Правда на простыне

Она стояла, прижавшись спиной к холодной двери ванной, и пыталась дышать. Воздух был влажным, пах старым деревом и чем-то цветочным — геранью или лавандой, — но она не могла сделать полноценный вдох. Легкие отказывались расширяться, грудь сдавливало, и каждый раз, когда она пыталась набрать воздух, в горле застревал колючий ком. Черный халат Теодора висел на ее плечах, тяжелый, пахнущий им — сандалом, табаком, чем-то горьким и теплым. Она вцепилась пальцами в воротник, подтянула его выше, к шее, как будто это могло защитить ее от того, что произошло. От того, что она теперь знала. Ванная была огромной — мрамор, темное дерево, зеркало в тяжелой раме, ванна на львиных лапах. Угловатая, старомодная, почти готическая. Гермиона смотрела на свое отражение в тусклом свете: бледное лицо, растрепанные волосы, огромные глаза, в которых плескалась паника. Она выглядела чужой. Она выглядела так, будто ее вывернули наизнанку. Но память — проклятая, медленная, как закипающая вода, — начинала проступать сквозь туман. Сначала обрывками: звуки, запахи, прикосновения. А потом целыми сценами, которые заставляли ее задыхаться. Она помнила, как они танцевали. Это было после ссоры с Роном. Она выпила слишком много огненного виски — она вообще редко пила, но той ночью… той ночью она хотела забыть. Забыть его крики, забыть его обвинения, забыть, как он сжал ее запястье и прошипел: «Ты всегда считала себя лучше. Ты и сейчас так думаешь, да?». Она вырвалась и ушла, чувствуя, как внутри закипает что-то черное и горькое. И Теодор был там. Он стоял у стены, в тени, с бокалом в руке, и смотрел на нее с тем странным спокойствием, которое она научилась ценить за последние месяцы. Он не подошел сразу. Он ждал. А когда она сама сделала шаг к нему, он просто сказал: «Ты выглядишь так, будто хочешь сбежать с планеты. Хочешь, я помогу тебе сбежать хотя бы с этого бала?». Она улыбнулась — нервно, разбито, — и он протянул ей руку. Она взяла ее. Его пальцы были прохладными, сухими, уверенными. Он вывел ее на балкон, под холодное звездное небо, и они стояли молча, пока она не перестала дрожать. Потом он сказал: «Я знаю, каково это — быть непонятой». Она посмотрела на него, на его бледное лицо, на глаза, которые казались темными в полумраке, и вдруг поняла, что он не лжет. Он действительно знал. Они говорили о книгах — это было безопасно, нейтрально. О магии, о теории, о том, как война сломала их всех по-разному. А потом он сказал: «Ты слишком много думаешь, Грейнджер. Иногда нужно просто позволить себе быть слабой». И она рассмеялась — горько, истерично, потому что позволить себе быть слабой для нее было равносильно смерти. Но он не отшатнулся. Он взял ее за руку и сказал: «Пойдем. Я покажу тебе, как это — не думать». Она помнила, как они аппарировали. Запретная магия, резкая, выворачивающая наизнанку, но он держал ее крепко, и она уткнулась лицом ему в плечо, чувствуя его запах, его тепло. Комната, в которую они попали, была его — темное дерево, полки до потолка, тысячи книг, пахнущих стариной. Это было похоже на ее убежище, только чужое, мужское, с оттенком опасности. Он повернул ее к себе лицом и поцеловал. Это было не то, чего она ожидала. Она думала, что он будет жестким, резким — как и все, что она знала о Слизерине. Но его губы были мягкими, медленными, вопросительными. Он целовал ее так, будто ждал разрешения, будто боялся спугнуть. Она чувствовала, как его пальцы скользят по ее спине, по открытой коже, оставляя за собой огненные следы. Она запуталась пальцами в его темных кудрях и потянула его ближе, сама углубляя поцелуй, чувствуя, как внутри нее разливается горячая, тягучая волна — не вина, не страх, а что-то первобытное и запретное. Он сорвал с нее платье — синее, в пол, которое она выбрала так тщательно, — и оно упало на пол шелестящей лужей. Она осталась в одном белье, и он отступил на шаг, рассматривая ее. Его взгляд скользил по ней медленно, почти благоговейно, и она не чувствовала стыда. Только возбуждение. Только жар. — Ты прекрасна, — сказал он хрипло, и она поверила ему. Потому что в его глазах не было лжи. Только голод. Он подхватил ее на руки — легко, словно она ничего не весила, — и отнес на кровать. Она помнила, как падала в прохладный шелк, как он навис над ней, и как его пальцы, его губы, его дыхание покрывали ее кожу, оставляя за собой дорожку огня. Это было неспешно, это было почти нежно — до тех пор, пока она сама не потянула его за пояс, не прижала к себе, не застонала ему в губы: «Теодор, пожалуйста...». И он сделал это. Он сделал это так, что у нее потемнело в глазах. А потом — стук в дверь. Она помнила, как вздрогнула, как Теодор выругался сквозь зубы, как его тело напряглось, и как он, неохотно, отстранился, натягивая штаны. Она лежала, прикрытая простыней, и смотрела, как он открывает дверь. На пороге стоял Драко Малфой. Она помнила этот взгляд. Серые глаза, узкие, холодные, которые скользнули по ней — по ее растрепанным волосам, по красным следам на шее, по простыне, которая едва прикрывала ее грудь. И в этих глазах было не просто удивление. Там была ярость. И ревность. И что-то еще — темное, властное, почти отчаянное. — Нотт, — сказал он, и его голос был низким и опасным, как удар хлыста. — Я же просил тебя остаться. Теодор встал между ними, но не агрессивно — скорее устало, как человек, который уже устал от этого спектакля. — Драко, не сейчас, — сказал он спокойно. — Мы можем поговорить завтра. — Я не буду ждать завтра, — Малфой шагнул внутрь, и его взгляд снова упал на нее. — Ты что, решил, что можешь просто взять ее? Что она твоя? — Она не моя, — ответил Теодор с легкой усмешкой. — Она сама приняла решение. Ты же знаешь правила. Правила. Какие правила? Она не понимала. Она смотрела на них, на этих двух мужчин, которые стояли друг напротив друга, и чувствовала, как напряжение в комнате сгущается, становится осязаемым, почти липким. Малфой шагнул к ней. Она не помнила, как он оказался рядом. Просто вдруг он был прямо перед ней, его лицо — бледное, острое, с горящими глазами — нависало над ней. Он взял ее за подбородок, приподнял ее голову, и она не отпрянула. Она замерла, глядя в его глаза, и чувствовала, как дрожит всем телом. — Ты думала, что сможешь просто уйти? — спросил он шепотом, почти ласково. — Что он удовлетворит тебя, и ты просто уйдешь, как будто ничего не было? — его пальцы скользнули по ее скуле, по шее, остановились на ключице, где еще горели следы губ Теодора. — Ты ошибаешься, Грейнджер. Она хотела сказать что-то резкое, ударить его, оттолкнуть, но вместо этого она просто смотрела на него и чувствовала, как внутри разрастается что-то темное и горячее. Он был так близко, она чувствовала его запах — мяту и дым, что-то чистое и острое, — и ее сердце билось так сильно, что, казалось, он мог слышать его. — Драко, — голос Теодора прозвучал сзади, усталый и предупреждающий. — Не превращай это в сцену. Малфой усмехнулся, но не обернулся. Он наклонился к ней, и его губы коснулись ее уха — горячие, влажные, и она вздрогнула. — Если ты хочешь уйти, — прошептал он, — ты можешь уйти. Но я не думаю, что ты этого хочешь. Она не знала, что сказать. Она не знала, что думать. Она только чувствовала его дыхание на своей коже, его пальцы на своей руке, и все внутри нее кричало: «Да. Да. Да». И она не оттолкнула его. Она помнила, как он поцеловал ее — резко, властно, почти грубо, — и она ответила ему с той же яростью. Она вцепилась в его рубашку, тянула его на себя, и он сдался, падая на кровать рядом с ней. Она чувствовала его вес, его руки, которые сжимали ее бедра, его губы, которые прокладывали дорожку от ее шеи к груди. Она слышала его дыхание, тяжелое, прерывистое, и это только распаляло ее. Теодор стоял и смотрел на них, опершись о косяк. — Ты уверен, что хочешь это? — спросил он Драко, и в его голосе было странное спокойствие, смешанное с возбуждением. — Я всегда хочу то, что должно быть моим, — ответил Драко, не отрываясь от нее. И тогда Теодор шагнул к ним. Она помнила, как это произошло. Он лег сзади, прижался к ее спине, и его руки обвили ее талию, пока Драко целовал ее грудь. Она была между ними, зажатая, как в тисках, но это не пугало ее. Это освобождало. Она чувствовала себя центром вселенной, двумя разными видами тепла — Драко, горячий и агрессивный, и Теодор, холодный и уверенный. Они были такими разными, но оба вели ее к одной цели. Теодор шептал ей на ухо: «Расслабься. Просто чувствуй». А Драко кусал ее губы, шею, плечи, оставляя следы, которые будут гореть еще несколько дней. Она потеряла счет времени. Она потеряла счет прикосновений. Она только чувствовала — как их руки скользили по ее телу, как их пальцы находили места, о которых она сама не знала, как их голоса — низкие, срывающиеся — звучали над ней. Она помнила момент, когда их тела переплелись. Когда Драко оказался внутри нее, и она застонала так громко, что, наверное, было слышно в соседних комнатах. Теодор придерживал ее сзади, его губы скользили по ее позвоночнику, и она чувствовала его пальцы там, где Драко оставлял пустое пространство. Они двигались в унисон, как одно существо, и она отдавалась этому полностью — без стыда, без страха, только с первобытной, животной потребностью. Она помнила, как Драко прошептал ей в губы: «Ты наша сегодня. Наша, — и в этом слове не было собственничества. Только факт. Только истина. А потом Теодор взял ее лицо в ладони, повернул к себе, и поцеловал, пока Драко двигался внутри нее, и она чувствовала, как реальность растворяется, как границы между ними стираются, и остается только ощущение — белое, горячее, невыносимое. Они двигались вместе, и каждое касание было пропитано отчаянием, которое они все трое носили в себе со времен войны. Это не было любовью — она знала это точно. Это было чем-то большим: соединением боли, потерь и той странной надежды, которая приходила только когда ты понимал, что все еще можешь чувствовать. Она не помнила, как они закончили. Только разрозненные мгновения: горячие шепоты, ленивые поцелуи, влажные простыни и тяжелые веки. А потом — темнота. Глубокая, спокойная, без снов. Теперь она стояла здесь, в ванной, и смотрела на свое отражение. На лице — никаких следов. Только бледность. Но она знала: под халатом, на коже, оставались синяки, следы пальцев, следы губ. На ее бедрах, на талии, на груди. И эти следы не исчезнут сразу. Они будут с ней несколько дней, напоминая о том, что произошло. Она сжала край мраморной раковины, вглядываясь в свое отражение в тускло-золотистом зеркале. Она выглядела так же, как и всегда: те же каштановые волосы, те же серьезные карие глаза. Или нет? В глубине зрачков билась какая-то искра, которая заставляла ее чувствовать себя живой, настоящей. Она не знала, что теперь делать. Идти к Рону? Рассказать ему, что она была с двумя Слизеринцами, и не просто была, а наслаждалась этим? Смешно. Или пойти к Гарри — единственному, кто мог понять, как легко потерять себя после войны? Нет. Никто не должен знать. Она развязала пояс халата, стянула его с плеч, и, подойдя к огромной, как бассейн, ванне, повернула кран. Полилась горячая вода, пар начал заполнять комнату, делая зеркало мутным, нечетким. Она смотрела, как вода омывает мрамор, и думала о том, сколько еще тепла осталось в ее теле после их прикосновений. Как долго она сможет носить его в себе? Она решила, что, прежде чем выйти, она умоется ледяной водой и заставит себя собраться. Она была Гермионой Грейнджер. Она справится. Она всегда справлялась. Но сейчас она не была в этом уверена.