Часть 25
19 марта 2021 г., 20:00
Крупный белый варг обернулся и посмотрел на небо: оно стало гнетуще низким и темным, как перед грозой, но нависшую черноту не перечеркнула ни единая молния. Мрак объял всё вокруг, спустившись с небес, но не погасил дневное светило — сделал его бледной невзрачной точкой на небосводе. Хотелось взвыть от ужаса и бессилия перед гневом стихии, и варг забился между двумя небольшими скалами, жалобно скуля и жмурясь. Когда он решился снова открыть глаза, мрак никуда не исчез, напротив, стал ещё весомее и плотнее, хотя вблизи его разгонял пронзительный белый свет. Кто-то огромный и невыразимо ужасный склонялся над ним, прожигая насквозь и не давая белому волку от себя убежать.
Ещё через миг Моргот стоял над обессилевшим и исхудавшим телом среброволосого нолдо.
В себя Келегорм пришел уже в цитадели тьмы — он обнаружил себя лежащим у подножья трона. Моринготто восседал над ним и смотрел вниз; снисхождения в его взгляде не было.
— Майа Майрон доносил мне, что ты вёл себя непочтительно и непокорно. Ему стоило больших трудов совладать с тобой, но в конце концов ты самовольно сбежал вместе с одним из плененных мной эльфов.
Келегорм отвернулся — так сильно жег глаза свет трех камней в его короне, и уткнул лицо меж ладоней, как привык прятать морду между лап. Ни горло, ни язык не слушались его, и первые изданные им звуки мало походили на мелодичный язык квенья. Моргота его вид, казалось, лишь развлекал.
— Ты же эльф, так и веди себя, как положено первым детям Эру.
Келегорм с надеждой взирал на суровый строгий лик. Он готов был молить о снисхождении; ему невыразимую боль причиняло само осознание того, что Моргот недоволен. Клятва служения и верности напомнила о себе и подхлестнула его разрушенный разум. Он несмело подобрался ближе и ткнулся в колени. Темный вала положил ладонь ему на плечо, и прикосновение чёрной длани стало было для него дороже всякого иного.
— Ты будешь наказан, — сообщил Моринготто, но в голосе его слышалось сожаление. — Если ты обещал быть моим верным цепным псом, то должен был подчиняться и мне, и любому из моих вассалов. Ты должен был служить с радостью, а принял судьбу непокорно.
Он отстранил его, и нолдо полулежал неподвижно, уткнувшись лбом в каменный пол, не вставая, поскольку не слышал приказа встать. Если бы он мог, то увидел бы, как скользит по исхудавшей распростертой перед ним фигуре холодным взором майа Майрон, прозванный жестоким, и как он смотрит на его господина.
— Нет, Саурон, — раздался низкий голос Моргота. — Мне бы не хотелось лишать тебя надежды, — здесь он обращался уже к Келегорму. — Хорошо, поднимись. На тебе лежит вина, но я не сомневаюсь, что ты сможешь её искупить. Ведь ты будешь верен мне, Тьелкормо?
***
Небеса были темны, какими они всегда оставались над этим краем земли, защищенным завесой, что опустил на него темный вала. Редкий бледный рассеянный свет прорывался сквозь них. Слабо отблескивали серебристые волосы воина-нолдо, выехавшего с большим отрядом к восточным границам Белерианда, чтобы во славу Моргота карать непокоренных атани. Те были вооружены хуже — да он и считал их едва ли лучше скота; но они годились на работы и могли бы платить дань. Моргот мог любоваться своим мстителем, который с лёта обезглавил их предводителя и как вихрь промчался на своем коне меж рядов пеших. Брызги крови обильно окропили его доспех и лицо сквозь прорези забрала, но он и не думал утирать их. С упоением нанося один удар за другим, он чувствовал в эти минуты покой и удовлетворение, надеясь, что господин доволен им. С почтением он возвращался к Морготу, донося вести с окраин, где неустанно сражался и объезжал сторожевые крепости. И страх был написан на его лице, когда он возвращался к черному трону, где его обыкновенно бранили за потери в боях и грозили за промахи вернуть под начало орков. Робость была во всей его крепкой статной фигуре, согнувшейся перед величием темного вала, когда он приближался. Он желал бы услышать заветное "прощен" — но чем дальше, тем меньше он верил в его снисхождение. Клятва опутывала его и мучила, но он привык к ней, как конь привыкает к неудобной упряжи. — Хорошо, Тьелкормо. Чего ты хочешь? Нолдо растерянно замер, взирая на надменное лицо Моргота. Он так давно не мыслил себя без подчинения, что все собственные надежды и чаяния давно стерлись из его памяти. Он облизал неуверенно губы. — Я вспоминаю, что когда-то был вам дорог, господин. Черная обожженная длань поманила его к себе, и он приблизился, хотя ноги подгибались. — Ты и сейчас мне дорог, Тьелкормо. Редкое из своих творений я люблю так, как тебя. — Я рад служить тебе, лорд, — обратился он, опустив взор. — Я покорил тебя, но и ты покорил меня, — ответил Моргот, усмехаясь. Келегорм ощутил его касания к своим чреслам. — Ты стал куда лучше держаться. Я был горд тобой почти всё это время. И с этими словами Моргот приблизился к эльфу. В его взоре виделось всё то же, что когда-то давно: любование, больше похожее на очарованность, если бы он мог её испытывать. "Хочу овладеть тобой, — говорил этот взор. — И ты отдашься мне, Тьелкормо". Нолдо согласно кивал, направляясь в купальню, а затем возвращался, счастливый уже из-за того, что его тело стало хозяину Ангамандо милее прочих, и отдавался с удовольствием. Горячие губы касались его груди, прижимались к соскам, сперва мягким, а потом отозвавшимся на ласку. Нолдо смотрел сверху вниз на господина, который сам сейчас опустился перед ним на колени и жарко прикусывал его светлую кожу. Кончиком языка он проходился вдоль пресса, высвободил естество эльфа, с любовью одаривая его поцелуями. Келегорм закрыл глаза: видеть это было выше его сил, и он мог только отдаваться во власть ощущений, чувствуя влажный узкий сомкнувшийся на его самом чувствительном месте рот. Мгновение хотелось продлить — но он чувствовал, что пара капель все же выступила на головке. Вслед за этим ласкающий язык провел вдоль его мошонки, вылизывая ее, что заставляло тревожно замирать от интимности ощущений. Два пальца осторожно нажимали на его задний проход — этого он не чувствовал. Он едва успевал дышать. Чувства все сконцентрировались там, внизу. В паху пробегали волны жара, и даже первые болезненные попытки вторгнуться в свое тело нолдо не отвергал, а принимал с благодарностью. Он научился отдаваться со всей страстью, забыв и позоре и о боли, которых боялся когда-то. Сейчас он бы даже не понял, что это такое, и наслаждался тем, как грубо брал его господин. Черная рука одобрительно гладила его по спине, уткнувшегося лицом вниз. — Ты необуздан в страсти, мэльдо, — говорил господин ему. — Не навреди себе. Но Келегорм продолжал сам насаживаться на него, забываясь и вскрикивая. — Если кровь не утихнет в первые минуты, я пришлю целителя, — обещал господин. Келегорм уверял, что любая боль и любое наказание ему в радость. Он был счастлив уже тем, что нужен и беззаветно любил Моргота за мудрость и доброту. Ему стали доверять больше. Он привык к оркам и научился с ними обращаться — привык настолько, что полюбил в них покорных и верных солдат. Его беспрепятственно пускали всюду, куда бы он не поехал, поскольку всюду он был лишь верным исполнителем воли своего господина. Мало что трогало его сердце, поскольку и оно, и душа его были обращены лишь к Морготу. Однажды случилось ему исполнять приказ — привести к майа Майрону нескольких провинившихся мастеров. Нолдо безмерно жалел, что они препятствуют ему и не понимают величия деяний господина, а потому отправился за ними в место заточения, которое располагалось тут же, при шахтах: тюрьма эта была сама устроена из заброшенных и частично затопленных подземных копей. Часть широких коридоров, перегороженных решетками, представляла собой узкие камеры, где без света держали пленных и провинившихся. Однако в нужном месте мастеров-эльфов он не нашёл и, велев подозвать к себе орков-стражников, сам отправился на их поиски, не забыв взять с собой фонарь. Когда-то давно изможденные лица и тела тронули бы его, но ныне он помнил лишь то, что они — отступники и участь свою выбрали сами. Он спускался всё ниже, выкрикивая нужное имя и высматривая недавно брошенных сюда мастеров, когда кто-то вдруг выкрикнул в ответ его собственное имя. И впереди, в дальней и глубокой шахте, увидел вдруг в пленнике, что с мольбой протянул к нему ему руки, нечто смутно знакомое. Келегорм нахмурился, вглядываясь — эльф, как и все давние пленники Моргота, выглядел жалким, оборванным и истомленным. Бледное лицо казалось исхудавшим и постаревшим, неузнаваемым, но взгляд темно-серых глаз был тот же. — Атаринкэ, — произнес Келегорм давно забытое имя. Ещё он понял, что едва ли хочет дотрагиваться. Красивое его лицо сейчас выглядело непонимающим. Потом он припомнил: — Владыка говорил, что вы вернулись в Аман. — Он солгал тебе, Тьелко. О судьбе братьев я ничего не знаю. Келегорм недоверчиво улыбнулся. Он был похож в этот миг на самого Моргота перенятой у него манерой поведения. Часть его души горела смутной жалостью к брату, другая не верила в случившееся — проще было представить, что неведомая тварь приняла личину Курво или другой эльда, лишь на него похожий, обманывает его. — Хочешь сказать, они мертвы? Но я знаю, мой господин не стал бы лгать. Почему же тогда он оставил в живых тебя? — спросил он всё с той же непроницаемой улыбкой. Куруфин отшатнулся, хотя до этого страстно ждал, пока брат не приблизится. Теперь ему ясно стало видно, во что он превратился. И Тьелко тоже это видел — потому и не приближался. Сейчас при виде Курво он испытал куда больше отвращения, даже гнева, которые постепенно приходили на смену жалости. — Потому что он желал воспользоваться моим мастерством, — ответил Куруфин. — Но ничего не услышал за все эти годы. Говоря так, он ожидал хотя бы негласного одобрения, но Келегорм не колебался перед — Очень жаль, что ты отказался, Курво. Он был бы благодарен. Он бы вознаградил твое мастерство по заслугам. Установилась долгая пауза. Куруфин хотел разразиться долгим ругательством, даже криком, но не стал: брат оставался его единственной надеждой на вызволение, и злить его он не хотел, понимая, в чьих руках вся власть. — И многого ли добился ты, служа ему? Ты ему отдаешься, Тьелко, и ничего не получаешь взамен. Он использует тебя самым низким образом. Келегорм явно начинал злиться, но только подбирал слова. "Я счастлив служить ему" Нет. Это было бы лишним. Он, Тьелко, не нуждался в том, чтобы оправдываться. — Мы равно ничего не добились, но твоё положение несравнимо хуже, — холодно, но спокойно ответил он. Куруфин бы назвал его тон умиротворённым. — Но мне всё же жаль тебя. Я попрошу его дать тебе свободу. — Это будет не слишком умный шаг. Он меня не отпустит назад, он знает, что я его враг и им останусь. — Такого я и не стану просить, но вот освободить тебя из клетки... — и Келегорм сокрушенно оглядел края его грязных истрепавшихся одежд. — Я бы взял тебя к себе, Курво. — Этого мне не надо. — Я всё же попрошу. Владыка милостив. Ты совсем его не знаешь. На этом братья расстались. Тем же вечером, глухим и темным, Келегорм решился подойти к Морготу, хотя ему уже давно не приходилось ни о чем его просить. — Подойди. Келегорм оставался на месте. — Скажи мне одно, господин, — горько проговорил он. — Ты и впрямь отпустил братьев? — Подойди, — подозвал его Моргот вторично, и когда нолдо приблизился, начал неспешно навевать морок. — Разве я стал бы лгать? Разве твои братья хоть чем-то помешали воплощению моего замысла? Разве не сопутствовали они мне, убивая сородичей-эльфов ради одного-единственного камня? Я отпустил их, Тьелкормо, лишь потому, что если бы я повесил их, их конец был бы более славен, чем тот, что приняли они. Хочешь его видеть? Твои младшие братья пали в той резне, но для двоих старших потеря его стала горше всего, а бессилие передо мной заставило пойти на безумства, — и с этими словами он указал ему судьбу Макалаурэ, скитающегося вдоль берега моря, и Майтимо, глядевшего вниз с обрыва, давая как наяву ощутить тяжесть, залегшую на душе одного и черное отчаяние другого. Келегорм отшатнулся, моля, чтобы страшное видение прекратилось. И неуверенно, но с надеждой взглянул на Моргота вновь. Точно зная, что речь пойдёт о Куруфине, Моргот встретил его мрачным взглядом. Нолдо подобрался ближе несмело, и черная рука указала ему на пол рядом с собой — Келегорм послушно сел, положив голову Мелькору на колени и чувствуя, как тяжелая длань перебирает его волосы, достав из-под доспехов и расплетая длинную косу. — Сними доспехи, — сказал ему господин, и пока Келегорм раздраженно дергал завязки у наплечника, стараясь не мешать гладившим его рукам, он продолжил: — Ты хочешь, чтобы я освободил твоего брата, Тьелкормо? Но он непокорен. Я сделаю его мастером в кузнице — он не станет работать. — Я понимаю, — в голосе Келегорма сквозило искреннее сожаление. — Мне жаль, что он оказался неспособен объять твое величие. Если бы ты только помог ему в этом, как был бы счастлив он... как были бы счастливы мы вдвоем! — Ты и впрямь лишен всякой ревности и так же искренен, как и в первый день. Хорошо, — кивнул Враг мира. — Я смогу отплатить чем скажешь, — нолдо поднял к нему лицо. Ладонь он положил на пряжку его пояса, готовый ублажать его. И Моргот, которого зачастую так раздражала грубая лесть и угодливость, не раздражался. Моргот чувствовал несмелые поглаживания сквозь собственное облачение, которое скоро скинул, позволяя себя ублажать. Аккуратные губы выученно доставляли ему удовольствие; он хлестал эльфа по щекам, если что-то шло не так, как ему желалось, и не давал отстраниться, пока не окропил семенем его лицо, после заставляя себя облизать. Умывшись и вернувшись, нолдо послушно сел ему на колени и прижался, гладя широкую и могучую грудь господина, хоть его собственная стать и грация дикого зверя ничуть не уступали морготовым. Всё же он дал себя усадить, хотя принял его член на всю глубину в себя не без вскрика. Моргот чувствовал, как подрагивают чувствительные, не разошедшиеся ещё мышцы его нутра, и преодолевал их сопротивление, грубо придерживая Келегорма за талию и поднимая бедра вверх. В то же время он был готов целовать обе слезинки у него на ресницах. В звериной страсти он не забыл приласкать самого эльфа и обхватил рукой его член, пока мягкий и не слишком возбужденный; ему нравилось, как смущается нолдо, ощущая этот знак внимания, и в этот раз был особенно изощрен, то проходясь по всей длине его члена, то высвобождая нежную головку из-под крайней плоти, то мягко разминая мошонку и ощупывая яички. Эльф выплеснулся на себя почти сразу, не давая пережать член покрепче у основания и оттянуть сладкий миг; безусловно, за это его стоило наказать, но Морготу казалось лестным, что он оказался не в пример сильнее, и продолжил овладевать им, пока не излился сам, впиваясь когтями ему в бока. Келегорм обессиленно полулежал на нем, невзирая на налившиеся кровью отметины, и принял их безропотно, зная, что скоро Моргот покроет их не менее горячими поцелуями. — Вряд ли твой брат сможет быть со мной хоть когда-то так же ласков. Он отдался во власть своих умений и не понимает, что они — не цель, а лишь средство. Но с тобой я буду счастлив, несмотря ни на что и какой бы ни была моя собственная участь. — Я разделю её с тобой, — вторил ему Келегорм.
