Black in the blood

      "Мне дорог мерзкий вид отверженной столицы,       Укрытой утренней, холодной простыней,       Продрогшей, сумрачной, когда так трудно спится,       В вечернем сумраке, где искр сверкает рой,       Где я искал у вас, бандитов, куртизанок,       Запретных радостей, не знаемых толпой."

Шарль Бодлер, "цветы зла"

       Где-то между переулками, где богатый город Сеул близко к переходу в «ночной режим», где улицы не полны богатыми людьми. Где людей не клеймят, не делят на «богатых» и «бедных» или «хороших» и «плохих». И да, такие места и вправду остались. Где-то рядом парень слышит звуки баллончика, скорее всего опять подростки развлекаются, крася скучные стены непонятными граффити. Вот только в последние сто лет уже все знают то, что так любят рисовать некие «преступники» чистых стен. Это уже не для кого не секрет. Но все упорно продолжают молчать, точно боясь, что этот день наступит. Парень сидит на грязном полу крыши пятиэтажного дома. Наверняка измарал достаточно дорогие вещи, но разве это кого-то заботит? Всем дела до этого нет, у каждых людей свои проблемы, им бы с ними да разобраться. Сидя на крыше пятиэтажки, смотря зачарованно на ярко-красное небо, от которого мурашки идут по позвоночнику, парень единственно думает - «Небо наверняка сейчас изнывает от боли» А ведь и правда. Небо окрасилось в ярко красные полосы, словно вскрывает себе вены. Такое небо чем-то напоминает картину «Крик» Эдварда Мунка. Только в десять раз пугает больше. Жёлто красные контрасты, которые медленно переливаются в сине-фиолетовый. Завораживает. Пленит. Манит. К себе в объятья. В объятья боли и крика. Веет воспоминаниями. О нём. О пленительных объятьях, а о большем даже думать не положено. Невозможно. Как посмеешь подумать, всё рассыпается, словно и не было никогда. Словно всё это иллюзия, плод воображения. Возможно так и есть, но в это верить не хочется. Тихо вздыхая, парень оставляет все свои мысли. Думать сейчас преступно трудно, а мысли не держатся в голове дольше пяти минут. Подумает обо всём потом. Потом начнёт скрести ногтем в открытую рану. Потом будет зализывать раны другому, закрывая бронежилетом свои. Вот только этот бронежилет не спасает от новых ран. Он старые скрывает. Но скрывают вовсе не навсегда, а лишь для глаз, в которых целая бездна. Без-дна. Да-да, провал, дна нет, можно расходиться, но не тут-то было. Уже занюхал дорожку, уже вколол инъекцию. Уже зависим, а отказаться смертельно опасно. Смертельно зависим им. Ему, в глаза которых откровенно врёт, а тот наивно веря. Веря, что всё нормально. Наивный мальчик. Наивный Пак Чимин. Но он не жалуется, а значит можно продолжить дальше. Смотря на ярко красный закат, которого уже и в помине не осталось, закончился, словно всё это было иллюзия. Обреченно вдыхает, медленно поднимаясь с холодного пола. Голова немного кружится, в ногах и кончиков пальцев всё еще лёгкое онемение, лёгкое покалывание. Даже так он его вспоминает. Его личную могилу. Его погибель. Нет… Не его. Идёт босиком, плюя на осколки разбитого стекла из-под бутылок водки и пива. На большее в этом месте и рассчитывать не нужно, лишь дешёвые спиртные напитки. Подростки, мелкие хулиганы давным-давно ушли по домам, вероятно в свои непутёвые семьи, что держатся на них же, да и на химии градусов в бутылке друг друга. Тихо спускается по лестницам подъезда, что окутаны приятным мраком. Лампочка неприятно моргает лишь на третьем этаже, вероятно на других они просто перегорели. Около летает куча бабочек, которые прилетели на свет в этой кромешной тьме. Летают, пытаются садиться все на эту лампочку. Садятся, упорно хватаясь за последний свет, ведь на следующий день умрут. Они долго не живут. Наверное, готовы друг другу крылья вырывать что бы ухватиться за него. За свет. Они пытаются, стараясь выжить, ухватить последний куш в их жизни. Хоть и умрут на следующий день. А людям и этого мало. Смерть к ним тоже близка, никто не знает, когда умрёт. Но вот и различие от бабочек в том, что они эту надежду потеряли. Все хотят быть счастливыми, но не все делают что-то для этого. Ведь все на долгую жизнь не застрахованы. Все под косой смерти. Ухмыляясь с этой картины, парень продолжает свой путь, останавливаясь на втором этаже, так же спокойно заходя в потрёпанную однушку, дверь которой открывается с мерзким скрипом. Собираясь забрать свой новый чёрный пиджак, попутно переводя взгляд на каждого в этом помещении. Смотря на всех присутствующих с некой печалью. Смотря на них, он не о чём не думает, но почему-то появляется скорбное настроение. В этой потрепанной однушке, где стены без обоев, пошарпаны до невозможности. Краска слезла, а этот неприятный грязно-голубой цвет, будто в больнице, даёт раздражение. В этом родном, но таком чужом месте. Ведь все находящиеся в этом помещении на волоске от смерти. Не каждый из них это понимает, но все догадываются. Да и останавливаться не собираются. Они уже всё потеряли, пусть свою оставшуюся жизнь доживут в кайфе, ведь терять уже нечего. Хоть этот кайф лживый, лицемерный, но такой нужный всем людям здесь. У всех взгляды пустые, без эмоциональные. Все уже потеряли понятие «здравый смысл», вряд ли кто-нибудь из них это чувство еще ощущает. Вот только у них же в глазах вселенная. Звезды, который взорвались. В глазах особое свечение. А еще у всех глаза тёмные. И не важно, от рождения родились они голубоглазые или сероглазые. Этого уже не видно. Глаза, в которых вселенная утопилась. В глазах, которых сами эту вселенную и держали у тазика в воде, не давая вдохнуть воздух. Собственноручно окрасили труп в синий оттенок. Зальют и свой труп в гнилых, чёрных венах, разлагаясь в состоянии гнилостных изменений. Поднимая вместе со своим черным пиджаком своего товарища, зазывая уйти из этого помещения по домам. Тот сначала противиться, но всё равно сдается. Понимает, что лучше уйти, а то хуже будет. Хоть хуже уже вряд ли будет, но, а вдруг. Жизнь та еще сука, никогда не знаешь, как себя поведёт. Выходя из такого грязного, порочного, но такого родного помещения, вдыхая свежий воздух, чувствует себя свободно. Словно весь мир на ладони, только забери, но тут же его придавливает грузом жизни. Жив. Не важно, что душой, скорее всего нет. Он её соберёт, найдёт самый крупицы, остатки, всё из этого и выжмет. О своих чувствах он давненько позабыл, но расслабиться, согласитесь, и правда нужно. Хоть на секунду забыться, послать все свои мысли на все четыре стороны. Так он и делает. В последнее время зачастил, даже слишком, словно забыл слово «стоп». Но это единственный способ. Он везде, как грёбаная шлюха, появляется. Во снах, в мыслях, в фантазиях, и даже, сука, наяву. Пусть идёт к чёрту, пусть от вянет уже, пусть не появляется больше. Пусть, пусть, пусть… Не пусть. Сам знает, что вместо него к чёрту отправится, сам знает, что в ад вместо него пойдёт. Ангела только после себя заберёт. Ангелу не место, с таким грешным, грешным, и еще раз грешным, черт тебя драл, Мин Юнги. Он сам неправильный. От него веет пороком. От него веет болью. От него веет наркотиками вперемешку с водкой. От него сейчас веет чужим. Юнги садится в белый, чистый красивый мерседес C63 amg две тысячи двенадцатого года. А сам Юнги такой чёрный, грязный, порочный. Оскверняет свою светлую машину, которую он ненавидит всей душой. Но которой он так дорожит. Которая так напоминает его диагноз, расстройство номер шестьдесят три. Следом усаживается ничуть не чище, ничуть не белее, ничуть не милее парень. Парень, от которого буквально веяло уютом. Своей красивой шевелюрой, похожего на барашка, от которого должно веять теплом. Но все мы поняли, что все мы никому ничем не должны. Глаза у парня пустые, хотя в них целая галактика. Целая галактика белых, выгоревших звёзд, вперемешку с расширенными планетами. С расширенными зрачками, в которых чувств не осталось. Наверное. Тот взгляд тупит, вероятнее всего, все его тело все еще покалывает. И подтверждение — буквально на глазах. Парень блаженно расплывается по сиденью, облизывая губы. Глаза прикрыты, но периодически закатывает их, словно после оргазма. Который, кстати, он перестал получать из за наркотиков. Да-да. Сейчас даже от этого удовольствия трудно получить. Приходится пользоваться другими веществами. «Ха-ха», - заливисто посмеялась над этим мальчишкой судьба. С виду безумно красивый, прилежный студент. Сдавший все на красный диплом, прилежный ученик, добрый парень, любимый сын. И все это не больше, чем антураж. Оазис, в беспочвенной пустыне. Этот самый прилежный мальчик знатно подсел. Не только на вещества. Но и на Юнги. Такого грязного и порочного. Как только коснулся, милый, белый мальчик постепенно начал окрашиваться в чёрный цвет. Пока не стал такой же, как сам Юнги, ворон, как черная смоль. Его первый поцелуй. Его первая доза. Его первый развал в жизни. Встретились они на собрании между семьями. Таких, как они, людей из высшего общества, поглощают целиком. Или поглощают они. Еще тогда, при первом взгляде, у паренька сердце чуть не вылетело. Такого взгляда он никогда не видел прежде. Пронзительный, красивый, глаза кошки, но такой уставший… Как там говориться? Сердце стучит в ушах, а пульс подпрыгивает. Всё это он и испытал. Часто мозолился у Юнги на глазах, но получив отказ, громко закричал. Просто закричал, на глазах у самого Юнги, кому только в навязчивых чувствах признался. На что тот только хмыкнул, закурив сигарету и предложил сделать затяжку. С этого всё и началось. Едкий воздух, который Тэхён вдохнул тогда в легкие, заражаясь черным цветом, словно вирусом. Пальцы, в которых он держал сигарету Юнги с палились, превращаясь в пепел, вместе с сигаретой. Первый поцелуй. Такой неправильный, такой грязный, прямо на капоте этого чистого мерседеса, у ворот дома его родителей. Первый вопрос «хочешь развеется?». Первая таблетка под языком – экстази. Второй вопрос – вышел в первые три дорожки кокаина. А потом и понеслось: морфий, героин, мефедрон. Вот только так сильно понеслось у одного Тэхёна. Тот никогда ему не признавался в любви, никогда не пробовал что-то тяжелее кокаина, не говорил, что зависим от него, никогда. И сейчас, сидя в этой белой машине они все запятнаны в чёрный цвет. Несостыковка, но жизнь любит такие контрасты. У обоих гниль в душе, но с разным количеством. Машина трогается с места. Вместе с этим сметает собой спокойствие и отсутствие мыслей. Все прежние клейма возвращаются, теперь деля этот мир на «богатых» и «бедных» или «хороших» и «плохих». Уезжая с этого места, они оставляют спокойствие на месте. А сами уезжают от него. Но вернутся. Вернутся же…?