Черны косы твои, черны глаза... Ах, татарская краса!

Сююмбике металась из угла в угол, словно затравленный зверь. Никому… Да, никому бы она не позволила видеть отчаяние на своем лице! Но сейчас, наедине с самой собой, она могла не притворяться. Чужие стены Московского Кремля душили её. Ах, если бы она могла обернуться птицей и улететь в родные края, наслаждаясь бесконечной свободой и распластав крылья по ветру! Но нет… Царица уже давно стала игрушкой в чужих руках. После смерти её любимого супруга казанские мурзы восстали против её сына – малолетнего Утямыш-Гирея. Сююмбике, правившая в качестве регентши при сыне, прикладывала все свои усилия, чтобы удержать и вразумить людей, для которых до сих пор была чужой. В суровом мире мужчин она, оставшаяся без поддержки мужа, могла претендовать только на прозвище "килмешяк", что означало "пришлая, чужая". Она даже не удивилась, когда у неё не вышло подавить бунт. Оставалось лишь молить Всевышнего, чтобы казанская знать не расплатилась их кровью за дружбу с царем. К счастью, у них хватило ума, чтобы не убивать царицу и её сына. Им сохранили жизнь, но выдали русскому царю Иоанну. Фактически, и Утямыш, и Сююмбике стали пленниками царя. А родовая знать надеялась, что ценою их пленения выкупила место ставленника царя в Казани. Весть о прибытии казанской царицы, прославившейся своей красотой не только в родном краю, но и в чужих русских землях, словно пожар охватила весь дворец. Казалось, ещё мгновение назад Сююмбике провели в её палаты под чутким конвоем стрельцов, одетых в бархатные кафтаны и меховые шапки. А об этом уже знали все – от бояр до последнего конюха. Знал об этом и сам царь. Вот только не встретил он свою «особую гостью» по приезду, да и нанести визит не торопился.

***

Когда в её палаты кто-то бесшумно вошёл, Сююмбике вся подобралась, будто для прыжка. У неё не было оружия, но это, на самом деле, не имело никакого значения. Царица понимала, что в моменты отчаяния и борьбы за свою жизнь, даже хрупкая женщина сможет оказать достойный отпор даже взрослому и сильному мужчине. К счастью, вошедшей оказалась лишь какая-то пожилая женщина. Она склонилась перед царицей в поясном поклоне. - Кто ты такая? - Сююмбике поправила газовый платок, прикрывающий её волосы. Она лишь накинула его на голову, уезжая, оставив все тяжелые драгоценности и атрибуты ханского правления. Накосники, да расшитое драгоценными камнями хасите* - вот всё, что оставалось при царице. Можно было сказать, что эти драгоценности были теперь всем её имуществом, имеющим хоть какую-то цену. - Меня зовут Гюльсум, ханбикэ, - проговорила женщина. - Я служу на кухне. Меня прислали узнать, не хотите ли вы чего-нибудь поесть с дороги? Сююмбике пристально вгляделась в доброе, морщинистое лицо старушки. Та напомнила ей до боли родных татарских бабушек в белых шалях и традиционных платьях с оборками. Такие бабушки, наверное, были в каждом из народов, но свои, конечно, были куда роднее остальных. Черты лица, обращение, национальные мотивы в одежде... Даже тот же белый платок на голове, залихватски повязанный назад... Вероятно, Гюльсум действительно была одной из тех многочисленных татар, которых какими-то жизненными ветрами занесло в Москву. - Спасибо, я ничего не хочу, - проговорила Сююмбике по-русски, с трудом подавляя желание броситься к старушке и обнять её. - Я хочу узнать, куда увели моего сына. - Про сына я тебе ничего сказать не смогу, - Гюльсум перешла на татарский язык. - Но скажу другое... Если ты хочешь достойно пройти это испытание, спасти себя и сына - тебе понадобятся силы. Не нужно голодать, не нужно усиливать свои страдания. Будь мудрой, успокой своё сердце! А я тебе помогу, чем смогу. Сююмбике с горестным стоном закрыла лицо руками. Разумом она понимала, что старушка даёт ей дельный совет, но вот успокоить своё страдающее сердце, сердце матери было очень непросто. Если бы была хоть толика определённости... Но нет, её не было. Судьба царицы и юного царевича была им неизвестна. И мать не знала даже о том, жив ли её сын. А царь Иоанн даже не встретил их обоз. Оставалось лишь гадать, что было на уме у этого человека. Сююмбике ещё ни разу не встречалась с ним, правителем, о котором уже при жизни слагали легенды и говорили... Об Иоанне говорили многое и не всегда хорошее. В народе на казанской стороне поговаривали, что царь очень суров, набожен и жесток даже несмотря на свои молодые годы. Неизвестность не просто пугала, она сводила с ума. - Что же с нами будет, о Всевышний?! - А ты не отчаивайся, дочка, - Гюльсум медленно подошла к Сююмбике и накрыла её ладони своими. Жилистые старушечьи ладони хранили тепло и несли странное успокоение своим прикосновением. - Знаешь, как говорят у нас? Без надежды только шайтан. - Мне не важна моя судьба, - Сююмбике открыла лицо и перехватила ладони старушки своими. В её глазах застыла мольба. - Лишь бы узнать, что с Утямыш-Гиреем, с моим сыном! Лишь бы знать, что он жив и его можно вызволить! - Если я пообещаю, что узнаю, где он, - Гюльсум глядела с искренним сочувствием. - Ты сможешь мне тоже кое-что пообещать? Держишь ли ты своё ханское слово? - Если ты сможешь разузнать, где мой сын, проси у меня, что хочешь, - порывисто сказала Сююмбике, но тут же потупила взгляд и осеклась. - То, что я смогу тебе дать, я отдам. На, возьми вот это! Царица дернула один из своих накосников, пытаясь оторвать одну из тяжёлых золотых монет, которыми тот был украшен. Накосники обычно украшали тяжёлыми драгоценностями, чтобы они весили достаточно много. Делалось это для того, чтобы косы оттягивали голову женщины и заставляли держать спину ровно. Недаром татарки всегда славились своей статью и "лебединым" шагом. У Сююмбике поначалу не получилось. Украшение было качественно сработано. Это был один из последних подарков её любимого мужа Сафа-Гирея. Она и не думала об этом, предлагая его в качестве оплаты за услугу. Всё вокруг стало таким... Незначительным. - Да что же это? - снова рванулась Сююмбике, уже перехватывая другую свою косу. Наконец, в её ладони осталась лежать золотая монета. - Ну вот, наконец-то! Возьми это! Пожалуйста... Сююмбике вложила монету в смуглую ладонь Гюльсум, огрубевшую от тяжёлой работы. Царица не сказала более ни слова, лишь заставила старушку сжать пальцы и смотрела на неё. Умоляла взглядом о помощи... - Хорошо, я возьму это, - прищурилась старушка. - Но только для того, чтобы кое-кого подкупить. Мне богатств не надо, я уже прожила свою жизнь. Долгую и счастливую. Несмотря ни на что. Гюльсум отошла от Сююмбике на два шага и ловко скрыла монету среди своей одежды. Она усмехнулась и сложила руки на животе, чуть кланяясь и изображая почтительность. И тут в палаты вошла одна из боярынь. - Где тебя носит? - сурово прикрикнула она на Гюльсум. - Сколько уже можно говорить с этой басурманкой? Надо ей чего? - Она татарка, - спокойно и степенно ответила Гюльсум. - Это царица Сююмбике. И ей нужно поесть. Сейчас я принесу. Гюльсум снова поклонилась Сююмбике и вышла. Боярыня, разодетая в бархат и парчу, немного постояла для внушительности и, пренебрежительно хмыкнув, тоже вышла. - Да уж, меня тут явно не жалуют, - вздохнула Сююмбике, поправляя свои косы и перекладывая их с груди на спину. - И как же мне теперь дождаться вестей? Уверена, мои палаты охраняют. Выйти не получится. Проверять свою догадку Сююмбике не стала. После встречи с Гюльсум её сердце немного успокоилось. Она почувствовала в этой старушке поддержку, да ещё и такую, которую никогда не чувствовала даже от своих родных. Было в этой Гюльсум что-то настолько родное, что это казалось сказкой. Неужели же разум Сююмбике помутился и стал выдавать желаемое за действительное? Уж не почудилась ли ей эта добрая старушка? Только накосник, который стал немного легче, подтверждал эту встречу. И вселял надежду на то, что она будет не последней.