Правда на простыне

Ночной воздух был тягучим, как мед, и пах сандалом и чем-то еще, что она не могла определить. Первое, что пробилось сквозь сон — тепло. Глубокое, влажное, почти осязаемое тепло, которое текло по ее спине, обволакивая лопатки и поясницу. Теодор дышал ровно, его грудь мерно поднималась, и каждый выдох касался ее затылка мягким, прерывистым ветерком. Гермиона не открывала глаз — она просто лежала, вслушиваясь в этот ритм, чувствуя, как его рука тяжело лежит на ее талии, пальцы расслабленно сжимают складку простыни. На удивление, в груди не было тревоги. Только сонное, липкое спокойствие, которое тянуло ее обратно в темноту. Она даже улыбнулась — едва заметно, уголками губ, в предвкушении того, как можно было бы повернуться и зарыться лицом в его плечо. Она медленно приоткрыла глаза, и первое, что увидела — темные кудри на белой подушке. Заостренные скулы, длинные ресницы, расслабленный рот. Теодор Нотт выглядел почти невинным во сне, и от этого несоответствия — опасный, остроумный маг, который однажды цитировал ей Ницше, а теперь лежал рядом как огромный ручной волк — что-то дрогнуло у нее внутри. Она осторожно приподнялась на локте, чтобы не разбудить его, и чуть повернула голову, разглядывая комнату. Лунный свет пробивался сквозь тяжелые шторы, оставляя серебряные полосы на темном дереве полок, заваленных фолиантами. Воздух был густым и неподвижным, пахло старой бумагой и сладковатым, чуть терпким запахом, который она не могла узнать. Пальцы на простыне — ее собственные, бледные, почти сливающиеся с тканью — лежали в сантиметре от руки Теодора. Ей хотелось дотянуться, просто ощутить его кожу, но она сдержалась. Еще рано. Она не готова. Она не помнит, что произошло, и это пугало ее мягкой, вязкой тревогой, которая пока только пульсировала где-то в горле, не превращаясь в панику. Она решила повернуться на другой бок, чтобы рассмотреть комнату с другой стороны. Шелк скользнул под ней, и она переместила вес, устроившись поудобнее. Простыня зашуршала, и она замерла на секунду, прислушиваясь к дыханию Теодора — нет, он не проснулся. Она расслабилась и перевела взгляд на второй край кровати. Мир остановился. В сантиметрах от ее лица, совсем рядом, лежал Драко Малфой. Он раскинулся на спине, словно позировал для портрета — одна рука закинута за голову, открывая гладкую, бледную кожу подмышки, другая покоилась на плоском животе, лениво прикрывая бедро. Простыня, сбившаяся в узел, едва прикрывала его до талии, и Гермиона видела четкие линии мышц, ключицы, очертания грудной клетки, которая медленно поднималась во сне. Ничего. Абсолютно ничего. Ни на нем, ни на ней. Удар. Такой сильный, что она почувствовала, как зрачки расширяются, а в груди разрастается ледяная пустота. Легкая, глупая улыбка, которая еще пару секунд назад грела ее губы, исчезла, рассыпалась как карточный домик. Кровь, мирно циркулировавшая по венам, внезапно бросилась в лицо — она ощутила жар под кожей, на щеках, в ушах, а затем отхлынула, оставляя холод и дрожь. Она не могла пошевелиться. Ее глаза застыли на его лице, на этом идеальном, надменном лице, которое во сне выглядело почти человеческим. Почти уязвимым. Но внутри нее все кричало. Что. Вчера. Было? — разум сорвался в штопор, разбиваясь на осколки: вино, бал, Теодор, Рон, его крики, потом — ничего, темнота, и теперь — Малфой, обнаженный, рядом, и она тоже. Она отшатнулась назад, наткнувшись спиной на спящего Нотта. Он вздрогнул, что-то пробормотал ей в шею — низкий, сонный звук, от которого по позвоночнику пробежали мурашки, — и его рука инстинктивно сжалась на ее талии, притягивая обратно к себе, к его теплу, которое теперь казалось ей ловушкой. Она оказалась зажатой между ними — с одной стороны грудь Теодора, его дыхание на ее шее, его пальцы на ее коже, с другой — Малфой, который, казалось, спал, но она чувствовала, как воздух вибрирует от его присутствия, как его тело занимает пространство, которое должно было быть свободным. Она не могла дышать. Память, — умоляла она. — Давай, вспоминай. Бал в Министерстве. Платье. Синее, в пол, с открытой спиной. Рон смотрел на нее странно — с осуждением, с обидой, а она чувствовала только усталость. Разговор, который превратился в ссору. Его слова: «Ты думаешь, что ты лучше всех, Гермиона? Что ты можешь выбрать любого, а мы должны стоять и ждать?». И она ушла. Просто развернулась и ушла, не оглянувшись. И увидела его. Теодора. Он стоял у стены с бокалом в руке и смотрел на нее с тем странным, понимающим выражением, которое она замечала за ним последние месяцы — спокойное, изучающее, почти ласковое. Он подошел первым. Заговорил о чем-то простом — о книгах, о новой монографии по древним рунам, — и она рассмеялась. Искренне, легко, без истерики. Он сказал что-то о Малфое — что-то язвительное и точное, — и она почувствовала, как напряжение отпускает. Они танцевали. Его рука на ее спине, пальцы касаются позвонков, она чувствует каждое движение через тонкую ткань. Потом — его голос шепотом: «Пойдем. Подышим». Она согласилась. Аппариция. Запретная, резкая, но Теодор держал ее крепко, и она доверилась. Его комната — полки до потолка, пахнет старым деревом и чем-то горьким, кофе или травы. Он поцеловал ее, и это было неожиданно мягко: его губы касались ее медленно, словно спрашивали разрешения, и она ответила, сама потянулась к нему, чувствуя, как пальцы запутываются в его волосах. И вдруг — стук в дверь. Резкий, настойчивый. Она вздрогнула, отпрянула, сердце забилось где-то в горле. Теодор нахмурился, выругался сквозь зубы, но пошел открывать. На пороге стоял Малфой. Его лицо было бледным, глаза — двумя холодными щелями, в которых горело что-то темное. Не просто гнев. Что-то властное, почти отчаянное. Он смотрел на нее, на ее растрепанные волосы, на раскрасневшиеся щеки — она видела, как его взгляд скользит по ней, считывает каждую деталь, — и его голос, когда он заговорил, был низким, опасным: «Нотт. Я же просил тебя остаться». А потом все потонуло в тумане. Крики — или молчание? Она помнила, как Теодор встал между ними, не агрессивно, а скорее устало: «Драко, не сейчас». А Малфой шагнул внутрь, и его рука сжала ее локоть — так сильно, что она почувствовала боль, и, странно, это было приятно. И тогда... что-то переменилось. Воздух стал густым, тягучим, пахло напряжением и желанием, и она не могла понять, кто сделал первый шаг. Может, она сама, движимая безумной мыслью: «Если он хочет войны, я дам ему войну». Может, Малфой — его пальцы дернули ее к себе, а губы нашли ее шею, оставляя на коже огненные следы. Может, Теодор — самый хитрый из них, который просто стоял и смотрел, а потом шагнул к ним, раздвигая их, обнимая сзади, и его шепот: «Тихо...» — погрузил их всех в темноту. Она не помнила. Только ощущения: прикосновения, тепло, влажность, чьи-то пальцы на бедрах, чей-то рот на ее губах, и она терялась в этом, отдавалась, переставала быть собой. Было ли это соглашением? Она не знала. Но в какой-то момент их стало трое, и она перестала понимать, где чьи руки. Теперь она лежала здесь, между двумя мужчинами, которые олицетворяли все, от чего она пыталась убежать, и в то же время — все, что она хотела попробовать. Сердце колотилось так, что, казалось, они могли слышать, но Теодор спал, а Малфой... Малфой пошевелился. Его ресницы дрогнули, лицо качнулось, и серые глаза открылись. На мгновение они были мутными, невидящими, а затем фокусируясь на ней, на ее лице, на ее широко раскрытых глазах. Он не удивился. Он не покраснел. Он просто смотрел на нее тем холодным, бездонным взглядом, который она знала так хорошо, в котором не было ни стыда, ни оправдания, — только понимание. Словно он знал все, что она пытается вспомнить, и ждал, что она скажет первой. Но слов не было. Только воздух между ними, влажный и тяжелый, и тиканье старых часов где-то на полке. Игра была сделана. Теперь нужно было жить с этим. Она провела языком по пересохшим губам и прошептала одними губами, почти беззвучно: — Что мы наделали? Малфой не ответил. Но его пальцы — те, что лежали на животе — медленно, едва заметно сжались в кулак. Он слышал. И он знал.