринготто не преминул намекнуть ему об этом:       — Положим, ты овладел бы камнем? Что случилось бы тогда? Его вставили бы в ту же корону. Только принадлежала бы она уже не мне, и не дорогому тебе старшему брату, а владыке Нолофинвэ… Если не ошибаюсь, он теперь верховный правитель нолдор? И все твои жертвы были ради самоцвета, что увенчает его славу?       — Нет. Они были не ради его славы, а ради нашей мести тебе, врагу эльфов.       Моринготто замолчал и задумался; услышанное обрадовало его ещё больше. С местью лично себе справиться он бы мог. Нолдо видит в нём убийцу отца и деда, источник лишений, причину изгнания в Сирые земли — тем лучше, если он, Моргот, снизойдет к нему и покажет, какими великими благами обернется для эльфа его милость.       — Тьелкормо, послушай. Мне это безразлично, я не способен чувствовать так, как вы, дивный народ. Но только представь, как ты стоишь один, с пустыми руками, когда то, чего ты так желал, вновь досталось не тебе. А вот что тебе действительно осталось — так это слава убийцы.       И Моргот понял, что нолдо это и впрямь представил — и хорошо представил. Он почувствовал пустоту в его сердце и горечь от многих потерь. Пленник хорошо представил, как он всего лишился.       — Я убил бы только тебя, — прошипел Келегорм.       — Хорошо, меня. Сперва одного меня. Да меня и убивать-то не надо! Я отдам тебе корону с сильмарилами сам. Возвращайся назад, отдай камни сыну Финвэ, королю Финголфину, а затем иди убивать дориатрим ради третьего камня.       — Нет!       — Как «нет», Тьелкормо? И разве одного твоего «нет» достаточно? Вспомни брата Куруфинвэ: разве он удовлетворится твоим «нет»? Разве он — и ты следом — не захочешь вернуть третий камень? Они ведь тоже забрали его обманом у тебя! — Моринготто сделал вид, что припомнил: — Ах нет, не у тебя. У меня. Но ничего. Я к тому времени буду мёртв, а ты убьёшь их, отомстив за меня, в мою славу, мой верный слуга.       И Моринготто, окончив свою быструю речь, довольно расхохотался. Он распростёр объятия, как бы подзывая Келегорма к себе, но тот отшатнулся, бледнея.       Слова врага словно перевернули всё у него внутри.       — Я сделаю всё, чтобы остановить их, — обещал он ожесточённо.       — Но разве остановишь? Гораздо вернее ты с этим благим намерением сделаешься мёртвым. Мёртвой холодной тенью, привязанной к этим землям. И даже счастливого посмертия у тебя не будет.       — Брат никогда не поднимет руки на меня! — возразил Келегорм из последних сил, видя, как взгляд Моринготто потемнел, сделался ушедшим в себя, точно тёмный вала хотел провидеть: поднимет или нет. Затем снова остро глянул на него:       — Быть может, и не поднимет, а просто сочтет, что твоя идея — следствие того, что ты подвергся искажению, Тьелкормо. Объявит тебя умалишённым. Он ведь и до этого не считал твой разум чересчур острым, а? И ты это сознавал и не перечил. Так что он скажет, что эту мысль заронил тебе в душу я. И остальные ему поверят. Они не станут делать дурного или желать тебе дурного, о нет. Напротив, они станут тебя жалеть.       Тогда он вновь навеял нолдо видение, но в этот раз то было отражение не настоящего, а будущего.       И Келегорм увидел сожаление в глазах Макалаурэ и Карнистиро, усталость в глазах Майтимо, а затем — себя одного в своём маленьком охотничьем доме. Увидел лес на границе владений братьев, где они могли присматривать за ним и где ему позволено было охотиться, видел сочувственные взгляды и общую ложь, и осознавал в этот миг, как это — жить, когда тебя считают мучительно страдавшим в руках врага всех эльфов, лишившимся там разума, достойным лишь заботы и опеки — но не веры.