Мистер псих

Я ещё по сути ничего не сделала, а он дрожит. Презрительно фыркнув, подхожу. — Ах, жаль, конечно, что ты так быстро очнулся. Мужик ничего не говорит, лишь странно ведёт носом и хмурится. — Разве я разрешала игнорировать меня? Раздражённо хмурюсь и, подойдя ближе к связанному мной с помощью веревок, что я нашла в его же рюкзаке, мужлану, пинаю, ударяя прямо в солнечное сплетение. Он бьётся в болезненных конвульсиях, не имея возможности согнуться. — А теперь, внимание, вопрос, — я приседаю и хватаю мужлана за лицо, заставляя смотреть на меня и холодно уточняю, сдерживая не кипящую, но леденящую ярость, готовую в любой момент вырваться наружу. — Что именно ты собирался со мной сделать, тварь? Мужик лишь ошалело моргает, а затем смотрит на меня непонятным взглядом и также непонятно спрашивает: — Ты омега? Я недоумённо склоняю голову набок. — Я? Вопрос кажется мне глупым, ведь уместней был бы вопрос «Кто?» и я морщусь. — Пахнет… сладко, — он нервно облизывает губы. — Но как-то странно. — Странно? — с интересом уточняю, и этот сумасшедший бред кажется мне даже несколько забавным. Серьёзно, кто в подобной ситуации решит обсудить запахи и каких-то там омег? — Словно как-то… — мужлан замирает и кажется, даже перестаёт дышать. В его глазах возникает что-то, отдалённо напоминающее ужас, а лицо будто каменеет. — Хм? — К-кровь. Его глаза расширились от ужаса. — Это… Эт-то к-кровь! Я весело смеюсь. — Кровь пахнет железом, идиот. — Н-нет, это… Другое. Он задыхается, дёргается, в порывах желая схватить себя за грудь, и мой взгляд становится даже несколько обеспокоенным. Эй, вообще-то, у меня на тебя есть планы, дружок. Недовольно рычу. Да блядь, что за фигня вообще происходит?! Мужик резко затихает, смирнеет и как-то даже сжимается, словно пытаясь казаться меньше. Будто показывая дикому зверю, что не опасен. — Ще-ще-ще. Я довольно скалюсь, чувствуя себя крайне удовлетворённой таким поведением, а затем несколько удивлённо качаю головой. Вопрос у меня остаётся тот же: «Что за херня?». — П-пожалуйста, не убивай меня. Недоумённо моргаю. Отчего такая резкая смена настроя, дружок? Раздражённо вздыхаю и отхожу: — Чу. Какой скучный, — обиженно надув губы, скрещиваю руки на груди и склоняю голову набок. — Нет, всё же, ты безумный, но в самом деле скучный. Нечто, напоминающее недовольство, зреет внутри меня. — Однако, это не помешает мне повеселиться с тобой, дружок. Ще-ще-ще. Я раздражённо цокаю языком: неизвестно откуда взявшаяся привычка странно смеяться вдруг взыграла с новой силой, что не очень-то мне понравилось. Я вновь подхожу к педофилу — или кто он там (мне, по правде говоря, уже плевать)? — и достаю самый острый нож из тех, что у этого мужика были. (Серьёзно, какого, сука, чёрта — всего четыре ножа и лишь один из них нормально заточен!) Я аккуратно, даже нежно провожу лезвием по щеке мужлана, этого идиота, возомнившего о себе невесть что. Кровь медленно стекает с неторопливо проявляющейся раны. Алая капля падает на пол и этот звук сладостно отражается в моём сердце. Мужик сжимается, смотрит дико своими маленькими свиными глазками, округлившимися от страха и с сильно расширившимися зрачками, трясётся, по его коже текут капельки пота и от всего этого мерзопакостного насильника исходит аромат страха, что слегка кружит голову. Я довольно прикрываю глаза, а мысли о вытекающей из вывернутых наизнанку органов крови и о разрезанном на маленькие куски теле, приносят истинное удовольствие. Предвкушение во мне разгорается с новой силой. *** Счастливо жмурюсь, улыбаюсь радостно-радостно и даже с некоторым сожалением скидываю лоскуты того, что осталось от Мистера-Я-Смею-Трогать-Своими-Грязными-Руками-То-Что-Трогать-Нельзя в мусорный бак, что находится неподалёку. Я не беспокоюсь о том, что меня найдут, что сообщат об убийстве этого идиота в полицию. Почему? Ну, хм, в этом районе о полиции даже не слышали. Вернее, да, слышали, но всё проплачено. Мафию и прочий сброд, обитающий здесь, не трогают — просто закрывают глаза. Хотя лично мне кажется, что до «мафии» тутошний грязный мусор попросту не дотягивает, но кому как. Хитро улыбаясь, постукиваю пальцами по столу. Настроение застыло где-то на отметке «лучше и быть сейчас не может», что было впервые с момента моего попадания сюда. В этот мир, или куда там ещё. Ох, какая я умничка, что помимо просто пыток ещё и допросила этого отвратительного мужлана! Нет, правда же. Иначе бы сейчас волновалась о каких-то глупых мелочах! Я кидаю ещё один сожалеющий взгляд на мусорный бак, а затем недовольно кривлюсь от неприятного запаха, и, развернувшись, ухожу. Ладно, в любом случае, это не важно. *** — Ты знаешь, кто я? — голос тихий, но отчётливый. Молча мотаю головой и над ухом раздаётся хмык. Меня швыряют на землю. Ноги и ладони начинают болеть, я чувствую на них синяки и ссадины. Лишь гордость не позволяет мне заплакать от боли и негодования. Эй, ты. Мусор. Какого хуя ты делаешь? Не припомню, чтобы позволяла обращаться с собой, словно с вещью. Я просто проходила мимо. Зачем ты привязался? — Значит, узнаешь, — молча смотрю, имея в данный момент лишь одно желание — разорвать паршивца на куски. Благо, из-за того, что я успела сбросить напряжение ранее, сдерживаться мне значительно легче. Резкий кислый запах, исходивший от мужчины и ничего общего не имеющий с цитрусовыми, усиливается и мне остаётся лишь недовольно поморщиться: чувак, эти духи воистину ужасны. Что с твоим вкусом? — Зачем я тебе? — спрашиваю, не выдерживая. Мужчина снова хмыкает, не отвечает, и я безумно хочу, чтобы именно сейчас, в этот момент, на него случайно так упал человек с ножом в руках. Может, даже я. Просто хочу, чтобы мерзавец, внезапно появившийся всего пару минут назад, но ведущий себя так, словно имеет на меня все права, отвалился. Сдох. Но я молчу. Молчу. Молчу. Молчу. Хотя хочу кричать. (Внутренности буквально скручивает от страха, всё внутри вопит об опасности, но сил признаться хотя бы себе в том, что попросту панически боюсь, нет. И не будет. Я ведь гордая.) Меня волокут в машину, а я даже не сопротивляюсь. Почему-то кажется, что сопротивляться бесполезно. *** Его глаза тёмные, горькие, похожие на крепко заваренный чёрный чай. Карие. Они не холодно-игривые, как у Рана. Не безразличные, как у прохожих. Не тёплые, хоть почему-то мне и кажется, что должны таковыми быть. Интерес озорно скачет в глазах напротив. Он рассматривает меня, словно новую любопытную игрушку. Взгляд Рана и его взгляд — каждый жуток по-своему. Взгляд Рана, «Сэмюэля», пробирал до мурашек. Слишком цепкий, слишком внимательный. Взгляд его же, моего похитителя, заставлял желать лишь одно: безумное желание выколоть глаза. Потому что я не вещь, чтобы так на меня смотреть. Он усмехнулся, провёл рукой по светлым растрёпанным волосам, торчащим все стороны и словно выжженных солнцем. Склонил голову по-птичьи набок. Но так ничего и не сказал. Кто он? Откуда? Зачем ему я? Где мы? Что меня ждёт дальше? Бесчисленное количество вопросов вилось в моей голове, вот только давать ответ никто не собирался. Я была раздражена. Я была недовольна. Я была… Абсолютно беспомощна. Хотелось начать себя корить за то, что покорно пошла за ним, вот только… Не получалось. Потому что иначе быть не могло. Потому что он… сильнее меня. Я бросила взгляд на мужчину, — нет, парня — прошлась взглядом по хрупкому на вид телу и скривилась. Тяжёлая аура, витающая вокруг его тела, не давала и шанса обмануться. Похититель выглядел бы как парень, которого мог победить и трёхлетка, если бы смотрел по-другому, если бы пах по-другому (пах?), если бы вёл себя по-другому, если бы чувствовался по-другому, без этого щекочущего чувства опасности, свербевшего в носу. Слишком много «если». Вот только почему-то казалось, что все эти «если» вполне могли иметь место. «Где-нибудь… не здесь. В другой вселенной», — эти мысли чувствовались, на удивление, правильно, будто на своём месте. Молчание постепенно стало невыносимым. — Как тебя зовут? — не выдерживая, спрашиваю, просто чтобы спросить. На удивление, он отвечает. — Кичисава* Нацуши**. Парень смотрит выжидательно, словно чего-то хочет. Я догадываюсь, чего. Я ведь должна представиться в ответ. Должна, хах. Как будто я вообще кому-либо что-либо должна. Мой рот приоткрывается. Хочется громко сказать, что меня зовут Эсте. Что у меня есть имя. Моё имя, моё собственное имя, пусть и придуманное мной самой. Но стоит представить, как Кичисава зовёт меня по нему, как тело пронзает дрожь омерзения. Я чувствую тошноту только от одной мысли об этом. Слова, готовые сорваться с языка, застревают где-то в горле. Мне противно просто от того, что этот человек может звать меня вообще. Но имя… Имя… Я не знаю, почему придаю этому столь большое значение, но. Эй, Кичисава, я не позволю тебе даже в мыслях называть меня «Эсте». — Джу***. — Джу, хм, — Кичисава слегка улыбается, странно тянет буквы и словно пробует имя на вкус. Желание вырвать мудаку язык резко поднимается. И я рада, безумно рада, что тянет он так не моё имя. Но тошнить от омерзения меня не перестаёт. *** Поднимаю волосы и завязываю их в хвост. Смотреть на чужое, — своё — отражение в зеркале странно. Видеть сияющие рубины вместо глаз — тоже. Но гораздо страннее понимать, что я не знаю, что делать. Банально не знаю. Всегда знала, но сейчас — нет. Я хочу, безумно хочу вспороть глотку Кичисаве. Бесит. Он меня неимоверно бесит. (Пугает). Я не понимаю. Действительно не понимаю. У Кичисавы не было достойного мотива для похищения. Он не походил на человека, что занимается такими вещами. Этот парень просто увидел меня и зачем-то спёр. У меня вырывается нервный смешок. Я вновь закрываю глаза чёлкой, слегка наклоняюсь, набирая холодную воду в руки и плещу её себе на лицо. Это помогает успокоиться. Я всё ещё не знаю, что будет дальше. Не знаю что делать. Не знаю как быть. Но я… Я действительно хочу… Громкий хлопок двери обрывает мысль. — Джу. Вздрагиваю, морщусь, но отзываюсь, выпрямляясь. — Что? — Скажи, чем ты пахнешь. Я приподнимаю недоумённо бровь. Почему мне встречаются такие странные люди? Ничем я не пахну. — Кровью, — но, всё же, говорю, вспоминая слова несчастного насильника. Кичисава, почему-то, смеётся. — Неправильно. Джу, ты пахнешь цветами, — он втягивает носом воздух и улыбается. — Сладко-сладко, — глаза цвета крепко-заваренного чая мерцают. — Но, Джу. Кичисава подходит ближе, хватает меня за подбородок и приподнимает лицо, заставляя смотреть прямо ему в глаза. — Ты альфа. Я нервно облизываю губы, хмурюсь. Спрашиваю непонимающе: — О каких альфах-омегах вы все вообще говорите? Это что, какой-то местный фетиш, или как? Кичисава странно косится и не отвечает. Опять. Въебать бы ему. *** Алые ленты развеваются на ветру. Передо мной мелькает знакомое загорелое лицо, испещренное странного вида шрамами. В тёмных глазах мелькают багряные всполохи, его губы шевелятся, будто что-то произнося. Я ничего не слышу. Меня хватают, изо всех сил трясут за плечи, только вот желания хоть что-либо делать нет. Я чувствую себя тряпичной куклой, и это ощущение почему-то не кажется чуждым. Мы тонем в кровавом густом болоте, увязаем всё сильнее, но ни меня, ни незнакомца, на чьём расплывающемся лице ярко выделяются глаза, в которых чётко отпечаталась ярость, это не волнует. Я не знаю почему, но в последний момент, перед тем, как мы полностью уйдем под склизкую «воду», он крепко прижимает меня к себе и говорит что-то, несомненно, очень важное. Я всё ещё не слышу. А в последний момент вдруг понимаю, что не незнакомец это вовсе. *** 1. Кичисава, это «Удачливое/Счастливое [Кичи/Ёши] Болото/Долина [Сава]», «吉沢», японская фамилия. 2. Нацуши, это «Летний [Нацу] Господин [Ши]», «夏氏», японское имя. 3. Имя «Джу» означает «Хризантема».