Пойдём, я тебя рассмешу

Если тебе повезло, и ты в молодости жил в Париже, то, где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что Париж — это праздник, который всегда с тобой.

Из письма Эрнеста Хемингуэя другу (1950г.)

      Он припарковал машину недалеко от Елисейских полей, и, взяв с переднего сидения пиджак, уже собирался выходить, как поймал свое отражение в зеркале заднего вида. Невольно улыбнувшись, он заправил локон за ухо и вышел на улицу. Это был парень лет двадцати трех, высокого роста и достаточно хорошо сложенный. Глаза цвета молочного шоколада слегка поблескивали в последних лучах солнца; в них отражались уже зажжённые фонари улиц Парижа. Он вновь заправил непослушный локон темных и слегка вьющихся волос за ухо. Кожа его имела чуть розовый подтон и была бледна до такой степени, что вены на руках были уж слишком сильно видны. Черты лица резки и выразительны, а алые губы сильно контрастировали с цветом кожи. Но в особенности хороша улыбка, дивная, теплая улыбка. Он был до неприличия хорош собой.       Выйдя из машины, парень направился к ресторану «Дебюсси», что стоял прямо на улице Елисейских полей, чуть поодаль от Триумфальной арки. По вечерам, когда только-только наступали сумерки, и Париж оказывался в сине-серебристой пелене света, этот величественный памятник был поистине особенным. Арка отливала латунной желтизной, а весь мир вокруг нее казался блеклым и ничтожным.       Оказавшись на улице, он тотчас же понял, что не зря взял пиджак. Вечерами в Париже становилось прохладно, особенно в сентябре. Накинув его на плечи, он подошел к дверям здания и вскинул голову — «Дебюсси» находился на четвертом этаже. Даже с улицы можно было понять, что это далеко не дешевый ресторан, наверняка туда и попасть можно было только заказав столик несколькими днями, а может и неделями ранее.       «Сколько же Бернард отвалил за ужин в таком месте? — пронеслось у него в голове». Поднявшись на лифте на четвертый этаж, он подошел к улыбающейся девушке итальянской наружности с густыми белокурыми волосами.       — Добро пожаловать в «Дебюсси», — произнесла она с особой учтивостью. — Вы, наверное, Дазай Осаму?       — Верно. У меня встреча с мсье Бернардом.       — Он подойдет с минуты на минуту. Прошу, пройдемте за мной, —сказала она и провела Дазая в вглубь ресторана.       Это было достаточно большое помещение, хотя здесь и находилось в общей сложности около двадцати столов. Но что завораживало больше всего был интерьер. «Дебюсси» походил на ресторан века так восемнадцатого-девятнадцатого, который возможно посещал еще сам Наполеон. Облицовка стен была выполнена из дерева бежевого оттенка с углублениями для настенных светильников и мудрёными узорами, располагавшимися ближе к потолку. На потолке же, в свою очередь, находились витиеватые гравировки, с виду имеющие формы повторяющихся ромбов. А хрустальные люстры, которых на весь зал приходилось шесть штук, светились словно маленькие горящие шары. Последние лучи заходящего солнца, наполняющие зал теплым желто-оранжевым светом; уже зажжённые настенные светильники, на первый взгляд походившие на свечи; арочные окна, через которые открывался вид неземной красоты; тяжелые портьеры темно-красного оттенка, придававшие ресторану некой недоступности и загадочности. Всё это создавало атмосферу того, что ты попал в другую эпоху. В эпоху рыцарей, императоров, вина из старинных погребов и огромных баллов, на которых присутствовала вся аристократия Парижа. Вино здесь кстати тоже было. Барный шкаф, что находился прямо напротив окон, протянулся почти на всю стену. Тут были и вина из всех уголков Франции, и портвейн из Португалии, и самые лучшие шотландские виски. Дазай подошел к столу, что был забронирован Бернардом. Людей в ресторане было много, впрочем, как обычно. Сюда всегда стремились попасть как сами парижане, так и туристы, посещавшие столицу. Осаму только сейчас заметил, что здесь стоял рояль, стало быть, и живой музыкой публика обеспечена.       Пока он разглядывал и оценивал обстановку, подошел и сам Бернард. Это был мужчина лет сорока пяти, крупного телосложения и не особо приятной наружности. Смотрел он на всех как будто свысока, а взгляд выражал откровенное нахальство.       — Осаму! Рад тебя видеть, — начал свое приветствие он, попутно садясь на стул напротив Дазая. Парню явно не понравилась фамильярность, с которой к нему обратились. Это была все-таки деловая встреча. — Как идут дела в компании? Ты ведь только недавно в Париже? Уже успел посмотреть все достопримечательности? Если нет, я вполне могу организовать тебе тур.       Бернард говорил без остановок, не давая Дазаю вставить и слова.       — Не стоит, я ведь уже жил в Париже в свои школьные годы вместе с матерью. Этот город я знаю отлично, — тактично ответил он, хотя и игнорируя первый вопрос. — Но я бы не хотел терять время, давайте сразу перейдем к теме разговора, по причине которой мы встретились.       В это время им подали ужин, который заранее заказал сам Бернард. Это были два блюда с одинаковым содержимым — утиный конфи. Сразу же после этого принесли два бокала красного вина средней насыщенности. Но Дазай отказался от вина, сославшись на то, что ему сегодня еще за руль садиться.       — Хотите приступить сразу к формальной части? — усмехнулся Бернард, обращаясь к своему собеседнику уже на «вы». Осаму кивнул. — Вы начали принимать активное участие в бизнесе своего отца не так давно (около года, если я не ошибаюсь), а уже делаете большие успехи. Это весьма похвально, — мужчина начал свой разговор уж слишком издалека, но сразу же осекся и решил перейти к делу. — В таком случае, вы ведь знаете причину нашей встречи — я бы хотел обсудить проект, о котором говорил накануне.       — Ему не бывать, — отрезал он. Бернард удивленно вскинул бровь, наверняка не ожидая такого ответа. — Я изучил те условия, которые вы предлагаете. Этот проект станет гибелью для компании моей семьи, а вот ваша как раз-таки извлечет уйму преимуществ.       Бернард был в некотором замешательстве. Предлагаемый им проект действительно был бы невыгодным для его оппонента, но мужчина понадеялся на неопытность Дазая и крайне удивился тому, как легко этот, казалось бы, еще совсем молодой человек раскусил всю его хитрую уловку. Тем не менее, выкручиваться нужно было.       — Послушай, какая компания не несет убытки. Это вполне естественный процесс. За убытками всегда будет следовать прибыль. К тому же, сделка, которую я предлагаю, не будет настолько чревата плохими последствиями, как ты себе это представляешь, — мужчина пытался склонить Дазая в свою сторону, но это было бесполезно.       — Не держите меня за человека, абсолютно не мыслящего в таких делах, — сказал Осаму и наконец-то притронулся к ужину, то же сделал и Бернард.       — Однако если посмотреть на это с другой стороны…       Вдруг, как будто из ниоткуда заиграл рояль. Осаму и не заметил, что в зале появился пианист. Это была соната Бетховена — Дазай понял это практически сразу. Он слышал ее много раз, когда посещал вместе с семьей концерты классической музыки или во время поездки с университетом в Токио. Но то, как она была исполнена сейчас, кардинально отличалось от того, что он слышал ранее. Играли что-то лёгкое, хохочущее, ироничное, издевательски-посмеивающееся, но одновременно печальное до тупой боли в сердце, и для осознания этого не обязательно быть профессиональным музыкантом. Наверное, в этом и заключается истинная цель всей музыки. Два пианиста, имеющие абсолютно одинаковые технические данные игры на инструменте, и исполняющие одно и тоже, могут иметь совершенно разное звучание. Именно игра, наполненная эмоциями и переживаниями, заставляет сердце слушатель трепетать. Именно такое исполнение всегда откладывается в памяти и позже вспоминается с особой теплотой. Да, бесспорно, каждая сыгранная нота важна, но есть кое-что намного важнее чем это — душа. Это и есть та самая живость в музыке, что задает ритм и темп игры, душа чувствует, когда нужно сделать паузу, а когда немного ускориться. Музыканту попросту необходимо сделать произведение частью себя. В ресторане «Дебюсси» играли что-то неописуемо восхитительное и красивое. Слушая такую игру, можно было с уверенностью заявить, что музыка — это искусство. Теперь же, в сумраке Дазай тщетно пытался разглядеть того, кто играл. Их столик находился далеко от того места, где располагался рояль. Единственное, что он смог рассмотреть была рыжая макушка, и, похоже, играющий был мужчиной. Стоит отметить, что пока он был увлечен виртуозной игрой, Бернард все еще говорил о проекте и сделке, которую он предлагает, но, заметив, что парень уже давно его не слушает, то решил сменить тему разговора.       — Я смотрю, вы любите музыку? — спросил он. Осаму даже слегка подпрыгнул на месте от неожиданности вопроса.       — Люблю, — ответил Дазай, все еще будучи под небольшим впечатлением.       — Недаром говорят, что во Франции одни из лучших музыкантов мира. Прожив здесь несколько лет, я с уверенностью могу сказать, что это так. Кстати, пианисту, который сейчас исполняет сонату Бетховена, всего двадцать три года (ваш ровесник), а он уже известен во многих культурных кругах не только Парижа, но и других городов Франции. Порою он играет в самых больших залах Парижа, вызывая огромный восторг у публики. Очень интересная личность! Я слышал, что его игра заставляет публику, откровенно говоря, плакать, — последнее предложение Бернард проговорил шепотом и с некоторым заговорщическим тоном.       — Вот оно как. А, как его зовут?       — Кажется, Тачихара, — ответил мужчина, с сомнением в голосе. — Нет, не то. Точно! Накахара! — вспомнил Бернард, слегка повышая голос. Могло показаться, что он очень ценит музыку или, по крайней мере, имеет к ней хоть какое-то отношение, но это было совершенно не так.       Бернард отошел на несколько минут в холл, сказав, что у него срочный звонок. Вернувшись, он продолжил говорить о чем-то, вот только о чем, Осаму не помнил. Он его практически не слушал, все мысли витали вокруг «очень интересной личности» и первоклассной игры на рояле. Он очень любил классическую музыку, а его фаворитами всегда были скрипка и фортепиано. Правда и в том, что сам Дазай не владел никаким музыкальным инструментом. Да, он знал пару-тройку мелодий на пианино, но они были достаточно примитивны. Как-то не срослось у него в детстве, чтобы научиться играть хоть на чем-нибудь. Однако вместе со своей матерью, которая тоже питала огромную страсть к музыке, он посетил ни один десяток концертов, проводимых как в городе, где он жил — в Торонто, так и за границей, во время поездок с семьей или с университетом. Возможно, именно мать привила еще совсем маленькому мальчику любовь к такому направлению в музыке. Имея за свои двадцать два года достаточно большой опыт понимания того, как должна звучать профессиональная игра, Дазай сразу понял, что ни один пианист, игру которых он слышал лично, не сможет сравниться с Накахарой.       — С Густавом, тот, что хозяин этого ресторана, я знаком уже, наверное, десять лет. Старые друзья, так сказать. Ох, сколько ж разных историй нас связывает, — Бернард все говорил и говорил. Осаму уже даже перестал задумываться о том, чего же он, собственно, пытался добиться. Соглашения на сделку? Видимо, да. Вот только делал он это совершенно странным образом.       Спустя некоторое время, рояль затих, а пианист, видимо вышел из зала. Бернард с Дазаем, уже обсудив, казалось, все, что только можно было и даже больше, чем предполагалось, тоже собирались выходить. Выйдя из главного зала, они спустились на первый этаж, и пройдя в главный холл, который не особо хорошо освещался и поэтому в нем всегда стоял сумрак, увидели вдалеке две фигуры. Подойдя ближе, Бернард узнал, что один из них был тот самый Густав, о котором он недавно говорил.       — Густав! Сколько лет, сколько зим! Я и не думал лично тебя встретить здесь, — мужчина подошел к своему другу с распростертыми руками, как будто желая обнять. По тому как они улыбались друг другу, можно было сказать, что эти двое действительно являлись друг другу близкими друзьями. Густав был очень простым и искренним до невозможности человеком, но в этом и была прелесть его натуры. Этот мужчина примерно одного возраста с Бернардом создавал впечатление доброго и простодушного старика, коих, к сожалению, в Париже осталось не так много.       — Друг мой! А я не прогадал, решив сегодня заглянуть сюда, — проговорил Густав слегка сиплым голосом.       — Ах, да! — воскликнул Бернард, вспомнив, что он был не один. — Позволь представить — Осаму Дазай. Мой деловой партнер, так сказать. Молодой человек уже вовлеченный в большие дела, хе-хе-хе.       «Это он надо мной решил так поиздеваться? — подумал Дазай скорее с усмешкой, чем с негодованием».       Обратившись к Густаву с парой точных комплиментов, относившихся не только к самому ресторану, но и к Парижу в целом, Дазай показал себя весьма в лестном свете. Что-что, а правильно вести себя в обществе он умел. Да и Густаву очень понравился этот «обаятельный мальчишка». Во избежание возникновения неловкостей, Густав поспешил представить и своего спутника — Накахару Чую. Да, это был тот самый музыкант, игравший в зале буквально несколько минут назад. Он был небольшого роста, сложен изящно, даже несколько худощаво и казался несравненно моложе своих лет. Только глаза с ярко-голубым отливом и выдавали истинный возраст Накахары, если не сказать большего — они делали его намного старше. Рыжие волосы, доходившие до лопаток и собранные в низкий хвост, наверное, были первыми на что обращал внимание всякий прохожий. Вся его фигура выражала какое-то безразличие не только по отношению к беседе, но и ко всему остальному миру. Курносый нос, на котором виднелись едва заметные веснушки, и мягкие черты лица, придававшие ему невинный вид, сильно противоречили с его холодным, оценивающим взглядом. Именно взгляд поражал больше всего: он был загадочным, немым и даже слишком пристальным, а вместе с тем в нем сверкала некая недоверчивость и отчужденность. «Да, глаза то у него красивые, вот только усталые какие-то. А может все творческие люди в Париже такие?». К Осаму и Бернарду Чуя обратился лишь с парой сухих и неискренних фраз наподобие «рад знакомству» и «буду рад нашим дальнейшим встречам». Он абсолютно не желал находиться ни среди этих людей, ни в этом помещении в целом. Не прошло и двух минут как он, сославшись на головную боль, попросил прощения и, попрощавшись, направился к выходу из здания. Дазаю явно не хотелось вот так расставаться с новым знакомым, и, поэтому он намекнул Бернарду на то, что пора бы и им уходить. Возле парадного входа Бернард обратился к Осаму с последними словами:       — Вы же понимаете, что в конце концов скажете «да», так что лучше уж соглашайтесь сразу.       — Я бы не был так уверен, — ответил он с улыбкой. — Что ж, прощайте.       Подходя к своему черному авто, за рулем которого сидел мужчина мускулистого телосложения, Бернард на вопрос «Как все прошло?» ехидно ответил «Еще не вечер. И на нашей улице будет праздник». Сев в машину, он уехал в свои апартаменты, что находились в третьем округе Парижа.       Дазай нагнал Чую недалеко от небольшой булочной. Накахара стоял, опершись одной рукой об выступ на стене здания, а другой хватаясь то ли за легкие, то ли за горло. Он явно плохо себя чувствовал. «Не мог же один выпитый бокал вина сказаться так на моем состоянии, — подумал он».       — С вами все в порядке? — спросил, только что подошедший Осаму.       «Этого мне еще не хватало. И чего он пристал ко мне? — Чуя уже проклинал то, что он здесь стоит вот в таком положении».       — Да. Не стоит беспокоиться, — Накахара поспешил уйти, но внезапно закружившаяся голова не дала ему этого сделать.       — А чего тогда на ногах еле держитесь? — усмехнулся Осаму. Нет, он не сделал этого со зла, это была всего лишь шутка, которую он посчитал вполне безобидной. Накахара одарил его ненавистным взглядом — желания терпеть такой язвительности абсолютно не было.       — Ох, извините, мне бы стоило быть осторожней с выражениями, — осекся Дазай. — Тем не менее, я вполне серьезен. Вам же плохо, вон как сильно побледнели. Давайте я вас подвезу до дома.       — Я ведь уже сказал, что со мной все в порядке.       — И что? Предлагаете мне вот так вас здесь оставить?       — Да. Как будто я сам не смогу дойти.       — А если вам станет хуже? Это же будет на моей совести.       — Ладно, так уж и быть, — ответил спустя некоторое время раздумий Чуя. Сложно было назвать истинную причину почему он все-таки согласился. Отчасти это было вполне рациональное решение — он правда чувствовал себя отвратительно. Единственное, на что он мог подумать, было вино, предложенное Густавом. Накахара плохо переносил алкоголь, хотя это и не мешало ему иногда, в особо сложные моменты жизни, выпивать в одиночестве. Но, с другой стороны, было что-то такое от чего Чуя страдал уже очень давно, какие-то скверные мысли, давно засели в голове. Хоть он и презирал, и ненавидел эти мысли, избавиться от них, увы, никак не получалось. На мгновение ему представилось, что может с этим человеком он сможет отвлечься хоть на какое-то время.       — Вот и отлично. Моя машина за углом. Где вы живете?       — Квартал Маре. Недалеко от набережной Сены. Я покажу.       Сев в машину, они тронулись с места. Чуя примостился у окна сзади и задумчиво глядел на пробегающие мимо огни фонарей и людей, спешащих куда-то. Париж был невероятно красив поздними вечерами. Ни один роман и ни одна фотография не передает всего великолепия столицы Франции. Даже воздух в Париже другой. Неведомо почему, этот город дарил огромное чувство умиротворения и спокойствия. Он всегда отпечатывается в памяти любого, кто бывал здесь, будь то турист, заглянувший сюда лишь на пару дней, или человек никогда и не выезжавший из Парижа. Однако же Накахара смотрел на пробегающие улицы с такой тоской, что невольно даже сердце сжималось.       — Мне сказали, что вы очень талантливы и часто играете в крупных концертных залах Парижа, — Осаму решил прервать неловкое молчание, длившееся около минуты.       — Кто бы это не сказал, он мне очень льстит. Я принимал участие в больших концертах всего лишь два раза, и то, по воле случая.       — Вот оно как. В любом случае я считаю, что это было бы вполне заслужено. Играете вы поистине восхитительно. Учитывая, сколько раз я слышал исполнение сонаты Бетховена, ваше явно выделяется.       «Он ведь явно иностранец, хотя по-французски говорит очень даже сносно, да и явного акцента нет. Черт, а как же его звали то. Я и не запомнил, когда Густав его представлял. А спросить сейчас будет неловко, — подумал Чуя пока Дазай увлеченно о чем-то рассказывал». Могло показаться, что Дазай чересчур докучал или вел себя несуразно. Однако такое поведение было ему вполне свойственно. Он относился к типу людей, которые всегда веселы и открыты, с сердцем добрым и способным на многие благородные поступки. Дазай вырос в обеспеченной семье и был с детства окружен вниманием. Имея множество друзей, само собой из точно таких же семей, как и он сам, ему всегда удавалось быть душой компании, а его друзья души в нем не чаяли. При всем этом, с миловидным лицом и прекрасным обаянием он всегда был популярен среди противоположного пола как в школе, так и в университете.       — А знаете, мы ведь с вами одного возраста, можно было бы к друг другу и на «ты». Как считаете, а? — спросил Дазай.       «Началось, — подумал с досадой Накахара, — сейчас мне в друзья еще запишется».       — Не вижу причин, чтобы отказывать.       — Ну и хорошо. В таком случае, я ведь могу называть тебя просто Чуя без всяких там мсье?       — Конечно. Тогда и мне бы следовало обращаться просто на… — он все никак не мог вспомнить имени своего собеседника.       — Осаму, — ответил Дазай, посмотрев в зеркало заднего вида и сделав вид, что ничего такого не произошло.       — Да, точно. Извини, ужасная память на имена, — Чуя понимал, что с этим человеком он вряд ли еще пересечется. Только если в профессиональных целях. Вообще, с ним часто пытались завести дружбу люди, которые позже в кругу таких же как они хотели хвастаться «интересным» знакомством. — Ты ведь не с Франции? — спросил он, дабы показать хоть какую-то заинтересованность со своей стороны.       — Нет, я здесь всего-то несколько дней, — ему лишь дай возможность поговорить он ей с радостью бы воспользовался. Этот случай не был исключением. — Вообще, я приехал из Канады по работе. Моя семья владеет финансовой компанией — коммерческая сеть банков. Хотя за пределы континента мы еще не выходили. Так что, представительство во Франции это — несравненно, новый опыт. Вот и на мои плечи положили такую огромную ответственность. Не то чтобы работа сложная, но вот желания заниматься всеми этими документами и отчетами вообще нет. А приходится же! — он фыркнул. — Да даже в университете меня так сильно не напрягали, как здесь. Клянусь, дипломная у меня отняла меньше сил. Хорошо, что Анго есть. Это мой помощник, хотя зачастую всю работу выполняет только он. Так что, скорее это я помощник, чем он. Все-таки Анго меня старше и имеет больше опыта в этих делах. Проблем еще никаких не возникало, так что я ему полностью доверяю.       Накахара сразу показался молчаливым собеседником. Мало говорил, да и отвечал лишь парой простых фраз, в противоположность Дазаю, который разговаривал без умолку, смеясь и возмущаясь своим же словам. Так они доехали до квартала Маре, где и располагалась квартира Чуи. Было уже около десяти вечера.       — Что ж, мы приехали, — сказал Дазай, припарковав машину на обочине дороги. — Надеюсь, ты себя уже лучше чувствуешь?       — Да, — Чуе действительно стало легче, а непонятная тяжесть в груди почти исчезла, — спасибо, что подвез.       — Не проблема, — улыбнулся он, повернувшись к Накахаре одним плечом. — Уже ведь достаточно поздно, да и мне не трудно. Весь оставшийся вечер у меня свободен, поэтому я даже рад, — в ответ Чуя кивнул и слегка улыбнулся, что у него плохо получилось, и попрощавшись вышел из машины.       Правда стоило ему отойти всего на пару метров от машины, он остановился от неожиданно пришедшей в голову мысли, которой Накахара был явно не рад. Она появилась совершенно внезапно, покосив его сознание моментально. «Нет, меня точно вырвет, если я пойду туда, — подумал он. — А может все-таки стоит?»       — Послушай, — проговорил Чуя, подходя к открытому окну машины и смотря прямо в глаза Дазаю, — я живу один, так что не хочешь зайти, скажем, на чашечку кофе?       Вдвоем они поднялись на пятый этаж, квартира находилась чуть ли не под самой крышей.       — Что ж, добро пожаловать, — произнес Накахара немного усталым тоном, поворачивая ключ в замочной скважине, — как говорится, чувствуй себя как дома, — и открыв входную дверь он сделал пригласительный жест.       Миновав прихожую и коридор, они прошли в небольшую гостиную, где из мебели были только угловой диван и деревянный кофейный столик подле с массивными расписными ножками. Напротив, располагался простенький телевизор, а возле него стояла пара тумб с горшками для цветов. По внешнему виду этой комнаты вряд ли можно было заключить о характере того, кто живет здесь. Цветовая гамма была выдержана в серо-бежевых тонах, мебель проста, а на стенах висела пара картин. Однако то, что привлекало больше всего внимания был балкон, куда можно попасть как-раз таки через гостиную. Хотя веранды и не являлись особенным новшеством в квартирах Парижа, они никогда не наскучивали и всегда были предметом восхищения. У Накахары там стоял лишь небольшой круглый чугунный столик и один стул, наверняка туда больше ничего бы и не поместилось. Чуя указал на диван, приглашая своего гостя сесть, а сам ушел на кухню дабы сделать пару чашек кофе. Первое, на что обратил свое внимание Дазай, были книги. Здесь их было много. Довольно внушительная стопка, сверху которой была демонстративно поставлена пустая кружка, располагалась рядом с диваном, а пара книг даже лежала на нем. Кроме того, ими была уставлена большая часть поверхности столика. Казалось, он начинает ломиться от постоянной тяжести. Осаму бегло просмотрел некоторые книжки, и отметил для себя, что из знакомых лично ему писателей, здесь были только Жан Поль, Марсель Пруст и Сомерсет Моэм, об остальных он никогда в жизни не слыхал. Осмотрев всю комнату, он сделал вывод, что здесь даже очень уютно и по-домашнему. Ему такая обстановка была в какой-то степени чужда, ведь он привык к небоскребам Нью-Йорка и к интерьеру в стиле модерна. Но, откровенно говоря, здесь ему понравилась намного больше. Он даже пожалел, что его номер в отеле, пусть и роскошный, был лишен особой изюминки. Поскрипывающий пол, люстра с множеством свисающих финтифлюшек, и даже старенький затертый ковер посредине комнаты создавали неповторимый антураж. Здесь хотелось поселиться. Хотелось просыпаться с рассветом и распивая чашечку чая на балконе, читать книжку. Хотелось холодными ноябрьскими вечерами, когда за окном постукивал дождь, слушать джаз и напевать мелодии себе под нос. Хотелось жить так, как это описывали в старых фильмах, годов так восьмидесятых.       Накахара вернулся к Дазаю, неся в руках две дымящиеся чашки и поставил их на стол, предварительно раскидав книги в стороны.       — У меня только растворимый есть, так что надеюсь ты не будешь против, — сказал Чуя, садясь рядом на диван.       — Конечно нет, я не отличаюсь гурманом, — он отпил глоток и взглянул на своего собеседника. Накахара сидел, погрузившись в свои мысли, бегая глазами по столу, да и выглядел он устало и измотано. — А ты любишь читать, как я посмотрю, — отметил он, чтобы нарушить молчание. — Столько книг. Я вот не могу похвастаться таким огромным читательским опытом. Но я еще наверстаю.       — Что? — спросил Чуя, как будто отходя от сна. — Ах, да. Извини за беспорядок, у меня обычно всегда так, — он покосился в сторону чашки, стоявшей на стопке книг, оставленной по крайней мере сутки назад. — Да, это не все. У меня их намного больше.       — Да ну, ты, наверное, шутишь.       — Показать? — спросил он, устало улыбнувшись.       Они перешли в соседнюю комнату, которая была несколько меньше гостиной. Здесь, в углу, стояло старое, однако же очень красивое, пианино. По центру располагался письменный стол круглой формы. Тут Осаму и понял, насколько ошибался сказав, что у Чуи много книг, здесь их было в разы больше. Книжный шкаф внушительных размеров, стоявший по правую сторону от дверей, был полностью забит ими. Вся поверхность стола была занята пятью, а то и шестью стопками. Мало того, под столом и подле него расположилось около трех десяток книг, небрежно положенных друг на друга. А какие они все были толстенные, в каждой не меньше семисот страниц. Справа от музыкального инструмента находился камин. Кажется, это было единственное место, где не было этих злосчастных книжек. Зато здесь стояли две рамы с фотографиями, а на стене висела картина, изображавшая рассвет в саванне. Не особо примечательная, но хорошо вписывающаяся в общий интерьер. Шторы были наглухо задернуты, скорее всего жилец даже в дневное время их не открывал.       — Ого! — произнес Дазай, внимательно осматривая каждый уголок и примечая каждую деталь.       — У тебя даже есть первые издания книг Эрнеста Хемингуэя. Такие только на аукционах сейчас продают. Сколько же им лет?       — Не знаю. Много, наверное, — Чуя облокотился на кресло, стоявшее слева от дверей.       — Ты же не прочитал их все, верно? Боюсь представить сколько лет бы на это ушло.       — Из всего, что здесь есть я не прочитал только те, которые абсолютно абсурдны. Их я и не собираюсь брать в руки.       — Это какие же?       — Ну, например, книги Габриэля Маркеса. Для меня они слишком непонятны.       Осаму подошел к камину, уж очень привлекли его внимания фоторамки, стоявшие там. На одной из них была женщина лет тридцати с рыжими волосами, в точности как у Накахары. Глаза ее смотрели с добротой, хотя в них и читалась откровенная усталость. Впадины под глазами были велики и только и делали, что придавали лицу чуть ли не мученский вид. Однако все это компенсировалось улыбкой. Слегка прикрытые губы складывались так, что ты невольно и сам начинал улыбаться, лишь смотря на фото. Во второй фоторамке была та же самая женщина, правда здесь она выглядела моложе, но уже с ребенком лет десяти на руках. «Так это его мать, — пришел к выводу Дазай». Оторвав свой взгляд от фотографий, он покосился в сторону пианино, рассматривая прорези и выжженные узоры на нем.       — Нет, — угадав, что собирался сказать его гость, произнес Чуя, — я не сыграю.       — Но почему?       — Может быть просто потому, что не хочу.       — Ладно, заставлять я не могу. А жаль. Хотелось бы послушать, — Накахара лишь фыркнул в ответ.        — В другой раз. Вот, — он указал на кресло, — садись. Ты же стоять не собираешься.       Так они просидели еще с четверть часа, допивая кофе и лишь изредка обмениваясь какими-то фразами. Вообще, Дазай редко выступал в роли пассивного собеседника. Он любил поговорить, поспорить и несмотря на свой возраст даже вывернуть что-нибудь причудливое. Но он устал. Было уже поздно, и ему сейчас просто необходима была тишина, а его компаньон как нельзя лучше смог ее обеспечить. Сегодняшняя встреча с Бернардом вымотала его, пусть он и потратил на нее всего два часа времени.       — Что ж, думаю мне уже пора, — сказал он, поднимаясь с кресла.       — А? — Накахара поднял голову из-за стола. — Извиняй, совсем забылся. Давай тебя провожу.       Он проводил его до входных дверей и, подав ему пиджак, собирался попрощаться.       — Надеюсь, тебе не было слишком скучно, — проговорил он. — Что ж, прощай.       — О, нет, — ответил тот улыбнувшись. — Спасибо за кофе. И за все остальное тоже.       Чуя вышел на балкон, провожая взглядом Осаму. Он простоял там несколько минут, когда машина Дазая уже давно скрылась из виду. Позже, он вернулся внутрь, и, пройдя в комнату, где стояло пианино, взял в руки тетрадь, напоминавшую дневник. Сев за стол, Накахара принялся что-то в ней писать, изредка вставая со стула и наматывая круги по комнате.