Черны косы твои, черны глаза... Ах, татарская краса!

Палаты, отведенные для татарской пленницы на женской стороне дворца, совершенно не походили на тёмный и сырой острог. Напротив, их спешно прибрали и украсили, чтобы со всеми возможными почестями принять ту, к которой царь решил проявить свою особую милость. Приезжие боярыни, прежде служившие царице, сновали то тут, то там. Они взбивали подушки, разравнивали покрывала и занавеси, расставляли кувшины со свежими полевыми цветами. О цветах верховые боярыни дали особый наказ с самого утра. Свежие васильки, ромашки и маки были собраны в окрестностях дворца и расставлялись теперь по палатам большими охапками. О прибытии пленницы возвестило мерное позвякивание её накосников*. Сначала раздался звук, а затем… В палаты «вплыла» она. Боярыни тут же побросали свои приготовления и, восторженно вздыхая, выстроились рядком. Их любопытные и завистливые взгляды сопровождали каждый шаг «особой» гостьи царя Иоанна. Сююмбике статной поступью проплыла мимо боярынь, степенно отмеряя каждый шажок своих ножек в вышитых ичигах**. Она смотрела прямо перед собой, вздернув подбородок чуть вверх и не обращая внимания на чужие взгляды. Лишь дойдя до окна, казанская царица развернулась к боярыням и плавным движением руки указала им на дверь. Те беспрекословно подчинились, даже не пытаясь скрыть свой разочарованный шепот. – Ишь, какая строптивая! Того и гляди, прислуживать ей заставят, - сказала одна из боярынь подругам. – А чего бы и не послужить? - пожала плечами другая, та, что звалась Аксиньей и отличалась не по годам мудрым, спокойным нравом. – Ты только погляди, какая стать при ней! Какая красота неземная! – Да, тут не покривишь душой, - согласно покивали женщины. – Наши-то царицы да царевны совсем другие. А эта, будто Шамаханская царица какая – глаза каковы, брови да косы черные… Да что уж, всё при ней! Не чета нам да нашим царицам. – Вот то-то же, - нравоучительно заметила Аксинья. – Наше дело служивое. А как уж там царь-батюшка распорядится, нам неведомо. Умаялся он, поди, женушек-то своих родимых хоронить. Ведь молод ещё, а уже дважды вдовец. Кто знает, может Боженька и благословит… – Окстись, окаянная! - строго погрозила пальцем одна из опытнейших боярынь – Елизавета. – Да, не уж то, наш царь взглянет на иноверку-то эту? Красота её колдовская, помяни моё слово! Боярыни благочестиво перекрестились, да и отбыли восвояси от палат казанской царицы Сююмбике, той самой, которая прибыла в Москву со своим сыном Утямышем в качестве пленницы.