Доброе утро

      Джерард Уэй стучал канцелярской ручкой по спинке церковной скамьи и слушал, как звук отражается от стен. В зале было пусто. Компанию Джерарду составляли статуи святых, сложивших руки в молитвах. Уэй откровенно скучал. Он посмотрел в сторону исповедальных кабинок. Оттуда не доносилось ни звука, будто бы они были изолированы, хотя Фрэнки Айеро никогда не был особенно тихим.       Джерард поправил голос. Потом вслушался. Промычал пару нот, пропел гамму. Улыбнулся: понравилось, как звучит.       Уэй работал саунд-продюсером на лейбле. На том, в который Фрэнки отказывался приходить, хотя Джерард уверял, что никто об их связи на его работе не знает. Но Фрэнку было неудобно, неловко и не хотелось иметь никакого блата, хотя Уэй обещал, что даже не будет присутствовать, когда записи будут слушать. Врал вообще-то, но Фрэнки это знать необязательно.       Вот наконец-то появился из-за резной дверцы.       — Ну что, отпустили тебе грех по имени «Джерард Уэй»? — произнес Джерард и ухмыльнулся.       — Понимаешь, — Фрэнк присел рядом. — Даже если священник — человек хороший, проницательный и трезвомыслящий, он не может отступить от написанного в Библии.       — Сколько раз тебе надо прочесть молитву Святому Духу, стоя коленями на горохе? Ведь всем известно, что горох — это та самая вещь, которая вмиг меняет ориентацию. Главное, не упасть на него повторно, а то все вернется обратно.       Фрэнк посмотрел на Джерарда укоряющим взглядом, но потом рассмеялся. Однако вспомнив, что он в церкви, тут же взял себя в руки.       — Ты ведь во все это не веришь?       — Я, скорее, поверю в Зевса и компанию. По крайней мере, их деяния заметны в виде погодных явлений.       — Я слышал, как ты тут гамму пел.       — Есть одна певица, думаю о том, что ее можно записать в месте с подобной акустикой. Выйдет потрясно, как мне кажется. А еще история какая — записывали в старой католической церкви… Фотографии поместить во вкладыш. Красиво будет. Ладно, поехали домой.       Они направились к выходу из церкви. Джерард обнял Фрэнка за шею.       — Видишь, молния не поразила, — произнес Уэй.       И, значит, вот так Бог решил наказать их?       — Привет, малыш! — проговорил в трубку Джерард, выйдя из студии, лишь увидев смешную фотографию звонящего на экране.       — Здравствуйте. Скажите, кем вы приходитесь владельцу телефона?       Джерард, задыхаясь, вбежал в приемную больницы. Здесь было очень много людей, все толпились у ресепшена, пытаясь узнать информацию о своих родных, пострадавших в аварии.       Когда Уэй сажал своего Фрэнки на автобус, направляющийся в Джерси, он думал, что тот будет в безопасности. Усядется в мягкое кресло, наденет свои огромные валики-наушники и через сорок минут будет у мамы, которая его ждала ко Дню Благодарения. По заднице его шлепнул. Придурок. Надо было обнять, крепко-крепко, и не отпускать до тех пор, пока этот автобус не отойдет. Без него внутри.       Внезапный морозец вызвал гололед. Какая-то легковушка не справилась на летней резине и развернулась на пути мощного джипа, который, в свою очередь, уходя от столкновения, ужасно и опасно неумело, ударил в бок автобус, будучи на большой скорости. Тот вильнул и упал на обочину. И все бы ничего. Но обочина была опасной и крутой. Грубо говоря, дорога, лежала на холме. Прокрутившись раз, автобус рухнул в низину.       Наверное, слушая своих рокеров, Фрэнки даже не понял, что произошло.       Джерард толкал локтями всех столпившихся. Ему было глубоко плевать на их чувства, что у них в этой аварии тоже кто-то пострадал. Главное, узнать, что с его мальчиком.       — Айеро. Ай-е-ро. Посмотрите, пожалуйста!       — Я не нахожу в списке, — говорила уставшая девушка, которую атаковали со всех сторон. — Возможно, не установлена личность.       — Так я установлю, — беспомощно и глупо проговорил Джерард. — Пустите меня пройти.       — Это запрещено.       — Посмотрите еще раз!       — Сэр, прошу вас, подождите где-нибудь, ладно? Списки обновятся.       Джерард отошел от стойки и в прострации стал оглядываться по сторонам. Он не знал, что ему делать. Требовалось срочно узнать, где Фрэнки.       Уэй заметил, как к ресепшену направляется медсестра с какими-то бумагами. Он просто к ней подлетел.       — Девушка, я вас умоляю… Айеро. Фрэнк Айеро… Мне нужно знать…       Увидев нечастное лицо подошедшего, на которое — еще чуть-чуть — и польются из глаз слезы, девушка заглянула в свои документы. Вдруг лицо ее изменилось на сочувственное. И Джераду тотчас захотелось, чтобы она не открывала рот.       — О, сэр… мне так жаль…       Уэй повернулся и выбежал из здания. Так не должно быть, так не бывает. Чтобы раз и… все? Нет-нет. Он ничего не слышал. Давайте считать, что они просто… поссорились. Да.       Джерард не хочет, не будет разбираться с его родственниками, сообщать им. Пусть это делают эти бездушные люди из больницы и полиции. Родители Фрэнка не знали о нем, этот выпускник католической школы стеснялся рассказать маме, что в Нью-Йорке живет вовсе не на съемной квартире, а у своего парня. Потому что боялся реакции воцерковленной матери.       Джерард не хочет знать, верить, видеть. Он не поедет на похороны, он не сможет смотреть на… на… его лицо в последний раз. Видеть, как его опускают в землю, чтоб потом представлять, как он лежит там… как… Джерард ударил себя ладонями по голове, чтобы она перестала об этом думать.       Он запрыгнул в машину. Уехать подальше. Из этого города, из этой жизни, в которой больше нет Фрэнка.       Он познакомился с ним в начале года на автобусной остановке где-то на задворках Джерси возле бара с не очень хорошей репутацией. У Джерарда сломалась машина неподалеку от этого места, ее увез эвакуатор, а владелец отправился на остановку.       На лавке сидел парнишка, лет двадцати, наверное, а, может, меньше, не разобрать. У него на коленях лежал чехол от гитары, на который он опустил свой подбородок. Вид у него был такой, будто бы он сейчас заплачет.       — Эй, ты в порядке? — спросил Уэй. Парень оглянулся на него и посмотрел большими ореховыми глазами.       — В порядке, — ответил он и снова отвернулся. Джерард даже был удивлен, от обитателей этого района он ожидал что-то вроде «Тебе чего надо?», и это еще самое приличное. Но и мальчишка не выглядел маргинально: на нем была тканевая куртка с капюшоном, отороченным искусственным мехом, аккуратно, будто бы перед зеркалом, надетая шерстяная шапочка, из-под которой торчала косая челка, джинсы, даже не порванные на коленках.       А потом он всхлипнул.       — Тебе точно не нужна помощь? — предпринял еще одну попытку Джерард.       Парень отрицательно покачал головой, а потом сказал:       — Им не понравилось.       — Что не понравилось?       — Мои песни.       — А кому ты играл?       Парень кивнул головой в сторону бара, вывеска которого мигала. Не от того, что так было положено, а потому что неоновые лампы надо бы заменить. И Джерард засмеялся.       — Ну ты нашел, где выступать. В баре, куда ходят три бомжа с округи. Естественно, им не понравилось, если ты пел не про шлюх и выпивку.       — Можно подумать, меня в Карнеги-Холл зовут, — обиженно проговорил парень. — Где смог договориться, там и выступил.       Уэю было смешно, но в то же время как-то жалко этого паренька. Он подумал.       — Сыграй мне.       — Чего?       — Я саунд-продюсер.       — Какой продюсер? Ты выглядишь как старшеклассник!       — Мне двадцать четыре. И вот, — Джерард вытащил свою визитку и протянул парню. Тот посмотрел и снова удивился:       — Да как ты попал на этот лейбл? В двадцать четыре?       — Продемонстрировал свою работу. Музыку я слышу. На лейбл, конечно, тебя не предложу пока, но и не я такое решаю. Но в одно место, где можно подхватить полезные знакомства, порекомендую. Правда, пока за бесплатно. Там все такие.       — И что я за это буду должен? Ничего такого… эээ… я делать не буду.       — Пока просто сыграй мне. И спой.       Парень расстегнул молнию на мягком чехле и вытащил свою акустическую гитару, корпус которой пестрел различными стикерами.       Джерард, заводя мотор своей машины и уводя ее с больничной стоянки, вспоминал, тогда ли Фрэнк уже начал ему нравиться. Когда он, в темноте, под качающимся от ветра фонарем, на пустой и не самой чистой автобусной остановке играл и пел для него.       Уже после первого припева, Джерард набрал Кристу — хозяйку одного элитного заведения, попасть в которое на открытый микрофон являлось очень большой удачей. Потому что посетителями данного заведения являлись часто не обычные товарищи, а музыканты и представители лейблов. Это было даже каким-то знаком качества — выступив там, можно было в резюме писать. Да и открытым микрофоном являлось номинально — плохих артистов не брали, Криста не допускала, чтобы концерт был испорчен певцом без слуха. Она собирала записи до выступлений, доверяла только проверенных людям.       — Клянусь тебе, он классный, — Джерард подвинул телефон поближе к парню, чтобы Криста могла услышать. — Оставь для него местечко, в следующую субботу, скажем? Пожалуйста! Разве я когда-нибудь рекомендовал тебе какой-нибудь отстой? Что? Да, симпатичный.       Парень тут же перестал играть.       — Так, проехали, — сказал он. — Не знаю, куда ты там меня советуешь, где важна симпатичность, но я в таком участвовать явно не хочу.       — Криста, я перезвоню. Да, он придет, — Уэй сбросил звонок. — Слушай, это просто безобидный вопрос от женщины. Смотри, куда я тебя зову, — Джерард вытащил блокнот, записал в нем адрес и время, к которому должен прийти парень, и отдал ему листок. — «Торо» — легендарное место. Клянусь тебе, ты ничего не будешь должен ни деньгами, ни телом. Это открытый микрофон, ничего больше. Просто местечко такое, куда без знакомства почти не попасть. Ты можешь навести справки в Интернете, или даже позвонить туда. Приходи. Твоя музыка может понравиться кому-нибудь.       Фрэнк опоздал в «Торо». То ли сомневался, то ли потерялся. Но все-таки пришел. Спел он неплохо, вызвал аплодисменты не трех пьяниц, а полного зала интеллигентной публики. И не знал, куда себя деть после выступления. Скромно и тихонечко собрал свою гитару обратно в чехол прямо на сцене (он вступал последним), и, оглядев публику, направился к выходу. Но Джерард его перехватил и пригласил за свой столик. Однако вскоре заметил, что Фрэнк скучает, сидя с ним и с его друзьями. Ему было нечего сказать по поводу тех тем и людей, которых они обсуждали, он ничего не заказывал и напрочь отказывался, если Джерард предлагал угостить его. В итоге он сказал:       — Простите, я пойду.       И Уэю вдруг стало как-то неудобно перед ним. Поэтому он отправился следом. Словил Фрэнка на улице, пытающегося загрузить приложение такси, которое отказывалось это делать и светилось белым экраном.       — Считаешь, хорошо выступил? — спросил Джерард.       — Не знаю. Люди, вроде, аплодировали.       — Я считаю, что хорошо. Подвезти тебя?       — Нет, не нужно.       — Все еще боишься меня?       — Не доверяю.       — Молодец. Можно хотя бы с такси тебе помочь? — вытаскивая из кармана свой смартфон, спросил Джерард.       Он писал Фрэнку, звонил ему, интересуясь профессиональными делами и немножко личными (если застенчивый вопрос «А как дела вообще?» можно считать личным). Выступление в «Торо» ему не помогло — никто не заинтересовался. Но бывало, что про девчонок и мальчишек вспоминали позднее. Уэй советовал Фрэнку забыть про бары, и продолжать и далее выступать на подобных «микрофонах».       А потом случился Брекенридж. Этот лыжный курорт в Колорадо, в сутках езды от Нью-Йорка, с его маленькими домиками, горными склонами и фуникулерами.       Сам Джердард поехал в Брекенридж с приятелями. Они сняли коттедж, планируя потусить и покататься на лыжах. В один из вечеров его коллега Боб пришел с новостью, что в соседний домик заехали студенты.       — Думаешь, будут шуметь? — спросил Уэй.       — Думаю, что среди них есть студентки, — подмигнул ему Боб. — И симпатичные мальчишки для тебя.       — Я на отдыхе, — ответил Джерард. — В том числе и от романтических предложений.       Боб лишь многозначительно ухмыльнулся. И был прав.       Джерард даже не знал, что Фрэнк Айеро являлся студентом колледжа. И одним из тех самых студентов, волею судьбы которых закинуло в соседний домик.       Уэй просто застыл, столкнувшись с Фрэнком нос к носу однажды утром.       — Вот это да, — заключил тогда Айеро. — Жить рядом, а встретиться в Колорадо.       Джерард давил на педаль газа, чтобы мигающие на трассе огни не давали ему вспоминать тот заветный вечер, потому что это теперь так неважно, потому что он не хочет о нем вспоминать, но событие упорно лезло в голову.       Он заглянул ко Фрэнку в комнату в домике студентов в Брекенридже в один из вечеров. Парень оставался один, не поехал с ребятами в клуб танцевать. Сидел и читал Библию.       — Только не говори мне, что ты не поехал на танцульки, потому что Бог запрещает, — усаживаясь рядом с ним, произнес Уэй.       — Не скажу. Я просто не мог упустить шанс остаться здесь совсем один. А Библию в тумбочке нашел, — ответил Фрэнк.       — Если бы я нашел, то положил бы обратно.       — Я вырос в такой среде, где по воскресеньям водят не в торговый центр или на футбол, а в церковь.       — И как с этим сочетается пение бесовских текстов под гитару, а не Евангелия под арфу?       — Смеешься надо мной? — Фрэнк взглянул на Джерарда. Уэй посмотрел на него в ответ.       — Все-таки глаза у тебя нереальные, — проговорил Джерард.       — Твои тоже, — сказал Фрэнк и отвернулся к книге. Прочитал: — Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют?* Не наследуют, и не надо, — после этих слов он бросил Библию на тумбочку и поцеловал Джерарда.       Каким чутким, нежным, чувственным был его Фрэнки той ночью. И сколько еще таких ночей он подарил Джерарду месяцы после. А сколько еще их могло быть…       Шины заскользили по скользкому асфальту. Резко крутанув руль, Уэй увел машину на обочину и остановил. Он положил лоб на руль. В голове начали мигать события, наполненные присутствием его мальчика, его малыша, его красавчика, его Фрэнки.       Один. Вот он заходит в квартиру Уэя, в которую переехал не так давно, радостно сообщает, что его взяли на тот маленький лейбл, в который он сам обратился, и теперь у него даже будут какие-то вступления и записи. Как он радостно запрыгивает на Джерарда, обвивая его ногами. Уэй весело кружится, гордый за него, приговаривая, какой его малыш молодец, что он самый лучший. А Фрэнки обнимает его так крепко…       Два. Джерард смотрит на сцену клуба, где выступает Фрэнк Айеро. Его первый самостоятельный концерт, и на него пришли люди. Специально на него. Фрэнки радуется этому факту, но в то же время волнуется. А потом видит Джерарда и успокаивается. Уэй ему сказал: «Если будешь волноваться, представь, что в зале только я один».       Три. Мельтешение случайных дней, его улыбок, поцелуев. Будто бы набор кадров, которые кто-то вывел на стену через проектор. Фрэнк разливает кофе на рубашку Уэя перед важным совещанием. Фрэнк наигрывает на гитаре и записывает аккорды и слова в блокнот. Фрэнк ноет «Я бездарность». Фрэнк встречает его в аэропорту с табличкой «Джерард Уэй — мой любовник». Фрэнк сидит на берегу океана, ветер треплет волосы и борта расстегнутой рубашки. Фрэнк просыпается утром и улыбается ему. Произносит: «Доброе утро». И Джерард понимает, что хочет это слышать каждый день всю оставшуюся жизнь.       Четыре. Шепотом, на ушко, так ласково, мягко, и Джерард будто бы слышит это сейчас: «Я тебя люблю».       Пять. Он представляет ту самую церковь. Только в глубине стоит гроб. Он не хочет туда подходить даже мысленно, но летит туда вопреки своему желанию, это не остановить. Джерард пытается жмуриться, но все это происходит в его голове, поэтому не помогает.       Шесть. Дверца его машины резко открывается.       Девушка, с двумя хвостиками на голове, взволнованно заглянула в салон.       — С вами все в порядке? Я увидела, как вы затормозили, а потом не выходите, и решила…       Джерард поднял голову.       — О, Боже! Вы ранены? Я вызываю Скорую.       — Не надо, — остановил ее Джерард. Он коснулся лица. Оно горело и было мокрым. — Не надо. Я не ранен.       Если только душу всю изрезало воспоминаниями, и ее кровь — слезы — наконец-то нашла выход.