я заболела тобой.

      на сцене они не доигрывают или переигрывают вовсе. лиза проебывает моменты с движениями, даня забывает реплики из сценария. двое взрослых ребят ведут себя как дети: неред эмоционально просит изменить что-то в этой куче бумажек с текстом, кашин равнодушным тоном заявляет, что не готов прогонять фрагмент заново. юлий александрович устраивает ещё больше скандалов на весь мариинский, да так, что стены, стоящие почти двести лет, вот-вот упадут. крики действуют в меру, и они начинают заново: с упрёками, стычками, конфликтами. лиза убежать хочет, отстраниться, а рыжеволосый дьявол наоборот, словно выворачивает всё наизнанку: пытается оскорбить, задеть, разрушить или сломать. а разве важно оглавление всей этой битве? когда никто из них не пойдёт на уступок, шага и не сделает к примирению.       всё это похоже на какую-то игру. не их сцена, пять эпизодов без какого-либо присутствия главных героев, в которые их задачей поставлено отойти в самую крайнюю часть партера, ближе к бенуару, дабы посмотреть все детали под «углом» и в случае чего направить. лиза старается присмотреться ко всему внимательно, дабы хоть что-то придумать для неугомонной души человека, что хочет, даже с невероятной силой желает, чтобы всё прошло идеально. у них осталось три репетиции в сумме с сегодняшней, две последние — генеральные с костюмами, всё как положено. она невольно ловит слишком пристальный взгляд сидящего рядом с телефоном в руках, выходит из транса «концентрации внимания на сцену», и наконец с напряжением смотрит на него, уже ожидая чего-нибудь отнюдь не адекватного.       в его взгляде что-то есть. в этих глазах что-то заложено, но не разглядишь даже. в этих глазах потонешь и всякий раз, когда лиза смотрит в них, она так и поступает. но подобно какой-нибудь революционерке сама же отрицает что-либо, кроме того факта, что этому черту повезло с глазами генетически, а иначе быть и не может. музыка, голоса всё становится фоном, проплывает со стремительной силой мимо, и в голове неожиданно мелькает звук чего-то громко разбитого об пол. это возвращает в жестокую реальность, и неред внимательно осматривает сидящего частично напротив, частично рядом снизу-вверх, заранее выискивая подвох.       — слушай, пойдём покурим, а? всё равно ещё минут пятнадцать, а всё, что надо мы уже посмотрели.       она и не ожидает этих слов как-то. обстановка становится в сотый раз легче, но предложение ставит в тупик: послать собственные правила и принципы куда подальше — без проблем, но с кем это сделать — неприятный вопрос. да они и не школьники в конце концов, чтобы не дожидаться «перемены» и сваливать прямо во время «урока». покурить, конечно, неплохая идея, особенно зная, что впереди у них предстоят куда более сложные сцены и строит настроиться. но с другой стороны, можно было бы обойтись и без этого. лиза ищет обходные пути и отмазки, но кажется заранее знает, что не получится.       — у меня сиги в гримёрке остались вообще.       — стрельни, — в его пальцах на пару мгновений мелькает полувытащенная из карманов штанов пачка сигарет. под плохим освещением та «исчезает» так же быстро, практически не оставляя шанса, чтобы опомниться. — «кент» подойдут?       — вполне.       — тогда погнали.       лиза не успевает толком договорить, да и не нужно. они максимально тихо покидают зал театра, выходят через задний вход здания и остаются около него. между ними заранее непреодолимой стеной стоит формальное поведение. и то не подвинуть. единственное, что как-то смущает и разжигает атмосферу, так это его руки, что ловко держат зажигалку, но захватывают её кулаки, прежде чем пальцы нажимают на кнопку. пускай не столь долгий процесс, но оставляет колкий осадок между театральной привычкой и настоящей жизнью. да должно ли это как-то ебать вообще? едва ли.       но почему-то ебёт, заставляя создать комфортное состояние, которое нарушил сам кашин, оставшись стоять рядом с собеседницей, что явно была против. та и отсчитала пару-тройку шагов, дабы создать рамки комфорта, на что поймала лишь взгляд, полный недоумения. затяжка сменилась затяжкой. не было абсолютно никаких общих тем. казалось бы, куда проще докурить молча, но даня не захотел и не будет. он теперь всегда делает первый шаг.       — ты где училась?       — РГИС.       — я в СПБГушке. у нас вербицкий часто постановки ставил, а потом меня вытащил.       — я тебя помню откуда-то, но не по новым фильмам, про них я вообще не знала. я раньше за театром и всей этой хуетой очень активно следила. — «серия классики», может быть? мне тогда второстепенных дали много. на отработку, так сказать. — «серия классики», да! — лиза невольно улыбается на мгновение. всё-таки что-то из постановок вербицкого, что работал и пока ещё работает по документам с этим рыжеволосым бесом, ей безумно нравилось. — мне тогда билеты билеты подарили просто. она не признается, но на ещё одну постановку тогда сходила за собственный счёт, пускай это и были не столь огромные деньги, но тогда ещё и под крылом онешко не было так на «заебись». в сценах виделся огромный смысл, непередаваемый даже через книжки, которые одно время столь яро читала неред, дабы успешно сдать каждый экзамен и исполнить ту мечту, что сейчас встаёт поперёк горла. тогда лиза вообще была глупой и наивной девочкой: ходила на постановки, работала днями напролёт, а потом «розовые очки» пришлось снять. несколько кастингов, как по голове ударили, разрушив надежды на честный и справедливый отбор. вылетать, после жесткого конкурса, когда перед тобой осталась конкуренция в два человека — безумно страшно и обидно. выяснять, что одна из тех девчонок с милым личиком, уже давно написала себе судьбу, постояв на коленях и постелившись под главного продюсера — ещё страшнее. в лизе не было заложено той подходящей внешности, да и готовности становится шлюхой ради карьеры тоже. до сих пор по щелчку пальцев вспоминает истерики, которая не могла скрыть от соседки по комнате в общежитии. всё никак не могла принять тот факт, что всё так неправильно, опошлено и лживо. а когда приняла и смирилась, её чудом вытащил онешко. это было подобно экстазу слышать его слова о таланте. те же слова оказывались задавлены омрачающим страхом: за них будет оглашена слишком очевидная цена. изменять своим жизненным позициям не хотелось до последнего, но переживая жуткую нехватку денег, постоянный голод, неподходящую для сцены худоту и болезненность, лиза уже была готова согласиться и принять любой расклад. тогда она бесконечно устала. и наверное была готова на всё, чтобы найти просвет в безнадёжной тьме. из транса воспоминаний лиза выходит, понимая, что прослушала половину истории о тех самых постановках, да и не было там важной информации особо. разговориться удалось уже впоследствии, когда тема зашла о жизни в театре, первых выступлениях и первых поклонниках. на самом деле, общего оказалось много. и кажется, даня попытался сыграть на этом, но провалился в одно мгновение. неред не позволила сделать и малейшего шага. ей хватило одного раза, который до сих пор вызывает неопределённые воспоминания и бросает в некий ступор от абсурдности ситуации.       когда они обнаруживают, что успешно проглядели те самые «рассчитанные пятнадцать минут», то возвращаться приходится бегом, стремглав преодолевая два этажа. а впоследствии объясняться, как дети малые, что, мол, ничего плохого не случилось, и сбили ритм репетиции они всего-навсего на несколько минут. лиза как под плетями помнит этот осуждающий и предвзятый взгляд онешко, что не ругался, а молча оценил произошедший случай, словно хотел сказать что-то глубоко личное и уже собирался, но лишь прервал крики главного продюсера, кидая короткое «ребят, давайте на сцену. глава пятая, часть вторая».       в этом бешеном темпе совсем юная девчонка не успела даже задуматься, чтобы могла значить столь спокойная реакция юлика. но потом в хронологию, память и душу запала это несвойственная безэмоциональность лучшего друга и этот глубокий пронизывающий взгляд, что выворачивает наизнанку, не оставляя и малейшего шанса на спасение. ***       — какой же ты скучный, юль, пиздец, — неред уже совсем другая. такая развязанная, открытая, уверенная в себе и за гранью сцены. перепила просто, помня о практически законном выходном завтра. да и не будь бы его, послала бы всё куда подальше. а сейчас так громко смеётся, садится на колени к мужчине, обвивает шею руками и пытается найти что-то интересное в том, кто гораздо трезвее и явно чем-то озадачен.       онешко делает глоток вина из бокала девушки столь безразлично, будто бы это чай. про свой давно забыл, куда там: сегодня подруга не видит дозы. кажется, в такие моменты, русоволосую запросто уломать на что угодно, но юлий не настолько больной или извращенец, потому и лишь с более отцовской нежностью приподнимает постепенно съезжающее тело, снова сосредотачивая своё внимание на недавно открытом ноутбуке. под лёгким градусом сложно работать с документами в принципе, но он пытается, вычитывая в каждом слове хотя бы малейший подвох.       — но вот и что на этот раз? — совсем замученная и такая пьяная, лиза довольно ловко и быстро прочитывает всю самую необходимую для своего разума информацию из монитора, прежде чем снова, только вот уже как-то иначе рассмеяться. — исполнитель: кашин данила владимирович… сроком заключения договора на три года… чего, блять? ты ебнулся, нет?       на мгновение лиза трезвеет, пытаясь осмыслить весь масштаб существенности еле прочитанного, а потом снова тонет в градусе. увидев бы подобное час назад, она бы весь кабинет к чертям перевернула, сейчас же в довольно спокойной по сравнению с той, что может быть, манере просто возмущается, с горечью улавливая невероятно спокойные черты на лице друга. он такой безэмоциональный местами, так и хочет непокорной хитрости разведать: что у него там на самом деле внутри?       — я подумал, что кашин у нас и на постоянке неплохо устроиться. у него рейтинги какие, какое внимание сейчас. перетащить его от этого вербицкого очень сложно, но пока он думает, решается, тут я договор ему и пихну.       — да ну нет, юль… ты серьёзно сейчас? — в силу собственного состояния лиза не злится столь выражено. такое сладкое опьянение так и делает своё дело, так и стучит в виски, не оставляя даже шанса на то, чтобы повысить голос громче некоторого привычного тона. — я работать больше с ним не буду. он заебал меня уже сейчас. какие нахуй три года?       — мы сто раз уже говорили об этом. не начинай, лиз, пожалуйста. — её наполненный непониманием взгляд впечатывается в его, по мере того, как бунтарским пылким нравом улавливаются строго-сказанные им слова. — перестань совмещать свои личные стычки с работой на сцене. и тогда всё будет нормально.       — такие советы этому идиоту давай. он постоянно себя как конченный ведёт. — а ведь звёздочка привычно нарывается, всё внимание продюсера от документа на себя перетягивая. а ведь звёздочка всерьёз не верит в то, что юлик услышать её не способен и готова ещё очень долго спорить, дабы доказать обратное его мнению.       — именно поэтому сегодня вы вернулись откуда-то вдвоём?       — покурить вышли.       — одновременно?       — да, одновременно.       эта усмешка онешко слишком многозначна, оттого и только раздражает. оттого и тоже остаётся в памяти, пробираясь сквозь пелену трезвых и не очень воспоминаний. его рука неспешно пряди русых волос поправляет, в каждом жесте так и неразъяснимое сожаление читается. оно сменяется привычно равнодушным видом так же стремительно, как за усмешкой приходит необъяснимое сочувствие.       — всё, лиз, разговор закрыт. ты не связывайся с ним лишний раз, мой тебе совет.       неред снова смеётся. искреннее или нет, уже не разгадать. в таком состоянии ей многое свойственно обычно: от истерик до такого вот нерационального под ситуацию веселья. абсолютно искренне не понимает, к чему завёл онешко об этом всём. её же рука хватается за бокал с чем-то алкогольным. что там было налито? сколько она выпила ещё потом? чёрт, и не вспоминать бы.       — я похожа на ненормальную? кто с ним свяжется, блять?

забавно.