Глава 44. Пусто, но тихо
28 января 2026 г., 13:42
С момента, как Маттейс вернулся в замок после их полного ужаса путешествия с Криштиану, прошло около трёх недель. Всё это время он не находил себе места, попеременно ночуя то в собственной каюте, то в Выручай-комнате вместе с Френки, которому он так и не рассказал о случившемся.
Он даже начал ходить на общие обеды вместе с остальными школьниками. Разумеется, это было не просто так — он искал встречи с Месси, так как Роналду на территории Хогвартса ожидаемо не было. И если в первую неделю он сталкивался с ним с периодичностью примерно раз в день, то потом аврор исчез насовсем.
Это было хорошим знаком. И не только потому, что его присутствия де Лигт ожидаемо не выносил, просто… если его здесь нет, значит, он рядом с Роналду. В любое другое время это бы вывело из себя, но сейчас… Лионель Месси был сильным магом, а значит, мог повлиять на ситуацию хоть как-то.
Если Криштиану ещё был жив.
Маттейс попытался отогнать от себя непрошенные мысли в очередной раз — с каждым днём боль не уменьшалась и руминаций меньше не становилось — казалось, даже наоборот. Де Лигт точно знал, что это продолжится до того момента, пока он не увидит Роналду в полном здравии. Именно такого, каким он был всегда, — с чуть искажённым от вечного недовольства лицом, поджатыми губами и нахмуренными бровями. Пусть его взгляд будет суровым, с ноткой осуждения или даже самую малость ненависти — Маттейс был готов принять на себя десятки таких взглядов, лишь бы воочию увидеть, что всё, наконец, в порядке.
— Мате, — что-то мелькнуло перед глазами. — Эй, Мате. Ты со мной?
Какое-то мельтешение перед глазами заставило отвлечься от мрачных мыслей. Сфокусировав зрение, де Лигт понял, что это чья-то рука.
Если говорить точнее, то ладонь Френки.
— Ага. Просто задумался, — Маттейс чуть пожал плечами.
— Скучная теория? Или просто не можешь сосредоточиться?
На этот раз Выручай-комната создала для них нечто среднее между уютной гостиной и обсерваторией. Под куполом, сквозь который был виден усыпанный лёгкими облачками Хогвартский небосвод — разумеется, искусственный, как и в Большом зале, — стояли мягкие диваны, а в камине трещал огонь. Совсем обычный, не магический, призванный лишь создавать уют. Маттейс сидел, поджав ноги, и пытался сосредоточиться на книге, которую ему дал Френки — «История основания Хогвартса». Но буквы расплывались перед глазами.
— Нет, просто... мысли разбегаются. Кажется, я уже третью страницу читаю и не понимаю ни слова, — он вновь пожал плечами, а затем почему-то резко вздрогнул.
— Мы можем ничего не делать. Просто сидеть. Говорить. Или молчать, — Френки лучезарно улыбнулся и пододвинулся ближе. Его плечо коснулось плеча Маттейса.
— Это... звучит неплохо, — де Лигт немного напрягся, но отодвинуться не попытался. — Просто странно. В Дурмстранге не было времени «просто сидеть». Каждая минута должна была быть потрачена на развитие силы.
— А здесь можно. Здесь — можно. Ты в безопасности, Маттейс.
Де Лигт слабо улыбнулся, но расслабиться так и не смог. Что-то во всём этом было не так.
Но что?
— Ты как? — голос Френки прозвучал совсем рядом, заставив его вздрогнуть.
— Нормально, — буркнул Маттейс, откладывая книгу и отодвигаясь на добрых десять дюймов. — Просто... устал. От всего этого.
Френки вновь пристроился рядом, настаивая на контакте. Его плечо снова тёплым пятном коснулось плеча Маттейса. Это прикосновение обычно успокаивало. Сейчас же оно вызывало раздражение. Где-то в глубине, под рёбрами, зашевелился знакомый ледяной змей тревоги.
Маттейс резко встал. Он начал расхаживать по комнате и в какой-то момент поймал себя на том, что ходит кругами.
— Ты хочешь выйти? Пройтись? Может, нам нужно сменить обстановку? Комната может...
— Нет! Нет, снаружи... он может быть снаружи.
Маттейс не назвал имени. Не нужно было.
Но он не мог быть снаружи. Он был в своём поместье, а с ним был чёртов аврор. И это в лучшем случае.
Зубы невольно заскрежетали. Маттейс ненавидел Лионеля Месси. И сейчас он ненавидел его за то, что тот был единственным спасением.
Пришлось глубоко вдохнуть и выдохнуть в попытке успокоиться. А затем продолжить, на этот раз сбавив тон голоса:
— …или кто-то из наших. Они все смотрят. Всегда смотрят.
Де Лигту казалось, что он говорил спокойно, однако в находящемся в паранойе сознании не было места невозмутимости — в голос начали прокрадываться истерические нотки.
Несмотря на это, Маттейс держался весьма… флегматично.
— «Он» — это Роналду? Маттейс, он не может войти сюда. Никто не может. Ты же знаешь.
— Ты не понимаешь! Он не должен входить! — голос сорвался на крик. — Его достаточно... достаточно знать, что он там.
Но его не могло быть.
— Остаётся только ждать. Но он ненавидит, когда ждут. Он ненавидит бездействие. Нужно быть сильным, всегда быть начеку...
— Мате… — де Йонг поднялся с дивана, но коснуться в этот раз его не попытался. Лишь приблизился — приблизился сильнее, чем было нужно, — словно к пугливому животному, и потерял в глазах смешинку. — Ты дрожишь.
Он и правда дрожал. Мелкая, неконтролируемая дрожь, будто внутри него включили северный ветер. Такой, что подвывал за стенами замка института Дурмстранг.
Он обхватил себя руками, но согреться не получилось. Холод шёл изнутри, выедая всё тепло, как тогда… Когда Криштиану отказал ему в силе элементаля.
Нет. Главным было совсем не то. Главное сейчас — это он.
Маттейс чувствовал пустоту. Выжженное поле.
— Мы можем никуда не выходить, — мягко предложил Френки. — Просто посидим тут. Весь день.
— Это не поможет, — резче, чем хотелось, оборвал его Маттейс. Он встал и отошёл к окну, за которым плыли облака. — Сидеть и ждать... это хуже всего. Он... он не любит, когда ждут. Он любит действовать.
Его слова противоречили друг другу, но он этого не замечал. Но, казалось, это заметил де Йонг. Только он было открыл рот, как Маттейс негромко произнёс:
— Мне... мне холодно, — прошептал он, и его голос сломался.
Френки протянул руку, чтобы сделать ещё одну попытку прикоснуться, но и та обернулась неудачей — Маттейс резко дёрнулся назад.
— Не трогай! — его собственный голос прозвучал чужим, хриплым.
Он отошёл от де Йонга и приблизился к камину. Долго смотрел на полыхающие дрова, искрящиеся, завораживающие и такие… такие…
В ушах зазвенело, и ему почудился в шёпоте пламени из камина низкий, насмешливый бас Криштиану: «Смотри на него. Он предложит тебе своё жалкое тепло. Одеяло. Горячий чай. Словно это может заменить то, что даю тебе я».
— Мне так холодно... Будто лёд внутри. Ничего не помогает... — Маттейс отступил к стене, голос сорвался на шёпот. Его трясла крупная дрожь. Он обнял себя, но согреться ожидаемо не смог.
И, словно прочитав его — его ли? — мысли, Френки вдруг сказал:
— Может, заварить тебе чай?
— Мне нужен не чай! — выкрикнул Маттейс, уже не понимая, кому он отвечал — фантому в своей голове или Френки. — Мне нужен огонь! Настоящий! Тот, который жжёт! Ты разве не понимаешь?
— Дай мне попробовать. Дай мне помочь, — Френки сделал аккуратный шаг вперёд.
— Не подходи! — прозвучало резко, вновь на грани истерики. — Твоё тепло... оно фальшивое! Оно поверхностное! Оно не... не жжёт! — в голосе прозвучали отголоски ненависти.
Маттейс будто бы перестал понимать, с кем разговаривал. Всё его естество сжалось, оно требовало помощи и тонуло само в себе из-за невозможности её получить. От себя вдруг стало мерзко, да так, что де Лигта затрясло ещё сильнее, хотя казалось, что уже некуда.
Он медленно осел по стене. Френки смотрел на него, явно поражённый и уже слабо понимающий, что происходит. Он открывал и закрывал рот, пока, наконец, не произнёс тихое:
— Что?
Маттейс вдруг вскочил с места, словно одно-единственное слово придало ему сил. Вернее, оно дало появиться новому витку ярости, смешанной с паникой. В нём нарастало нечто, неведанное ранее, и это нечто было до безумия страшным и явно пугало Френки. Однако де Лигт будто бы не замечал этого. Дело было не в том, что он не мог этого увидеть — он просто провалился глубоко внутрь себя и, казалось, уже не мог выбраться оттуда даже с посторонней помощью.
— Мне нужен огонь! Настоящий! Тот, который прожигает до костей! Который очищает через боль! А не твоё... твоё парниковое тепло! Ты не сможешь это дать! Никто не сможет, кроме него!
Он отчаянно провёл рукой по воздуху, и с него посыпались искры — блёклые, жалкие подобия того могущества, что он видел в Криштиану.
Стыд сдавил горло. Он увидел, как глаза Френки расширились от шока и боли. Он, наконец, увидел то, что должен был заметить уже давно. То, что было важнее, чем Криштиану Роналду, того, кто был осязаем, того, кто был рядом, несмотря ни на что — ни на эту яркую истерику, ни на бред, который нёс Маттейс.
Френки был рядом вопреки.
И тут что-то в нём надломилось. Дрожь перешла в судорожные рыдания. Он рухнул на колени, и слёзы, наконец, потекли по его лицу, обжигая ледяную кожу.
— Прости... Прости, я не хотел... — он бормотал, захлёбываясь. — Я просто не думал, не понимал…
— Ничего. Всё в порядке. Я здесь. Просто дыши, — Френки звучал очень тихо, но твёрдо. Его голос был обволакивающим — раньше Маттейс не слышал его таким. Серьёзным, нацеленным на помощь в той её ипостаси, в которой де Лигт её явно не заслужил.
Френки не испугался. Не ушёл. Он просто опустился на пол рядом и молча ждал, пока буря не начала понемногу стихать.
Когда рыдания сменились прерывистыми всхлипами, он тихо спросил:
— Что он с тобой сделал, Маттейс? Не с твоим другом.
Яркие картинки начали проноситься перед глазами. Маттейс рассказал о том случае не сразу — о том, как Дибала стоял на коленях, как кричал от боли, пока его лучший друг раз за разом наносил порезы своей стихией. Раны не затягивались, потому что воздух не огонь — он не так милосерден. Он не зашивает свои творения жжёной коркой.
Тогда Френки долго молчал. Он не мог поверить, не мог даже допустить мысль, что Роналду способен на такое, в то время как Маттейс отрешённо рассказывал о пытке. Для него это было чем-то привычным, почти что нормальным, и, если бы так пытали его, это даже не удосужилось бы внимания. Но ситуация была другой: мучениям подвергся его лучший друг, и будущие шрамы на его коже рисовал сам Маттейс. Это вырвалось за грань привычного мира. Стало чем-то, что окончательно выбило из колеи и заставило бы возненавидеть Криштиану, если бы не та маленькая сцена, что произошла после.
О ней де Лигт в тот момент тактично умолчал.
— Он заставил пытать. Ты же знаешь это, зачем спрашивать? Зачем заставлять вспоминать? — очередной всхлип получился тише остальных, но для Маттейса он оказался самым громким.
— Нет, ты не понял вопрос. Мате... что он сделал с тобой? Не в общем. Конкретно. Что он сделал, чтобы ты... чтобы ты считал это единственным необходимым видом тепла?
И Маттейс осмелился рассказать. Сначала с трудом, обрывочно, а потом слова полились словно рекой. Он рассказал про тот поцелуй в руку. Не как знак нежности, а как клеймо, как печать собственности.
— После... после того, как я... что я сделал с Пауло... Он подошёл ко мне. Местами я был запачкан кровью, такими тонкими линиями, словно на мне тренировался художник, и меня чуть не рвало… Он взял мою руку. Ту, что держала посох. Она так тряслась. А он... поднёс её к своим губам. И поцеловал. Прямо здесь, — он указал на тыльную сторону ладони. На место прикосновения губ.
Эти губы он вспоминал долго. Они были именно такими, как в его фантазиях — горячими, чуть шершавыми, выдыхающими тёплый воздух. Они оставили на его коже — или душе? — ожог, и Маттейс ещё долго тёр это место, хотя на ладони, разумеется, не осталось даже малейшего следа. Он вспоминал их, как величайшее благо, которое только мог дать ему Криштиану, и одновременно как самое жестокое наказание, на которое тот был способен.
Это было хуже. В разы хуже того, что делал с ним Роналду из раза в раз на протяжении нескольких лет обучения в Дурмстранге.
— Он сказал: «Ты молодец, Мате. И не сомневайся: ты сделал всё правильно». А потом я ушёл.
— И что было после? — лицо Френки вдруг стало каменным.
Маттейс стыдливо обернулся. Он намеревался рассказать Френки о том, что произошло, собрал всю свою решимость в кулак, но не хотел видеть его лицо в этот момент.
— После... в душе... Я стоял под водой и не мог отмыться. А это место... место поцелуя... горело. И я... Боже... Я трогал себя. Думая о нём. О его похвале. О его глазах. О его губах. Мне было мерзко. Но я не мог остановиться. Потому что это было единственное, что могло согреть. Эта грязная, порочная теплота. Я... я урод.
— Нет. Ты просто жертва. А он — тюремщик, который убедил тебя, что ты любишь тюрьму, — на этот раз голос Френки был глубоким и ясным.
Маттейс поднял взгляд, не веря в то, что творилось прямо сейчас. Он не осмелился посмотреть в глаза напротив, задержав взгляд где-то на переносице. Если Френки реагировал так на столь позорный момент откровения, он был необычайно силён духом. Де Лигт не сомневался в этом и раньше, но сейчас Френки показывал нечто странное. Такого не бывало даже в книгах. Такого не могло быть в принципе.
— Это как... как зуд в мозгу, — Маттейс, совсем немного расслабившийся, позволил себе продолжить делиться своей болью. — Как будто без его одобрения, без его боли... я неполноценный. Я пустота. В нём столько силы, и только она может…
— Его сила не в огне. Она в том, что он заставил тебя поверить, что без его огня ты замёрзнешь. Но это ложь.
Де Лигт рискнул посмотреть в глаза Френки. Он ожидал увидеть отвращение, но столкнулся лишь с ясной, холодной решимостью.
— Но как же…
— Он не заслужил ни твоей преданности, ни твоей ломки, — сказал Френки твёрдо. Его голос был как якорь. — Твоя сила в тебе. Не в нём. Мы найдём её. Я помогу.
Они просидели так ещё долго, пока силы в Маттейсе не иссякли окончательно. Он уснул недалеко от камина, но в этот раз его согревал не огонь, а тепло друга — любимого человека — рядом. Оно было таким правильным, таким… реальным, что плохие сновидения даже не посмели пытать истерзанный разум. Сегодня де Лигту не снилось ничего.
Наступило утро. Магия комнаты создала для них совершенно волшебное безмятежное пространство, от которого тянуло спокойствием ещё больше, чем вчера. Маттейс чувствовал себя несколько разбито, но оно было закономерно — в предыдущий вечер не случилось ничего, но одновременно случилось так много.
Пожалуй, это было тяжелее, чем сражение с мантикорой. Там огонь окружал всюду, огнём можно была давиться, он мог испепелить в считанные мгновения, но это произошло бы быстро, а потому наверняка почти безболезненно. Здесь же всё было иначе.
Криштиану был рядом. Ближе, чем когда-либо. Вчера он был в нём.
Маттейс поднялся с места первым. Ещё не до конца проснувшийся де Йонг что-то забормотал и попытался удержать его, и Маттейс позволил себе опуститься на подушки, чтобы просто побыть рядом ещё немного. Непонятно, что предвещал для них новый день, непонятно, что было ждать, стоит им выйти из комнаты, а здесь… здесь они были как в некой крепости, и дело было совсем не в том, что никто не мог проникнуть сюда.
— Я хочу есть, — Френки, наконец, подал голос. Де Лигт улыбнулся и потрепал его по взъерошенным после сна светлым волосам. — А ты?
— Да… Да, пожалуй.
— Смотаться на кухню и захватить что-нибудь? Или сходим вместе?
— Почему бы и не сходить вдвоём. В конце концов, когда-нибудь же нужно выбираться отсюда, — Маттейс усмехнулся и встал первым.
Де Лигт чувствовал себя выпотрошенным, но... чистым. Впервые за долгое время в его голове было тихо. Он опёрся руками о подоконник и почти сразу почувствовал тепло Френки за своей спиной. Его рука легла на плечо. Твёрдая. Реальная.
— Знаешь, я… — начал Маттейс, поворачиваясь.
И запнулся. Мысли отказались быть обличёнными в слова.
— Как ты? — вопрос почему-то поставил в тупик. Но Френки не давил, не требовал ответить в ту же секунду, он просто стоял и наблюдал. Он что-то ждал, и пришлось выдавить из себя хоть какой-то ответ:
— Пусто, — наконец, сказал де Лигт. Это откровение далось ему легко. Френки молчал, будто бы ожидая ещё чего-то. — Но... тихо. Впервые за долгое время в голове тихо. Как после бури.
— Это хорошо. Это начало.
Маттейс слабо улыбнулся ему, тем самым невольно соглашаясь, и снова повернулся к окну. Теперь он молчал ещё дольше. На языке крутилось так много, де Лигт бесконечно долго смаковал эти слова, прежде чем, наконец, решиться:
— Я хотел сказать, что я, кажется, тебя…
И тут он замолк. Его взгляд пробежался по Чёрному озеру, а затем наткнулся, словно стрела, на корабль.
В каюте Криштиану горел свет. Было ещё достаточно темно, и ошибиться было невозможно.
— Что такое? Ты что-то увидел?
Маттейс не сдвинулся с места. Де Йонг обошёл его полукругом, но вместо того, чтобы посмотреть в окно, заглянул в лицо. И зря — так он не увидел, что буквально заморозило Маттейса на месте. Ледяное пламя всполохом поднялось к горлу. Оно не согревало, оно даже не жгло — де Лигт и сам бы не смог сказать сейчас, какие эмоции испытывал.
Это могло значить только одно. Криштиану вернулся.
— Ничего. Показалось, — но в голосе было столько напряжения, что на такой ответ не повёлся бы даже ребёнок.
Френки обернулся. Он искал то, что нужно, куда дольше, а Маттейс, не нашедший в себе сил подсказать ему, просто стоял и считал удары своего сердца. И либо ему казалось, либо то действительно замедлилось, словно в тело вкололи изрядную порцию анестезии.
Что он чувствовал сейчас? О чём думал? Действительно ли только о Криштиану Роналду? Быть может, о Лионеле Месси?
Или о них, запертых здесь, и о том, что это для них значило?
Наконец, глаза де Йонга обнаружили цель. Его губы тут же плотно поджались, а брови свелись на переносице — Маттейс слишком редко видел на лице своего друга негативные эмоции, поэтому и понять его полностью не мог. Знал он лишь одно — Френки тоже не мог найти слов, чтобы выразить свои чувства. Но он, в отличие от Маттейса, точно понимал их — в этом можно было не сомневаться.
Он увидел. Но решил не давить.
— Ты хотел что-то сказать? — спустя бесконечно долгую паузу де Йонг повернулся к нему и светло улыбнулся. На его лице всё ещё лежала тень увиденного, но он скрывал это так хорошо, что Маттейс предпочёл поверить ему и перенять это спокойствие, пусть и деланное.
— Да... — де Лигт натянул на себя маску безразличия, которая совсем не давила на лицо каких-то десять минут назад. Теперь же она ощущалась столь инородно, что хотелось лишь содрать её. — Я просто хотел сказать... спасибо. Что ты здесь.
Маттейс хотел кричать. Хотел рвать и метать. То ли от облегчения из-за осознания того факта, что больше жизни его директора ничего не угрожает, то ли от ощущения загнанности в угол.
Он вдруг понял, что почувствовал.
Это был страх.
— Я всегда здесь, — Френки вновь тепло улыбнулся ему.
Но Маттейс не смог ответить. Слова застряли комом в горле. Всё утреннее облегчение, вся хрупкая надежда — всё было мгновенно сметено жгучим приливом страха.
Френки положил руку ему на плечо. Сейчас Маттейс не вздрогнул, но его мышцы остались каменными под прикосновением.
В этот раз Криштиану не нужны были угрозы или магия. Его присутствия оказалось достаточно, чтобы всё внутри Маттейса снова сжалось в ледяной, безмолвный комок.
