Вечное сияние чистого зла

      Наутро события прошедшей ночи казались ему, если смотреть на них отвлечённо, грязными. И когда его привели вниз, в тронный зал, чтобы он сопроводил Моринготто за завтраком, ощущение замирающего страха никуда не исчезло, к нему примешивался стыд, невозможность взглянуть Морготу в лицо. Поэтому нолдо смотрел вниз, на столешницу полированного черного камня со светлыми прожилками, смотрел на поданные напитки и на обожжённые руки врага, которые тот не скрывал. Меж двух роняющих яркие отсветы сильмарилей зияло пустое отверстие, точно темный вала думать забыл про него и не заботился внешним видом; Келегорму виделся в этом некий символизм: темный вала, господин пустоты, властвующий над его опустошенной фэа и хроа.       Моргот жаждал наполнить этот сосуд, тем более, что тот имел столь соблазняющие формы, но, к счастью Келегорма, ни словом, ни жестом не намекал о случившемся, и была в его действиях забота, в меру отстраненная, но приятная.       — Жизнь не кончается одной местью, Тьелкормо.       Келегорм не ответил. Он мог согласиться, мог не согласиться — но спорить желания не имел.       — Если бы я мог не покидать Блаженный край никогда, — вырвалось у него.       — Но ведь многие эльдар счастливы и здесь. Жили здесь телэри и оставались, вопреки призывам валар.       На сегодня он беспрепятственно отпустил нолдо прочь, зная, что никуда, кроме небольшого леска, тот не направится. Пусть поразмышляет наедине — желание должно созреть. Вряд ли он решится сунуться далеко и лишнего не увидит. Ниже, в глубине Железных гор, ковалось денно и нощно орудие к новой войне, и недалеко было до часа, когда Моргот наметил себе вновь погрузить этот мир во мрак; ему только предстояло собрать армию достаточно большую для того, чтобы она подавила малейшие попытки нолдор и телэри противиться. Но даже и не эльфы были его противниками, а валар, свободы от которых он и искал здесь. Этот последний вопрос ему ещё предстояло решить. И он отнимал у Моргота немало времени, равно как и подготовка армии. Если бы он вновь погрузил Эндорэ во тьму, как было в те дни, когда он только бежал сюда... Тогда пусть его брат Манвэ принимал бы у него беженцев из Сирых земель, оставляя их в его владение — это было бы великолепно. Пусть брат воображал бы, что создал для него здесь тюрьму... А ещё лучше, чтобы ему никто не мог возвестить о бедах Эндорэ. Он следил за временем, как всякое тысячелетнее существо, не наблюдая часов, и потому затруднился бы сказать, когда вновь вспомнил об эльфе. Но произошло это довольно скоро после того, как он его оставил; ему хотелось обладать и подчинять себе дальше. И он помнил сожаление на его лице, а потому намечал вновь вернуться слугой этим вечером.       Нолдо стоял, прижавшись спиной к толстому стволу вековой лиственницы, видя в дереве спасительную возможность отступить от стаи троих наступавших волколаков. Звери угрожающе порыкивали; спасло его пока то, что все трое были молоды и среди них не было вожака, который подал бы пример и первым бросился на нолдо: то было уже второе или третье поколение волколаков, родившихся здесь, и после изгнания Саурона они привыкли к обычной волчьей жизни в лесах. Келегорм любил псов и волков, и если бы эти звери не были выведены Сауроном как творения тьмы и машины убийства, то не посмели бы кинуться на него. Он пробовал протянуть к ним руки, но звери щерились и отступали. Положение становилось угрожающим. Будь у него лук со стрелами, он отогнал бы их и справился бы быстрее, меч же пока выхватывать не хотел.       Соткавшаяся из воздуха черная тень раскидала тварей прочь, так что те бежали. Секундой позже Моргот предстал перед нолдо.       — Если надеялся найти с ними общий язык, лучше взять щенка и натаскивать его с детства на дичь, а не на людей.       Нолдо заинтересовался, хотя не подал вида. Раньше ему казалось, что творения тьмы не смогут изменить своей природы, но сейчас он подумал, что они хотя бы будут хорошими спутниками на охоте.       — Попробуй отыскать осенью гнездо и взять подросшего волчонка.       Келегорм считал, что Хуану вряд ли найдется замена, но новый пёс стал бы чем-то иным и во всяком случае порадовал бы его сердце, а потому согласился. Они вдвоем вернулись к воротам в ущелье; волколаки трусили позади на приличном расстоянии.       — Любопытные твари. Им не хватает хозяина, — Моринготто усмехнулся.       Келегорм, увидев в этом намек, протестующе поднял руки, заявив, что не хочет натаскивать их, чтобы они разрывали невинных пленников.       — Иди к себе, — резко оборвал его Моргот. Меньше всего ему хотелось пускаться в объяснения по поводу своих остальных пленников и их планов, к тому же не хотелось слушать, как эльф упрашивает его сжалиться над ними — а он делал бы это, тут сомневаться не приходилось.       Келегорм вернулся в покои. Взялся было за сборник с балладами, записанными тенгваром, но скоро бросил, чувствуя, что нервничает, не зная, чего ждать. Ужин уже ожидал его на столе; в остальном вечер был одинок и грустен, полный ожидания. В этот раз при виде слуги он почти обрадовался.       — Здравствуй, друг.       Моргот с легким поклоном поставил перед ним поднос и сделал вид, что хочет удалиться; он почти дошёл до порога, как его нагнала ожидаемая просьба помочь с омовением. Его забавляло пробовать так играть с нолдо, смотря на него то глазами слуги, то глазами всесильного взявшего над ним власть Моринготто. И он чувствовал, что в этот раз надо выдержать паузу, если только он решил изображать другого эльда, вести себя почтительно и отстранённо. В этот раз движения его были дежурными; Келегорм же, если и хотел попросить о чём-то, то не решался, иногда с надеждой посматривая на слугу, иногда прикусывая губы. Так и не услышав ни единого вопроса, Моргот вышел. Он ожидал услышать просьбы интимного характера, просьбы о помощи подготовить к последующему, но нолдо решил, очевидно, что это дело лишь их двоих. Это хоть и было приятно и вторично указывало на стыдливость, но оставляло его на сегодня без ожидаемой награды, поскольку сам Моргот не собирался являться каждый день и показывать, что хоть чем-то привязан к этому эльфу, который запал в его память невесть из-за чего: то ли из-за сверкающего взгляда из-под тонких темных бровей, то ли из-за искренней, неподдельной уверенности в своей правоте, которой он так быстро лишился... Нет, пусть считает, что у него многие сотни пленников-эльфов, которых он истязает или пользуется ими любым другим способом — что было правдой лишь отчасти, и чувственность вовсе не была сильной стороной владыки тьмы, который предпочитал сеять страх другими средствами. Эльдар же были гораздо полезнее как мастера и редко выдерживали тяжелые пытки.       Лес охотника привлекал куда больше, чем пребывание взаперти: там он мог себя отвлечь, хоть и едва спасся от волколаков ещё вчера. Поэтому теперь Келегорм решился посетить его не в сумерках, а на заре. Солнце в северном краю светило словно сквозь пелену, слабые лучи его едва успевали нагреть за день землю, траву и все, чего касались. Долгой ночью всё выстывало вновь, и лес встречал день мириадами мелких росинок, что выступали на листьях, цветах, ветвях и побегах, на каждой паутине, на камнях и слабо поблёскивали. Келегорм любил час восхода, и даже здесь, в Железных горах, царстве тьмы, он был прекрасен. К тому же крепость в этот час показалась уснувшей: нечисть, что властвовала ночью, попряталась, орки, сонные и вялые, норовили укрыться подальше вместе с волками, и было тихо, разве что вороны, что облюбовали внутренний двор и верхние башни, хрипло каркали — но и их голоса стихли, пока эльф спускался. Конюх крепко спал близ загона, где Келегорма ждал его жеребец, поэтому надеть сбрую пришлось самому. Конь доверчиво ткнулся мордой в плечо, что наполнило грудь эльфа слабым теплом: он не совсем отдался во власть тьмы, раз звери ещё любят его. В лесах Оромэ он мог совладать с любым зверем, а тут всё казалось чужим. Он вскочил на жеребца и пустил его трусцой, выезжая между отвесных серых камней к долине. В ущелье залегли глубокие тени и стояла не рассеявшаяся с ночи полутьма, и нолдо осматривался кругом. Некстати вспомнились рассказы братьев, что Моринготто выводит у себя огромных летающих ящеров, что могут гнездиться здесь, в этих горах; правда, до сих пор он их не видел, но он и не присматривался слишком внимательно к здешнему серому низко нависшему небу. Вот ворон было в избытке: временами они взвивались ввысь мимо окон башни, когда что-то тревожило их, и тогда небо темнело от сотен крыльев. Но то были лишь вороны, птицы не самые сладкоголосые, но вполне безобидные.       Зато потом он увидел золотистый луч света меж крайних валунов, и открылась долина. Вдоль земли пластами лежал туман, испарявшийся под лучами, и в сравнении с ущельем все казалось залитым светом. Лес тоже встретил сумраком, зато памятная поляна уже была покрыта золотистыми проблесками меж ветвей, что падали на землю. Здесь он спешился и пошел вдоль кромки леса, углубляясь всё дальше. Жалел он в этот миг лишь о том, что нет здесь хорошего лука, да и вообще соваться сюда безрассудно, если подумать но это последнее соображение о риске радовало его душу, как когда-то давно, когда он на спор бросался оседлать оленя или поймать рыбу в реке голыми руками. Лес был стар и казался седым. Ноги утопали в хвое, такой густой, что трава едва пробивалась, редкая, темно-зеленая, с плотными листочками, какой в степях южнее не водилось. Часто торчали из земли обломки скал (всё же лес был у отрогов гор), серые, покрытые мхом и лишайником; тот же лишайник свисал с широких стволов, как седые бороды. Лес был мрачен, но нолдо не мог бы сказать, что он источает зло. Слышался шум и возня в ветках наверху — рыжевато-серые белки прыгали, не обращая на охотника никакого внимания. Он забрался на валун повыше, прикидывая, не сбить ли белку камнем, нагнулся... Возле руки что-то угрожающе зашипело. Нолдо бросил быстрый взгляд вниз и увидел пёструю серо-зеленую змею, собравшуюся кольцами; гадюка, впрочем, нападать первой не собиралась и отползла. Келегорм спрыгнул назад и стал пробираться медленнее и внимательнее смотреть по низу леса. Скоро чаща стала совсем непроходимой, и пришлось снова свернуть к кромке. Едва подходя к ней и смотря на солнечные пятна из глубокой тени, он увидел смутное шевеление меж трав, что на опушке росли выше и гуще. Взор его быстро угадал фигуру в буром плаще, распластавшуюся по земле. Он замер, наблюдая и прикидывая, не отойти ли потише назад. Но скоро опасения его рассеялись: незнакомец приподнялся, показывая фигуру до пояса и профиль, и Келегорм с удивлением осознал, что перед ним — дева из телэри, судя по скромному и простому наряду. Что ж, тут можно было не отступать. Он понаблюдал ещё немного: незнакомка собирала какие-то цветки, срывая их низко, почти под корень; слабый ветер даже сюда доносил их приятный запах. Прятаться дальше казалось ему неловко, и он подал голос, прося не бояться, после чего вышел. Нис вздрогнула, едва не уронила цветы, но скоро успокоилась. Спросила, кто он, в ответ на что Келегорм уклончиво сказал, что пришёл из Ангамандо, а туда попал со стороны равнин. Она взглянула недоверчиво, но расспрашивать дальше не стала. Кивнула в сторону:       — Я со стороны селений. Быть может, ты видел их, лорд, по ту сторону реки.       Келегорм кивнул на цветы:       — Для чего они? Для квениласа?       — Почти, — согласилась она. — Если их истолочь, добавить щепотку сухой полыни и заварить, получится сильный целебный отвар. Надо только успеть в первый час после восхода.       Нолдо кинул взгляд на горизонт: диск солнца уже уверенно показался над ним.       — Ты точно успеешь? — переспросил он.       Нис пожала плечами. Успеть ей хотелось бы — и Келегорм предложил довезти её на коне. В этом было не столько великодушия, сколько желания всё-таки рассмотреть, чем живут эти мориквенди под крылами зла; к тому же, он мечтал пустить коня вскачь, да не было повода. Они добрались до опушки, где пасся оставленный им жеребчик. Келегорм подхватил нис за талию, усаживая перед собой, и тряхнул поводья, погоняя коня вперед. Пускать его во весь опор было опасно, но скачка всё же была быстрой, о какой он успел позабыть, приятно холодила лицо и разгоняла кровь. Дева впереди восторга не разделяла. Иногда тихонько ойкала: ездить ей было не впервой, но так скоро ни разу. Она едва успела указать на нужный поворот к узкому каменному мосту через речку, и скоро они въезжали в небольшую деревеньку. Неподалеку с этой стороны тоже был лесок, но совсем небольшой, а за ним к небу поднимались вершины гор. Подъехали к небольшому домику почти на самом краю; рядом не было видно ни души: ни детей, ни собак. Нис спрыгнула вниз, подхватывая цветы, и поманила с собой. Келегорм думал было отказаться, но отказ показался ему невежливым. Он спустился тоже — она указала ему на вход в дом, сама быстро прошла под навес, где, разведя огонь, быстро принялась растирать листья и стебли в ступке.       Келегорм осматривался. Жили здесь, похоже, совсем просто, хотя всюду чувствовалась рука хозяев, и двор был чист и ухожен.       — Не пройдешь в дом? — спросила она его.       Келегорм ощутил вдруг нежданный страх, смотря на её улыбку, и смущение. Он покачал головой отрицательно, выходя. Нис поблагодарила его ещё раз, и он, вскочив на коня, уехал.       Если бы нолдо знал, сколь внимательно за его воспоминаниями об этом дне следил темный вала, он ощутил бы, что значит на краю пропасти. Что до Моринготто, тот вполне осознал, что обещаний привести нолдо деву из его народа делать он больше не будет. Ещё он испытал желание зачаровать дорожки в чаще так, чтобы они никогда не вывели нолдо к цели, а каменный мост сдвинул по меньшей мере на несколько миль вперед. Желания эти были стихийными и исполнились без осознанной его воли. Моргот понял, что напрасно тянет время. Одновременно он был зол, но совершенно не знал, как высказать эту злость. Зачаровать двери в покои нолдо, чтобы они не открылись? Зачаровать лестницы, чтобы они не вывели его наружу? Впрочем, если бы минутный приступ не застил ему глаза, он успел рассмотреть бы, что нолдо при виде девы ощущал скорее неловкость, чем интерес, что та черта его характера, которой он еще недавно попрекал Келегорма, никуда не делась, и что решительных шагов в отношении девы он делать не собирался, чувствуя разве что смутное желание отправиться в лес вновь или попросить себе хорошее оружие для охоты.       Вот почему этой ночью над Ангбандом бушевала гроза, размывая тропинки в грязь и сверкая молниями. От раскатов грома вздрагивали стены, и Келегорм, смотря на мутные стекла со струями стекавшей по ним воды, тоже чувствовал отзвуки той тоски, которую испытал Моргот. Свет — и тот горел тускло. Он хотел попросить свечу у слуги, чтобы по крайней мере перечитать пару веселых песен и отвлечься, но и тот словно исчез и не появлялся. Келегорм, поднявшись, хотел отворить дверь и поискать того в коридоре — поднявшаяся гроза порождала в нём все более сильное беспокойство — но дверь оказалась наглухо заперта. Тревожась ещё сильнее, он лег на постель, укутался и прикрыл глаза. Сон не шёл, и ему едва удалось подремать немного под шум ледяной воды и завывание ветра за окном. К утру буря затихла, и утомлённый бессонной ночью нолдо погрузился было в долгожданный сон, как дверь в покои распахнулась со стуком.       Келегорм приоткрыл узкие после сна глаза, сощурясь от ярких бликов. Черный мрачный лик, расцвеченный сильмарилями, что озаряли его сверху, склонялся над ним.       — Иди ко мне, — позвал Моринготто, глядя, как нолдо тревожно приподнимается, кутая плечи в покрывало, и отодвигается к спинке постели. Ему почудилось в тоне Моргота нечто нехорошее, но сонливость мешала разуму понять, что именно. Он видел, как Моринготто бросил жадный горящий взгляд на его полуприкрытые плечи и обнаженную грудь, хотел запахнуться сильнее, но замер, остановленный его черной рукой.       Нолдо смотрел почти жалобно, но он успел понять, чего от него хотят, и испытывал естественное желание отстраниться.       — Ты так дивно хорош, — промолвил Моргот, размышляя. — Кажется почти забавным, что ты готов красоваться перед всеми, кроме меня. Но меня нечего бояться. По крайней мере, тебе.       Он взял его за подбородок — не жёстко, но требовательно. Полюбовался контуром надменно приподнятого рта, наклонился, кусая эти красные губы, нарочно прикусывая. Он приник к нему, прижимая живое горячее тело, до сих пор хранившее часть сонного безволия и расслабленности. Потом уложил его вновь на постель.       — Ты так славно спал. Спи дальше, не просыпайся. Во сне мышцы расслаблены, и ты сможешь безболезненно принять меня.       Шёпот и обещание это вызвали закономерный ужас. Нолдо не собирался вести себя как кролик перед удавом, а вновь нервно вскинулся.       — Не заставляй меня держать тебя силой.       Голос Моргота говорил о том, что он теряет всякое терпение, но Келегорм всё-таки отыскал силы и взмолился, уверяя, что не готов.       — Хорошо. Вечером пришлю слугу, чтобы помог тебе подготовиться, — кивнул Моргот, оставляя нолдо наедине со своими страхами.       Сердце после его визита билось у Келегорма так часто, что уснуть снова он не смог бы ни за что, а потому погрузился вначале в черную меланхолию, приправленную страхом, предвестником боли. Затем память постаралась сгладить волны страха, вогнав нолдо в размышления: к чему он стал Моринготто так мил? Что за насмешка судьбы? И прикосновения его казались нолдо омерзительны, если рассудить разумом, но вместе с тем умелы и заставляли все внутри сжиматься от предвкушения, и он бы не отказал Моринготто вновь, вздумай тот исследовать его тело так же, как делал недавно. Говоря точнее, он хотел, чтобы близость случилась, но против его воли, иначе это значило пасть ещё ниже. Он вспомнил ещё раз горящий взор, которым темный вала окидывал его, и всё же уснул.       Ближе к вечеру и впрямь вернулся обещанный слуга.       — Тебя не было накануне, во время грозы.       Тот не ответил на его вопрос.       — Господин велел вам принять ванну и подготовить к близости, — и Моргот сделал вид, что поглядывает на Келегорма с грустью, будто сочувствуя. Нолдо кивнул с не меньшей скорбью во взгляде. Он продолжил: — Будет лучше, если ты, лорд, встанешь так.       И он помог ему повернуться. Келегорм подчинился, чувствуя унижение не меньшее, чем с Моринготто. Его ставят на четвереньки как скот ради глубокого омовения! Он сжимался, хотя горячая вода согрела и расслабила. Неприятная процедура окончилась, и он вернулся в постель, торопясь накинуть длинную рубаху. которая вскоре вновь оказалась бесцеремонно задрана. Слуга, видно, угадал, что прежняя поза ему не нравится, и уложил набок, согнув одну ногу, после чего принялся долгими бережными движениями обводить область заднего прохода. Движения его были аккуратными, а когда рука накрыла его собственный член, Келегорм ощутил почти благодарность.