snow angel

— все еще смотришь на него? ренджун вздрагивает всем телом и оборачивается, находя джено стоящим позади себя, склонившим голову влево, такого любопытного и надутого; пусть он об этом и не знает, но подобное выражение лица для него не редкость. родинка под его глазом кажется такой темной, контрастируя с белоснежной кожей парня, что её сияние легко привлекает к себе внимание хуана, как и всегда. всего на секунду он отводит взгляд, а затем скрещивает руки у себя на груди. — если и так, то что? — джено вздыхает в ответ на эту реплику, явно не испытывая никакой разочарованности или удивления, лишь выглядя от части устало, а от части слегка обеспокоенно. — как он? — спрашивает ли. ренджун отнюдь не ожидает такого вопроса, он застает его в расплох и заставляет брови парня взлететь вверх. — шотаро выглядит счастливым. он на улице вместе с ютой, они смотрят на рождественские огни, которые развешали вдоль улицы. джено окидывает взглядом разворачивающуюся картину, именно этим и занимался ренджун, пока тот не прервал его. и вот он, шотаро, как хуан и предсказывал. рождественские огни выглядят такими теплыми, почти бесконечными, украшая голые деревья, что граничат с тротуаром. ночь еще не успела опуститься на город, но она уже дышит в затылок его жителям. люди снуют туда-сюда, сбиваясь в кучки, чтобы противостоять холодному ветру. наступает то самое время, когда стоит оставаться дома и попивать горячий шоколад, быть ближе к друзьям или любимым членам семьи, болтать о том, как проходит месяц, подводить итоги года и фантазировать о том, что принесет следующий. время, когда стоит быть ближе к тем, кого ты любишь. глаза шотаро сияют теплом в свете декоративных огней; щечки его раскраснелись от холода, но широкая улыбка так и не покинула его лица и на секундочку, пока юта разговаривал с ним, вероятно, отпуская странноватые шуточки, чтобы развеселись младшего брата. когда шотаро улыбается, он всегда выглядит мягче, искренне и очаровательнее. ренджун обожает видеть его таким. он рад, что юта здесь. шотаро поднимает свой взгляд к огонькам, а затем и к темнеющему небу, ренджун, словно повинуясь рефлексам, делает шаг назад. звезд, как правило, здесь не видно, ведь они находятся в самом центре города, однако сегодня верх взяли ленивые и широкие облаака. — хотел бы я, чтобы пошел снег. шотаро всегда нравился снегопад, — как бы невзначай упоминает хуан. джено вновь смотрит на него. — что ж, ты можешь устроить снегопад. рен не произносит и слова. минуют те несколько, преисполненных смыслом, секунд, и он знает, что, очевидно, слова джено - правда, ренджун и правда мог бы сделать это, если бы только захотел. но как бы сильно тот ни желал этого, ведь это сделало бы его ближе к шотаро (к счастью этого парня, потому что это всегда было тем, о чем он заботился прежде всего), если он действительно последует словам джено, это будет лишь еще одним доказательством того, насколько далек он сейчас от японца. декабрь — время, когда стоит быть ближе к тем, кого ты любишь, правильно? вот только ренджун ничего не может поделать на этот счет, созерцая сверху. — это бы осчастливило его, — мурчит джено, и ренджун знает, что тот прав. знает, что это никак не изменит ситуацию, что для него это будет лишь очередным способом игнорирования правды, если он, конечно, не решится встретиться с ней лицом к лицу, если он не заставит небеса разразиться снегопадом. шотаро выглядит таким счастливым, когда первая снежинка падает ему на кончик носа; юта взволнованно мечется рядом с ним, уже без умолка болтая о возможности устроить битву снежками. но младший сохраняет молчание чуть дольше, чем обычно, его взгляд так и не покидает небо и облака, блуждая по ним, словно желая увидеть что-то или кого-то на одном из этих тяжелых от снега облаков. позже, когда снег усыпал землю толстым слоем, словно пуховым одеялом, а луна мягко освещает город, снежный ангел, которого шотаро умудрился сделать, раскрывает свои руки для ренджуна. приглашает того разделить объятия, которые, конечно, не окажутся такими теплыми и приветливыми, как объятия шотаро, но которых будет достаточно, ведь это единственная вещь, которую они теперь могут разделить.