Глава 45. Воспоминания о былой любви
15 февраля 2026 г., 17:56
Серхио часто просыпался в холодном поту. И будили его отнюдь не тяжёлые воспоминания о чужой крови и своей боли. Это всегда был страх — тот самый страх, который в тело вселяли дементоры одним своим присутствием за дверью. Он часто видел их во снах. Видел, как правило, одними лишь силуэтами, но точно знал, кто перед ним — сам страх, его живое и холодное воплощение. Пережив целую жизнь — и неважно, каким был срок в действительности — в Азкабане, Рамос наверняка знал, какой страх на вкус и на запах, знал его цвет, температуру и плотность воздуха в тот момент, когда он проплывал в опасной близости.
Сегодня Серхио снова снился могильный холод. В такие моменты спасало лишь то, что пустота замёрзнуть не могла.
Когда их вывели из зала суда, Серхио знал, что это конец. Чёрная метка как никогда сильно жгла руку, напоминая о себе и том грузе ответственности, что принесла в жизнь успешного спортсмена. А пальцы судорожно сводило от холода. Он же не мог не понимать этого раньше. Не мог не думать о том, как закончится их история. Рано или поздно стены Азкабана должны были бы принять двух идиотов, которые почему-то свернули не туда.
Пике явно трясло не меньше, но вместо того, чтобы попытаться осознать хоть что-то, он сыпал угрозами в адрес своих конвоиров. Весь короткий путь от точки «А» до точки «Б», коей была тёмная и мрачная комната для допросов, он обещал страшные муки каждому коснувшемуся его аврору. Причём начинал, что логично, с информирования всех собравшихся о должности его отца — так поступил бы любой ребёнок, чьи родители имели хоть какие-то связи в Министерстве. А заканчивал крайне печально — описанием пыток, которые ждут всех грязных служивых крыс, которые посмели хотя бы подышать в его сторону.
Это был страх, конечно. Он не мог не бояться. И не злиться на того, кто был ложным Богом все прошедшие годы, не мог тоже. Криштиану готов был потопить их, чтобы вымолить себе свободу здесь и сейчас. А Пике шёл за ним, готовый даже в самый последний момент вытащить, спасти. Наивный дурак, и Серхио такой же. Ради Жерара он тоже рискнул свободой и пошёл на проклятый суд своего могильщика.
Пожирателям смерти не задавали много вопросов. Для подтверждения наличия вины следовало лишь задрать рукав до локтя и засвидетельствовать наличие метки. Дальше, конечно, больше, но формальное вынесение приговора не требовало ничего сверх прозаичной нормы.
Серхио жадно глотал ртом воздух, даже не глядя на собравшихся вокруг них авроров. Оставалось лишь смириться. Ничего больше, только смириться с тем, что дальше ничего не будет. Это страшно, больно просто каждой клеточкой тела. И, даже несмотря на всю логичность такого исхода, подсознание никогда не бывало готово к встрече с реальностью.
— Всё будет хорошо, слышишь? Я придумаю… что-нибудь придумаю, — тихо, сбивчивым шёпотом обещал Рамос, когда они, два пленника, смогли встретиться взглядами.
Разумеется, он ничего не мог придумать, но должен был спасти от страха безнадёжности хотя бы Жерара. За ним ещё мог прийти отец, и тогда был бы шанс. Не для них, конечно, лишь для одного. Пике здесь не закончит — не должен закончить. Связи в Министерстве, деньги и власть родителей — всё то, чем он гордился, — теперь должны были сыграть свою роль. Поэтому Серхио пытался дать этот шанс на последнюю надежду. Он знал, что никто не придёт за ним, но верил в возможность обратного исхода для Жерара.
Серхио готов был остаться лишь чужим грустным воспоминанием, если это значило бы «долго и счастливо» для Пике без него.
***
Пробуждения после таких снов всегда получались тяжёлыми, но сегодня — особенно. Помимо пульсирующей боли в висках, утренний подъём омрачила ещё и боль в бедре, ставшая результатом недавнего случайного растяжения. Уже это, а также тяжёлый сон, оставшийся на языке непрошеной горечью, должны были стать предзнаменованием к чему-то плохому. Но Серхио, нужно отдать ему должное, никогда не интересовался искусством прорицания и потому просто пробухтел что-то про новый дерьмовый день. Впереди ждала внеплановая тренировочная игра, которую из большой любви друг к другу затеяли игроки сборных Слизерина и Гриффиндора. Официальный матч этих команд открывал новый спортивный сезон, и уже тогда зрители сполна насладились силой взаимной ненависти «львов» и «змей», но, как оказалось, тогда были разрешены далеко не все разногласия. Но Рамос, даже знающий своих студентов, совершенно не догадывался, во что эта инициатива может вылиться. Недолго думая, он дал добро на игровую тренировку и согласился отсудить её по всем законам и правилам квиддича. Утренняя рутина обошлась без приключений. Пережив завтрак, тренировку малышни и обед, Серхио отправился на боевое поле. Команды к тому моменту ещё не появились, но над сводами трибун летали две неузнаваемые издалека одинокие фигуры. Разумеется, никакого разрешения на полёты получить они просто не могли, а потому Рамос намеревался немедленно вернуть студентов — что очевидно — на землю и отхлестать их прутьями собственных мётел за нарушение лётной безопасности. Но стоило ему оказаться в подтрибунном помещении, как совсем рядом раздался усиленный магией голос. — Маттейс, спускайся. Этот голос Серхио знал даже слишком хорошо. И тело на него исправно реагировало неприятными мурашками на холке. На поле, горделиво подняв голову, выходил Криштиану Роналду.***
Ничего личного, Торнадо. Серхио слышал этот голос в своей голове постоянно. Снова и снова одна и та же фраза. Как насмешка. В абсолютной тишине холодной до дрожи камеры Рамосу казалось, что Криштиану здесь — в том тёмном углу, до которого нет сил дойти. И это пугало ничуть не меньше одиночества. Он пугал даже теперь, когда не мог спалить стадион или сжечь человека заживо. Ничего личного, Торнадо. Ничего личного. Ни-че-го. Кроме этого голоса в голове не осталось вообще ничего. Серхио смотрел в тот самый угол, зажав уши, и глох от тишины. Час за часом, день за днём. У него не было других воспоминаний — лишь эта фраза, звучащая на подкорке сознания, как заевшая пластинка. Здесь не было места радости, а значит, и не было мыслей о Жераре. Только Криштиану. Он сопровождал Рамоса в его путешествии по камере, следил за ним из темноты, его голос эхом отдавался из глубины коридора. И только бесплотный страх, шелестящий лохмотьями за дверью, мог искоренить этот вопль тишины. С каждым днём Серхио ненавидел Роналду всё больше. Он сходил с ума от злости, холода и мрака вокруг. Сходил с ума и тихо выл. В конце концов даже холод перестал доставлять дискомфорт. Остались лишь ощущения, никак не связанные с телесными, а холодно стало уже внутри. Иногда мимо ходили люди, и топот их шагов по каменной кладке оглушал. Хотелось тишины, с каждым днём всё больше хотелось этой болезненной тишины, в которой ожидала лишь насмешка Криштиану Роналду. Он виноват во всём. В том, что Жерар поверил в ложного Бога. В том, что жестокой харизматичностью тянул всё глубже и глубже в то безумие, что называл своим мировоззрением. В том, что даже в последний момент выбрал себя, как делал это постоянно. Не пожалел человека, который слепо шёл за ним и буквально молился на его благословение. Он стал болью, что прожигала каждую клеточку тела. Серхио драл кожу на плечах, иногда до крови. В такие дни дементоры проявляли к нему особый интерес. А сердце, чувствуя исходящую от них опасность, всё яростнее гнало кровь по венам. Адреналин ненадолго, но заставлял почувствовать себя живым, и от этого в клоаке безнадёжности становилось только хуже. В какой-то момент Рамос понял, почему Криштиану так поступил. Понял, что этот холод, сковывающий пламя внутри, уничтожал быстрее физического дискомфорта. Он не мог винить, но всё же винил. В хорошие дни ему снилось отмщение. Снова Криштиану, даже во снах. Тогда он дарил мучительное удовлетворение. До самого дня освобождения он был худшим кошмаром и лучшей наградой. А выходя из тьмы на свет, Серхио знал, что задушит свой страх, если столкнётся к ним лицом к лицу.***
Чемпион Дурмстранга резко спикировал и опустился на землю рядом со своим директором. Он смотрел на него с таким же благоговением, что читалось в лице Жерара когда-то. Омерзительно. — Ты что здесь забыл? — с вызовом обратился Рамос к директору школы гостей, сжимая кулаки в карманах мантии. Возможно, только в случае лобовой атаки костяшек об чужую рожу у него была возможность победить. В магическом же противостоянии шансов не было совершенно никаких, конечно. Серхио и сам чувствовал нелепость ситуации. Сопляк рядом, снисходительно улыбающийся Роналду и он, готовящийся к нападению. К обороне, если точнее. Во всём сумбуре чувств и эмоций ясно было только одно: это его, Рамоса, территория, и на ней в данный момент находился враг. — Я? Я просто забираю своего чемпиона, — совершенно миролюбиво, без намёка на яд в голосе ответил Роналду. А Серхио, конечно же, этот яд почувствовал. Внутри всё кипело. Криштиану, как царь, был на его территории, топтал его газон и вёл себя так, как будто это Серхио следовало бы почтительно лебезить. Ещё и этот мальчишка ошивался в воздухе без всякого на то разрешения. Его, Рамоса, разрешения. Здесь никто даже подышать в направлении боевого поля не мог, предварительно не покланявшись перед преподавателем полётов. А Роналду был уверен, что ему можно без исключения всё на территории Хогвартса. — Ясно. Тогда забирай и проваливай, — выплюнул Серхио, совершенно не скрывая злости. Криштиану по-отечески опустил руку на плечо студента и сощурился, глядя на человека напротив. Он буквально впился своим жгучим чёрным взглядом в Рамоса, явно дожидаясь, пока тот начнёт суетиться. Искал уязвимость, как и всегда. И оттого совершенно невольно проигнорировал нахождение Маттейса в компании де Йонга. Тот, опустившись на землю только сейчас и всячески игнорируя существование Роналду, обратился к преподавателю: — Извините, профессор Рамос. Мы не знали, что поле будет занято. — Ничего, — отвлёкшись от игры в гляделки на выживание, ответил Серхио. — Предстоящий матч нигде не запротоколирован, — вовремя не подумав о смысле сказанных слов, добавил он. Но кто же знал, что простая неосторожность обернётся серьёзной ошибкой. — О, так сейчас будет матч? Я хочу посмотреть. Серхио мог бы ожидать интереса от толпы студентов Хогвартса, но не от него. Даже эта вальяжность в голосе, с которой Криштиану обозначал желание остаться, не предвещала ничего хорошего. Разумеется, ждать от него каких-либо действий не стоило, но одной лишь этой фигуры на трибуне хватило бы для того, чтобы нагнать в атмосферу едкого дыма. Дышать тут будет невозможно, и уж тем более невыносимым станет проведение матча. — Свалил отсюда быстро, — почти прорычал Рамос, чем, кажется, только раззадорил своего оппонента. — Я так не думаю, — теперь в наигранно учтивом тоне появились стальные нотки. — Чего ты боишься, Торнадо? Я просто хочу посмотреть. Чего ты боишься? Серхио поморщился от обращения к себе, но больше ничем своего неудовольствия не выдал. Не перед ним. Не на глазах у школьников, которых эта перепалка сквозь зубы явно смутила. В словах Роналду был вызов, не принять который Рамос просто не мог себе позволить. — Хре… Оставайся, — вовремя осекшись, Серхио постарался ответить совершенно безэмоционально. Любой намёк на реакцию сейчас был бы соразмерен поражению. — Команды подойдут в течение десяти минут. Решив поставить точку в этом разговоре, Рамос покинул боевое — во всех смыслах этого слова — поле и отправился встречать своих студентов. Напоследок он увидел, как Криштиану, наклонившись к своему чемпиону, что-то тихо сказал ему на ухо и натянуто улыбнулся. В каждой из двух раздевалок, где преподаватель оказался попеременно, была произнесена вдохновляющая речь. Навряд ли заряженных на бой студентов исконно противоборствующих факультетов имело смысл просить играть без поддавков, «как на смотре в первый клуб лиги» — они и сами неплохо справились бы с этой задачей. Фаворита у Рамоса не было уже давно. Он был выпускником Слизерина, но не гордился и не стыдился своего студенческого прошлого. Это просто было, и теперь вся межфакультетская вражда казалась какой-то слишком уж детской. Может, он просто вырос? Хотя бы из этого. Сейчас его ждал иной поединок, исход которого мог быть явно более разрушительным, чем последствия потасовки любого уровня сложности на поле. Неизвестно, какую цель преследовал Роналду, когда изъявил желание посмотреть матч, но взгляд, которым он одарил Серхио, не предвещал ничего хорошего. Это была какая-то персональная проверка, но какая именно — для далёкого от мыслительных баталий Рамоса оставалось загадкой. Пустые волнения отпустили лишь в тот момент, когда Рамос оказался в воздухе. Теперь он не помнил ни о потянутой мышце бедра, ни о следящем за ним с трибуны Криштиану. Всё внимание занимала игра, участие в которой принимать приходилось заметно чаще, чем следовало бы судье. Команды наверняка повздорили перед выходом на поле и потому играли на результат. Под результатом подразумевалось, конечно, не только спортивное превосходство, но и нанесение урона игрокам противников. Иногда в борьбе можно было рассмотреть интересные ходы, и Серхио даже записывал некоторые из них в свою копилку лучших преподавательских результатов, но в остальном… Борьбу он допускал, пресекая лишь очевидно противоправные действия с обеих сторон. Студенты же, осознав настрой судьи и допущение им жёсткости в определённом виде, пользовались своими преимуществами по максимуму. Серхио был вовлечен в процесс, следил за ходом игры и статистикой правонарушений, но свистел и останавливал игру лишь после действительно рискованных и жёстких стыков. В этом принятии грубости не было реального смысла — игра не подразумевала зачёт результата, — но своим судейством Рамос как будто пытался доказать что-то тёмному пятну на трибуне. Что-то, неизвестное даже ему самому. Матч окончился со счётом двести тридцать — сто шестьдесят в пользу сборной Слизерина, чей ловец и поставил точку под их отнюдь не товарищеской победой. Серхио, убеждённый в своей непредвзятости, всё же не мог не почувствовать гордость за зелёных, но... — Так летают в Хогвартсе лучшие? Магических талантов здесь не наблюдалось и раньше, но у ваших спортсменов когда-то был минимальный шанс на успех. Взять даже тебя, Торнадо. Ты ведь был успешен, верно? О, и какая карьера тебя ждала… Жаль, очень жаль, — Криштиану смаковал свою издёвку, подойдя к Серхио на непочтительно близкое расстояние со спины. — А эти полётные потуги убивают всякую надежду на наличие у молодого поколения приличных дарований. Серхио подчёркнуто медленно, стараясь не делать резких движений, обернулся. — Если мне не изменяет память, ты вообще метлы боишься. До ужаса, до дрожи в коленках. А, Роналду? — парировал он. Едкий выпад Роналду без труда проигнорировал. Он выдержал взгляд карих глаз бесстрастно, а затем, видимо, обнаружив в себе какую-то гадкую мысль, заулыбался. И в этой улыбке было всё то, что Рамос помнил. Так молодой и беспринципный Пожиратель смерти улыбался, видя боль своих жертв. — А знаешь, отсужено было неплохо. Может, преподавательского таланта тебе и не досталось, но в остальном… Грубость в игре повышает градус азарта. Люблю этот накал эмоций и желание победить ценой боли другого. Всё-таки помнишь, как мы развлекались раньше? — Криштиану медленно и хищно облизнул губы. Студенты обеих команд наблюдали за разборкой взрослых с неподдельным интересом. Если гриффиндорцев ядовитая сладость речей Роналду явно приводила в ужас, и они единодушно поддерживали Рамоса, то для слизеринцев ситуация была не столь однозначна. Откуда-то из глубины детской толпы послышался шелестящий шёпот: «Роналду его сейчас уделает», и за ней последовали массовые волнения в зелёных рядах. Никто из собравшихся уходить не спешил — напротив, недавние соперники дожидались разрешения конфликта, и лишь это останавливало Рамоса от решительных действий. Сжав палочку в кармане мантии, он пытался затормозить распространение огня внутри себя — он терпел, шипел сквозь зубы бесконечно долгое мгновение ради детей. А впрочем… Плевать. Серхио дёрнул рукой в кармане. Криштиану крепче сжал посох, готовясь отражать удар. Но в тот момент, когда Рамос собирался вскинуть палочку перед чужим лицом, на плечо тяжёлым грузом опустилась чья-то ладонь. Серхио нервным движением скинул её и обернулся, намереваясь пообещать кому-то засунуть культяпку в жопу, но… За его спиной стоял Икер Касильяс, поделиться с которым столь грязной неэротической фантазией уж точно не представлялось возможным. — Чехо, — одним лишь мягким взглядом он заставил разжать ладонь на древке палочки. — Директор Роналду, добрый день, — голос был подчёркнуто учтив, хотя, очевидно, что особой любви министерский сотрудник к бывшему Пожирателю смерти не испытывал. Не говоря больше ни слова, Икер осторожно, почти интимно подтолкнул Серхио за талию в сторону выхода с поля, а сам пошёл следом. Казалось, что ладонь его почти не касалась поясницы, но любая попытка неподчинения была бы, очевидно, пресечена достаточно жёстко. По пути оба молчали, хотя тем для разговора и было предостаточно.***
Дни тянулись бесконечно, но Серхио знал, что когда-то — вероятно, скоро — должен состояться суд. Если бы дементоры умели говорить, наверное, в целях дополнительного устрашения они сами вели бы обратный отсчёт и делились новостями с узниками каждый день, но за неимением такого проклятия приходилось лишь догадываться. Никто, разумеется, ни разу за всё время заключения Рамоса не посетил, если не считать фантомного Криштиану. Он-то был здесь постоянно и даже сейчас продолжал смеяться. Когда дверь с противным скрипом открылась, Серхио затравленно вскинул голову в ожидании чего-то… просто чего-то. Он и сам уже не знал, чего ждать от любого события. Очевидно было лишь то, что каждый из этих вариантов будет очень неприятным. Но в дверном проёме стоял Икер Касильяс. Абсолютный в своей безупречности, в чистой — до тошноты — дорожной мантии, под которой виднелся дорогой костюм. Он был ровно таким, каким Рамос его помнил, а потому идеально подходил на роль подозрительно приятной галлюцинации. — Чехо, эй, — он присел рядом, когда Серхио, не гордо устроившийся на полу, отвернулся. Видеть кого-то и что-то, что напоминало о хороших моментах из прошлого, не хотелось совершенно. — Посмотри на меня. Я принёс кое-что вкусное. Почти над ухом раздался хруст, а потом губ коснулась сладость шоколада. Икер знал, разумеется, о том, как Рамос любил шоколадных лягушек — в конце концов столько раз видел, как после очередной победы довольный спортсмен поглощал сладости пачками. Отвыкший от приятных ощущений заключённый застонал, когда, приоткрыв рот, всё-таки начал жевать предложенный подарок. И только сейчас, почувствовав телом, он поверил. — Что ты здесь делаешь? — от бесконечно долгого молчания голос хрипел. — За тобой пришёл. Осталось совсем чуть-чуть, я улаживаю последние вопросы по твоему помилованию. Нужны будут только показания против Криштиану. Пройдёшь… ну, в общем, как все, кто служил Ему под Империусом. Неважно, не думай об этом пока, — Икер говорил сбивчиво и спешно, что было ему совершенно не свойственно. А рука, которой он накрыл плечо старого друга, мелко подрагивала, словно её сводило судорогой. — Здесь холодно. Не сиди на полу. Серхио думал явно не о том, о чём следовало бы. До него даже не доходил смысл сказанных слов. — Чехо, послушай меня, пожалуйста. Осталось три дня, и я вытащу тебя отсюда, но сейчас послушай внимательно. Ты должен помочь и сделать всё правильно, — пальцы на плече сжались сильнее, и Рамос, наконец, обернулся, взглядом потускневших глаз встретившись с чужим взволнованным. — На суде не будет никого лишнего. Ни свидетелей, ни радикально настроенных обвинителей. Председателем будет мой старый знакомый. Когда тебя вызовут для дачи показаний, расскажи о Роналду. О том, как он пытал тебя Круциатусом и заставлял делать то, что ты делал. Это преступление по принуждению, и при определённых обстоятельствах в таких случаях допускается помилование с последующим медицинским освидетельствованием. — О, я много что могу про него рассказать, — по губам расплылась почти безумная улыбка. — Рамос, послушай! — чужой голос всё больше выдавал нетерпение. — Ты понял, что должен сделать? Серхио кивнул. Он всё понял, конечно, но не осознал, что его и правда могут отсюда выпустить. — Продержись ещё немного. И вот… — скинув с плеч ту самую идеальную мантию, Икер накрыл ей плечи успевшего забыть о холоде Рамоса. — Я скоро вернусь за тобой, и всё это закончится. Веришь? Серхио привык ему верить и потому кивнул ещё раз чисто машинально. А Икер коротко обнял его за плечи и, подняв на себе, усадил на скрипучую кровать. Затем отошёл к двери. — Икер, а Жери? — всё-таки решился на вопрос Рамос. — Его отец требовал пересмотров, пока имел полномочия. Пике вызывали на допросы. Он наговорил себе на три срока вперёд. Здесь нет никаких шансов, — в голосе Касильяса не было ни тени сожаления. — Не думай об этом сейчас. Всё скоро закончится, я тебе обещаю. На прощание Серхио смог лишь кивнуть в третий раз. Боль вернётся многим позднее, когда разум придёт в относительный порядок и страшно станет уже за оставшегося в холоде Азкабана Пике.***
Серхио даже не пытался обернуться. Он спокойно — почти — шёл перед Икером, иногда сбавляя шаг, чтобы поясницей упереться в сопровождающую его движения ладонь. Это казалось ему неким заигрыванием, на которое Касильяс должен был среагировать, но… нет. Ничего не происходило. И успокоения после случившейся перепалки не возникало тоже. Его увели оттуда, как нашкодившего щенка, а теперь ещё и игнорировали. Это как-то… В молодости Серхио, не стесняясь, театрально надул бы губы от обиды, но сейчас оставалось лишь мрачно идти в сторону замка. Вот только долго сохранять молчание оказалось выше моральных сил Серхио, поэтому в конце концов он разразился матерной тирадой в адрес Роналду. Икер не поддакивал, но и не искал контраргументов для обоснованных — возможно — оскорблений. Он позволил выговориться, лишь бы только Рамос не двинул назад и не выписал по морде директору школы гостей самым что ни на есть позорным маггловским способом. И в какой-то момент, видимо, придя к выводу, что смертоубийства не случится, даже опустил руку с чужой поясницы. Это должно было успокоить, но почему-то вышло наоборот. Серхио ссутулился, как будто под тяжестью невидимого груза, и все слова разом закончились. Они подошли к замку, а значит, без устали Рамос злился минут пятнадцать. — Как ты меня нашёл? — поравнявшись с Касильясом, Серхио потупил взгляд. Посмотреть в глаза он не решался по ряду причин, да и говорил совсем не о том, о чём следовало бы. — Увидел в окно, — немного помолчав, ответил Икер. — Обсуждал кое-что с профессором МакГонагалл. Оставалось лишь кивнуть. Икер тоже не заводил тяжёлую для них обоих тему, да и вёл себя совсем не как обычно. Не нужно быть прорицателем, чтобы понять очевидное: совсем не перепалка Рамоса с Роналду так сильно его злила. Касильяс не приехал ни разу с того момента, как они поссорились в постели. А Серхио ждал, и упорно давил в себе мысли о Жераре. Он знал, что предал память об их отношениях и знал, до сих пор любил Пике, но Икер… То, что между ними было, явно поздно называть дружбой, но ещё рано для такого громкого слова «любовь». Между ними было так много и ничего, и это расстояние увеличивала рвущаяся наружу жажда мести. Добравшись до собственной спальни, Рамос закрыл за ними дверь и оперся на неё спиной. Касильяс боком подпёр каменный подоконник и неотрывно смотрел на хозяина комнаты. Молча. Такое комфортное обычно, сейчас молчание душило. С Икером было спокойно в числе прочего и просто помолчать, а сейчас казалось, что даже воздух стал гуще. — Заварить тебе чай? — не выдержав, спросил Серхио. — Надо бы поговорить сначала. От этих слов стало совсем не по себе. Рамос определённо знал, что поговорить надо, и тем было многим больше, чем одна, но всё равно делал глупости. — Он первый начал. Он… — Ты нихрена не понял, Чехо. Вообще нихрена, — Касильяс ругался так редко, что эти слова невольно отрезвляли. — Но… — Ты хотя бы осознаёшь, что делаешь? Не берём в расчёт то, что победить его, как волшебника, ты не сможешь. Мы оба это прекрасно понимаем, — Икер начал явно издалека, словно поддерживал тему Серхио. А разговор-то их ждал совсем иной, и понимали это тоже, как и бессилие Рамоса перед Роналду, оба. — А что я делаю? Какими вообще последствия могут быть по-твоему? Работу потеряю? Херня. Я всё равно не об этом мечтал, так что какая разница? — Серхио чисто по-детски дул губы, вымещая обиду на единственного человека, готового слушать. Как же это низко, Торнадо, как низко. Насмешливая мысль в голове прозвучала знакомым до боли голосом Криштиану. — То есть, правда не понимаешь? — Икер начинал закипать. Он не кричал, но эта сталь в голосе… Она была страшнее. — С чем ты останешься, когда отомстишь ему? Ради чего это, Рамос? У тебя есть чёртов шанс… Серхио понимал. Он понимал, как больно бывает в таких случаях — прекрасно помнил свои чувства в тот момент, когда выбирали не его. Но как же? Он ведь выбрал Икера. Предал Жерара, оказался от эфемерного будущего с ним — хотя бы с памятью о нём — ради этого чёртового «шанса». Он же уже сделал свой шаг, что не так? — Ради него. Это последнее, что я могу сделать для него перед тем, как отпустить. Отомстить за сломанную жизнь, чтобы, когда он выйдет, всё… Касильяс тяжело вздохнул. Он бесконечно долго и неотрывно смотрел на Серхио, а тот, не имея хотя бы базовых навыков эмпатии, мог лишь ждать ответа. Ему нужно было понимание. Нужно было время, чтобы довести своё дело до конца и пойти дальше. Уже без Жерара, но с надеждой на то, что однажды он вернётся и сможет жить нормально. Сможет почувствовать свободу, зная, что отомщён. Когда Икер заговорил, эмоций в его голосе не было совсем. — Его поймали дементоры при попытке бегства больше месяца назад. Ты понимаешь, что это значит.***
В ночь после допроса их доставили в Азкабан и повели по длинным коридорам к свободным камерам. Жерар рвался из рук тащившего его аврора, чтобы добраться до Серхио. Казалось, он только сейчас понял всё достаточно чётко, и потому тянулся к единственному человеку, что оставался для него надеждой на что-то. Неважно, на что — главное, что надеждой. Возможно, даже последней. В глубине холодных синих глаз больше не было ни намёка на ярость — только страх. И взгляд был такой отчаянный, почти детский. Жерар был ответственностью Рамоса, его смыслом и целью. Он, не имея ни единого намёка на силу убеждения или лидерский талант, утянул за собой в неизвестность, а Серхио, не имея возможности коснуться — скорее всего уже напоследок — чувствовал вину за эту загубленную жизнь. Прощаться оставалось лишь взглядами, отпуская Пике вдаль по коридору. Прощаться и молча обещать ему найти выход. Что-то придумать если не для них, то хотя бы для него одного. Как оказалось, в тот момент они действительно прощались. Рамос и сейчас помнил, конечно, запах волос Жерара и вкус его губ, до каждой смешинки воспроизводил в голове его голос. Но вживую, а не воспоминанием, тогда видел его в последний раз. Он прекрасно осознавал, какой была реакция дементоров на попытку бегства и не мог поверить в то, что его больше нет.
