Тебя никогда здесь не было

Пятый уже давно не помнил, что ему снится. Пока он работал на Комиссию, сны у него были достаточно однообразными: Апокалипсис, Долорес и мёртвые родственники. С возвращением в 2019 стало хуже: раньше сны были просто продолжением его ежедневной борьбы. Потом, когда он вернулся к семье, эти сны превратились в кошмары. Он просыпался с криками, нырял из одного сна в другой, вместо своей комнаты обнаруживал вокруг руины и вместо чистого воздуха дышал пеплом. Но теперь даже этого не было. Была ли причина в мигренях или чём-то ещё — Пятый не знал. В последние недели ему часто снился Даллас, но с каждым разом сны были всё более гротескными. Стёртые лица, яркие краски, игрушки вместо людей. Огромная горилла стучала тарелками прямо у него над головой, и Пятый пытался уйти от этой звуковой волны, но не мог. Закричал, и звук исчез так же внезапно, как и появился. Пятого выдернуло из одной темноты в другую. Играли Мариачи, и человек в маске Зорро танцевал пасодобль. Каждый его шаг, подхваченный эхом, отзывался у Пятого в ушах гулом. Звук обволакивал, пока Пятому не показалось, что он совсем крохотный и сейчас эти гигантские ноги его раздавят. Он был между молотом и наковальней и не мог дышать, а когда, наконец-то, смог вдохнуть полной грудью, увидел перед собой женщину, лицо которой постоянно менялось — он видел то Джозефину Бейкер, то Розу Паркс, то Иду Уэллс. Она наклонилась к его уху и шепнула что-то, но что именно — он не расслышал, или не понял, или забыл. Моргнул и оказался среди людей в ярких одеждах. Вместо глаз у них была пустота, и видели они только прижимая к лицу тыльные стороны ладоней. Пятый задрал голову, а увидел парящего над ними Иисуса — рассмотреть его было невозможно, так ярко он сиял, но на плече у него совершенно точно был кальмар с японских гравюр. Иисус пел: — Я иду сквозь сады гаснущего света, пересекаю глубокие и тёмные, словно ночь, реки в поисках ответа, почему время прошло мимо нас. Он заблистал так ярко, что Пятый закрыл глаза рукой, а когда открыл их, оказался в высокой траве. Трава была выше его, и как бы высоко он не подпрыгивал, всё равно видел только стебли. Вдалеке раздалась игра на скрипке — знакомая пронзительная мелодия. Он побежал на звук, но она не становилась ближе. А высокая трава не заканчивалась. К скрипке присоединялись другие звуки. Белый шум. Диктор на радио, читающий бессмыслицу. Крики протестующих. Вопли раззадоренной толпы. Пение — кто-то пел Кумбайя, и наверняка держался за руки. Испанская гитара. Пятый споткнулся и полетел прямо в траву, и падал в неё целую вечность, пока не понял, что падает в океан из ореховой помадки, полный золотых рыбок. Он упал в помадку с громким всплеском, а следом его подхватила волна. Она несла его и несла, пока не вынесла на берег, где был только пепел и обломки мира. На берегу стояла девочка с ярко-голубыми глазами. Её единственную он мог рассмотреть чётко и у неё единственной было лицо. Она раскинула руки, приглашая его обняться. — Долорес, — шепнул он, уткнувшись ей в шею. Долорес была холодной, но такой настоящей. — Всё хорошо, Номер Пять, — она поправила ему чёлку. — Пора просыпаться. Хватит спать. Иначе… Она не договорила, потому что он услышал её и проснулся.