я заболела тобой.

* * *

      — слушай, пусть ребята забирают тело в принципе, остальное на вскрытии. что там по времени смерти? порядком восьми часов назад? отлично.       девять часов назад она уже не плакала, а через час наконец-то перестала мучаться. умерла сама? нет. все в один голос сказали нет, но разве кто-то знал? разве общество это не намеренно ослеплённые котята, заботящиеся только о себе и о своих интересах? если нет, то почему елизавета неред, чья улыбка сияла на очередном мероприятии неделю назад, чьё имя впиталось во множество экранов, сейчас лежит такая опустевшая и теперь точно отмучившаяся от всей этой горько намешанной суеты. да, пожалуй, она сама виновата.       — к вам пару вопросов, юлий александрович.       в нём наконец что-то замирает. он наконец начинает думать, о чём лиза говорила и писала ему вчера, позавчера, неделю или месяц назад; почему прибегала с истериками и в последнее время всё чаще брала «неофициальные больничные». он начинает копаться, начинает выискивать ложь в её словах — её ведь так много, оказывается. но важно ли это теперь? уже ничего не исправить.       — она могла покончить с собой?        перед ответом он презрительно долго молчит, вспоминая сколько раз изводил её и себя, сколько клялся испортить ей карьеру и всю жизнь, сколько раз не хотел её слушать; сколько раз сбрасывал звонки, сколько раз, в конце концов, делал всё против неё. что-то всё-таки было не так.       — нет.       — вы уверены в этом? хорошо ли вы её знаете? давайте так, кем она приходилась вам вообще?       это всё бесполезный круг вопросов. на них нет точных ответов теперь, но говорить что-то нужно, но это кажется не интервью, онешко.       — она… жена, моя будущая жена. вчера я сделал ей предложение.       — если она не могла покончить с собой, то у вас есть подозрения на кого-либо? с кем она тесно общалась?       не знает. практически не знает, лишь припоминая каких-то подруг или просто знакомых — кто они там ей? было ли время в этом разбираться? вот же, сука, забавно. что было за последний год вообще? ведь всё теперь смешалось с долгим и бесконечно размытым осознанием ситуации.       — нет, я...простите, я не могу сказать. приеду на все эти ваши допросы завтра. официально же завтра, так? а теперь, извините, но ничем я помочь не могу.       холодный ответ не поможет убежать от себя самого. он ничего не знал, он был почти что сторонником её жизни, когда-то внушившим себе одну и ту же истину: у них всё должно сложиться. просто страшно. страшно осознавать, что она сама перерезала себе горло, что перед этим что-то едко-серьёзное толкнуло её к этому шагу, что в этом есть чья-то вина. нет, не она виновата.       длинные гудки. ответ. тишина. осенний ветер противно дует в лицо, пока на телефоне так и висит незакрытая вкладка истории в инстаграме. на ней даня. даня кашин. она искренне смеётся на фоне, он творит что-то несуразное. эту историю удалось пересмотреть пару раз, пока ехал к ней, изводя себя на далеко не первую ревность. но вот теперь-то она точно напрасна, так?       — кашин, блять, я ведь знаю, что ты был у лизы в последний раз. что у вас с ней, сука, было?

* * *

      она плохо бы вспомнила все эти дни — спроси её. жизнь разделись только на размытое «до» и наизусть заученное «после», что застынет в горле у каждого горьким комом. этот вечер был подобно точки отсчёта — размытым, но почему-то довольно счастливым из всего этого остального выбивающего из колеи с желанием поспать больше, чем пять часов. тогда все так громко поздравляли с премьерой, вручая в руки эти ненужные дорогие веники и что куда ценнее — бутылки далеко не дешёвого алкоголя.       один из таких ценных презентов, в какой-то там гримёрной, разливал онешко, уже слушая смех русоволосой девицы, чьей славе от силы месяц, после показа в театрах и в конце концов вот: на экранах. изначально пророчил ей серьёзную публичность, взамен не прося практически ничего, кроме покладистости в работе. его обещания быстро сбылись. всё так и случилось. люди в больших городах говорят быстро, следят за всем, вот и вся карьера при правильном пиаре пошла в успех; но всё-таки говорят, так же как и распускают слухи, до которых пока добежали только маленькие журнальчики, но ведь всё ещё впереди.       юлик смеётся над какой-то своей шуткой тоже, залпом выпивая бокал шампанского. откидывает очередной букет разноцветных роз на пол, садится рядом с неред, что уже давно не трезвая, обнимает ту за талию. давно так делает, выворачивая разве что только себя. внутри девушки абсолютное равнодушие и лёгкое чувство неловкости, когда его рука переходит границы дозволенного, каждый раз сводя всё к лёгким заигрываниям.       не сейчас, кажется. ведь молодой человек утыкается носом в шею, как-то тяжело дышит, не загоняя в какую-то неудобность ситуации на этот раз. слишком пьяная, чтобы задуматься и не принять за очередной дружеский жест. готова и заснуть в тех же объятиях, на этом маленьком кожаном диванчике, чёрт бы с ним. вот настолько устала, но всё же по-живому реагирует на слова собеседника, чей голос до сих пор играет раз тонами: как часто кричит на площадке и как же любит хвалить вне её.       — лиз, бля, я тебя поздравляю вот с этим со всем, но заебёшься… — почти что полушёпотом: остался ли в здании кто-то или просто тоже настолько в хлам. — а мы там фильм снимать новый будем. тебя жду само собой. показы какие, бабки бешеные. слышала, о чём щербацкий весь вечер пиздел? «у тебя талант невероятный, девочка, все дела». раз к себе перетащить хочет, значит, не зазря мы это всё.       — юль, — по-дружески, ласково, но не больше чем пару фраз. если у него есть силы собирать весь существующий бред, то это прекрасно, а звезда устала, а звезда не может. — я устала очень. такси сейчас вызову.       — ну, поехали ко мне, а? во-первых, коньяк восемьдесят девятого года, а во-вторых, переночуешь у меня.       конечно, смутило. смутило то, что его губы так ловко поползли по шее, оказываясь где-то на щеке. это было совсем перебором. это было таким логичным. разве он потащил бы очередную дурочку из провинции в большие люди за просто так? разве все его эти взгляды и слова, мелькающие заметным контекстом для неё, просто искренние слова по дружбе? он не хотел дружить. она это знала, но так яро игнорировала, переводя всё в шутку или замалчивая вовсе.       говорят, девочки-актрисы должны уметь раздвигать ноги и работать чем-то больше, чем на сцене. не слухи, а вот итог. большая удача, что онешко было впадлу и некомфортно предъявлять подобного рода требования прямым текстом в самом начале. на отборах он сидел в жюри, сам вот хорошо помнит, как поставил ноль почти что под каждым критерием, сам не зная каким образом так получилось. да, проблемы были, но ведь не такие значительные. просто не хотел оставлять под крыло главного в театре. знал, что возьмёт к себе, и всё будет куда лучше. отказавшись, тогда бы пришлось пахать лет десять, а тут получилось за год.        а он всё-таки влюбился как мальчишка, на что-то надеявшийся по сей день, да так долго, а лизе было всё ещё плевать, ведь даже сейчас больше этого: больше его губ, дошедших до её, больше пары касаний не суждено было продлиться. ведь руки потянулись к телефону, дабы найти телефонный номер такси. в глазах всё было размыто, но нажать на вызов и было вполне посильной задачей. быстро осекла дальнейшие действия молодого человека, когда наконец приложила трубку к уху, выдавая едва чётко:       — машину на маркова двадцать, пожалуйста.       даже не извинилась, в сотый раз указав своенравности онешко, что в какой-то степени вряд ли даст сбыться его планам, касающимся личной жизни. захватила пару букетов для формальности и вида, а остальные, пожалуй, заранее некий хлам. лишь улыбнулась, где-то местами наигранно, но и скрыть не пыталась. он на всё ведётся. и через пять минут уже дремала в машине, застрявшей в очередных питерских пробках.       но всё это было так временно.

* * *

      вечный бардак в голове. неред никогда не была «театральным» человеком. да, любила своё дело, будучи девочкой из провинции, ни на что большее, чем бедные будни и никогда не надеявшейся, а в итоге выходящей на сцену большого театра в столь раннем для этого возрасте. однако, загоревшись, быстро выгорела: быстро начала опаздывать на репетиции, быстро начала «косячить» во всех возможных эпизодах, быстро возненавидела свою работу и график. уже не улыбалась всем на площадке, уже беспрестанно хватала в руки сценарии, выбивая дубли из строя, лишь потому что вчера вместо того, чтобы всё прорабатывать, пила что-нибудь из алкогольного, якобы чересчур нуждаясь в отдыхе.       в очередной из таких дней в этой застойной колеснице, она познакомилась с ним. тогда это были такие отрицательные эмоции, ведь за пятнадцать минут до этого они пересеклись на автостоянке, никак неспособные найти компромисс, заключающийся в решении: кто кого пропустит. одинаково надо было срочно двоим, опаздывали по сути вместе, потому и удалось лишь с негативом послать друг друга, зато практически в одинаковое время удалось влететь в зал мариинского*, уже слыша от юлия александровича всю предстоящую прелесть совместной работы.       в первый раз ничего не сложилось. в первый раз почти что отказывались работать вместе, а всё из-за первого пересечения на этой грёбаной стоянке. никто не остался доволен за более шести часов репетиции, но привыкать пришлось. как же по-началу он ей не нравился и как же она мечтала, чтобы обстоятельства сложились хотя бы немного удачнее в её сторону. и на его месте оказался кто-нибудь другой.       но ведь сцена — работа, а остальное, что не касается этого — уже другое. так почему же они совмещали? любые сцены, нет речи уж о романтических, шли местами криво, в очередной раз изводя всех, кто только был задействован вокруг всего этого. как будто дети. сколько лишнего говорил он: как часто задавал несерьёзные вопросы чёрным юмором, на сцене старался мешать — всё шло против, но привык куда быстрее, а лиза всё также стабильно долго закатывала скандалы как онешко, так и постановщикам в целом, неготовая мириться с тем, что есть.       но что-то перевернулось, сломалось в один момент, будто бы пошло, как принято говорить у них, не по сценарию. изменило жизнь, заставило полюбить каждую постановку, репетицию и, кажется, его.