Теплее

Вечер перетёк в ночь, вступившую в свои владения, неожиданно. Когда Сабито добрался до квартала Макомо, вопросы о предполагаемой свадьбе Шинадзугавы уже не трогали уставшую голову: Санеми никогда не играл с людьми, он был очень прямым человеком, и его словам, намерениям и сердцу можно было верить. Теперь Сабито думал лишь о тихой праздничной музыке за дверью, отменных рождественских печеньях, которые Макомо всегда готовила сама, и Гию. Гию, по правде говоря, занимал большую часть мыслей. Вместе с учениками Томиока летал на спортивные сборы, и Урокодаки готов поклясться, что эти три недели тянулись целую вечность. Он никогда не был «зависим» от Гию, скорее просто переживал: ориентируется тот на местности ещё хуже. Сколько раз они оба терялись по дороге домой? К тому же, чужая страна наверняка непривычна. Возможно, он слишком пёкся ещё и по той причине, что в его глазах Томиока был всё ещё достаточно рассеянным парнем, хотя иногда умело поражал совершенно обратным. Уверенный стук в дверь, но открывать никто не спешил. Послышалось смешанное шушуканье, лёгкий девичий смех и только затем возня у двери прекратилась. Странно. — Надеюсь, вы не затеяли войну против меня? — прозвучало громко с ноткой веселья, чтобы оба заговорщика хорошо расслышали. Потом он совсем тихо добавил: — Иначе я боюсьпроиграть, чего бы мне очень не хотелось… Когда Сабито собрался постучать во второй раз, замок таинственно щёлкнул и дверь едва приоткрылась, словно завлекая. Каждый год они разыгрывали целое представление, не скупясь на фантазию, потому что каждый год Урокодаки грешил опозданием. А ведь он учитель. — Пароль, — раздался из щели чей-то монотонный голос, и показался синий глаз, который парень узнал сразу. — Какой ещё пароль, Гию? Давай, впускай меня. Что за детские игры? — Сабито вцепился в ручку, но Томиока вдруг оказался сильнее. Это даже немного разочаровало, потому что когда-то всё было совсем наоборот. — Я хочу узнать, как ты добрался до дома. А ещё хочу есть. Ну хватит! — Не то стоп-слово. — Я тебя ударю! — в сердцах выпалил Сабито. — Попробуй ещё раз. Вздох. Мимо проходящая Макомо, кажется, решила его пожалеть. Она осторожно протиснулась под руку Томиоки, чтобы шепнуть: — Попробуй фразу из трёх слов. После этого Сабито вздохнул ещё тяжелее. Кончики его ушей покраснели, и он почувствовал, насколько сильно захотелось зайти, чтобы сделать этим обоим причёски с начёсом. Снаружи такой серьёзный, а внутри самый настоящий ребёнок – этот Томиока. — Макомо, и ты туда же? — недовольно пробубнил он. Оба его друга не хотели впускать его, и это было так нечестно. — Я тоже хочу чай и печенье! — Опоздавшим слова не давали, — отчеканил Гию. — Тебе так сложно сказать? — вздохнула Макомо. — Где твоё хвалёное мужество? — Ничего мне не сложно. Просто… — Просто? — переспросила она. — Просто он трус, — завершил за него Томиока. И Сабито, ожидаемо, загорелся: — Я не трус! Я люблю тебя, понятно? Люблю! А теперь впусти меня в квартиру! Дверь резко распахнулась. Сабито еле отскочил в сторону и не успел возмутиться столь тёплым дружеским приёмом, как его заключили в самые крепкие объятия. Жест, наполненный стойким желаем никогда не отпускать, стиснул плечи и рёбра, но он не растерялся и обнял Гию в ответ. Макомо обоих потрепала по волосам и со смехом отошла на кухню. Атмосфера уюта пленила моментально: сладкий аромат выпечки проник в лёгкие, а тепло вместе с родными руками под пальто. — Замёрз? — не давая Сабито отойти больше, чем на два шага, Гию осторожно потянул за край рукава, чтобы помочь. — Мне не нужна помощь, всё в порядке. — Тебе никогда не нужна моя помощь, — всё же перехватил пальто Томиока, тут же вешая на крючок. Сабито непонятливо наклонил голову. — Ты какой-то подозрительный. — Я ничего не сделал, — честно признался Гию. — Ты же меня знаешь. Знал его Сабито правда хорошо. И если раньше, лет до пятнадцати, он мог с точностью сказать, что Гию слишком замкнут и серьёзен для приколов и розыгрышей, то после того, через что им вместе пришлось пройти – нет. Апатия, как следствие затяжной депрессии, бессонные ночи, сбитый режим: гибель Тсутако принесла много боли им обоим, но все раны в конце концов заживают. Гию боролся. Гию не затух. Потому что рядом был Сабито. Они смотрели друг на друга и думали: «Ценней его улыбки может быть только его смех». — Знаю лучше всех, так что? Томиока кивнул куда-то наверх. Урокодаки проследил за ним взглядом. Наткнувшись на веточку омелы над дверью, он усмехнулся, встряхнув головой. — С моей сестрой ты тоже целовался? — вслед раскатистый смех, который ничуть не задел ни Гию, ни хозяйку жилища. — Только что повесил, — Томиока отвечал всё ещё очень честно, с еле заметной улыбкой наблюдая за тем, как смеётся его парень. У Урокодаки всех голоса приятные, звучные. Макомо лёгкая, ходит, звенит весенним колокольчиком. А Сабито, без сомнения, самый тёплый и звонкий, у него словно осеннее солнце разлилось по горлу. Этот звук начинал ломаться только если он на кого-то долго кричал. — Тебе не нужна омела, чтобы целовать меня, — Сабито, наконец, перестал и, положив руки на широкие плечи, произнёс как можно серьёзнее и увереннее, глядя прямо в бездонную синь, чтобы ни намёка на шутку не осталось: — Мы можем делать это в любое удобное время. Ему, Томиоке, всегда казалось, будто это не первая их совместная жизнь. Но он, Томиока, никогда не говорил себе «я не достоин», лишь крепко обнимал родную душу, вдыхая поглубже его запах, и счастливо убеждался: Сабито живой, рядом с ним, это реальность, у них всё хорошо. — Ты отвёз Шинадзугаву куда надо? — разрезал тишину неожиданный вопрос. — Да, я отвёз. И, знаешь, кажется, он наконец-то счастлив. Правда делала их сильнее всех на свете. — Рад за него, конечно… Урокодаки изогнул одну бровь в немом вопросе, улыбчиво-мягко наблюдая. — Но больше всего я рад за себя. — Я тоже. Спасибо за честн… — слова оборвались, потому что Гию приблизился слишком быстро, накрывая его теплые губы своими холодными, сперва прикоснувшись мягко, а после утянув в долгожданный поцелуй. Щёки Сабито начали гореть, разливая легкий румянец, но ладонь Томиоки сразу же охладила одну из них. Он осторожно проскользнул по ней пальцами, оглаживая скулу, чтобы притянуть Сабито поближе и углубить поцелуй. Ответная реакция без сопротивления: надёжная и чувственная. Они под одной волной, они – эта самая волна и есть, все воды бескрайнего океана, где понимание – каждый прохладный миллиметр, в котором тонуть приятнее всего на свете. — Мальчики, стол накрыт, — Макомо вышла к ним, моментально пожалев об этом. Подобная картина для неё не в новинку, и она быстро среагировала, вернувшись обратно на кухню, пока брат что-то неразборчиво мычал и хмурился, размахивая руками. «Макомо же смотрит!» — читал Томиока по губам и дорожкой выцеловывал широкий рубец на правой щеке. Так глупо получить его в детстве мог только Сабито. У него по всему телу были рассыпаны мелкие шрамы, но этот, заметный, Гию любил больше остальных: Урокодаки, на самом деле, стеснялся, хотя в этом никогда не признавался, а напротив, говорил, что это делает его более мужественным. Такой милый. Самый лучший. — Ну всё, всё. Гию! — отстранившись, Сабито обхватил родное лицо ладонями. Аметистовый обод блеснул, и Томиока замер, ожидая, что сделает его парень дальше, ясно ощущая, как притихло собственное сердце. В этом трепетном ожидании им обоим казалось, что если удача и существовала, то она с самого начала на их стороне. — Пора ужинать, — Сабито немного привстал – поцелуй коснулся прохладного лба. — Лучше не тянуть, иначе получим, сам знаешь. — Знаю. Немного выждав, Сабито добавил: — Кстати, я люблю тебя. Но Гию лишь повторил: — Знаю. Может быть, они просто были знакомы задолго до того, как встретились? — Ох, да? — Потому что я тоже люблю тебя.