Драконов чай

Корабль в Снежную приходится ждать еще около трех недель, пока Фатуи ведут переговоры с Цисин. Чайлд в них участия не принимает: дипломатия, несмотря на подвешенный язык — не его стезя, и он честно это признает. Чайлд обучался тому, как сеять хаос, а не разбираться с его последствиями, а их достаточно. Хоть Цисин и объявили смерть Властелина Камня своевременным уходом, а не убийством, слухи и домыслы скользкими ядовитыми змеями все равно расползаются по Ли Юэ, поражая каждую улицу, дом за домом. «Я слышал, к этому приложили руку Фатуи.» «Их предвестник сошел с корабля в порт едва ли не накануне церемонии. Черта с два совпадение!» Фатуи боятся все, даже на родине, и страх рождает перешептывания за спиной у тех, кто никогда не рискнет бросить вызов открыто. Но Ли Юэ негласно объявляет его своим врагом, и шепот тысячи голосов превращается в несмолкающий въедчивый гул, преследующий его по пятам. Его сторонятся и презирают, боятся и ненавидят. Не то чтобы совсем незаслуженно, Чайлд признает и это, в конце концов, именно он призвал божество, способное сравнять город с землей. Но обвинения в том, чего он не делал, все равно оседают на спине тяжестью осуждающих взглядов, которыми его буравят вслед, сверля затылок. Чайлду плевать на чужое мнение. Оно ничего не значит в масштабах их лживо устроенного мира. Чайлду все равно паршиво. Фигурам на доске не судить действия игроков, но быть пешкой, все это время считая себя ладьей, унизительно. Будто плевок в лицо, равнодушное холодное заявление: «Таков твой предел, и большего ты не достоин». Уязвленное эго скребётся когтями по свежей ране, не позволяя ей покрыться корочкой, сдирает ее из раза в раз. Параллельно Чайлд нервно срывает струп с многочисленных царапин на руках и теле. Люмин потрепала его крепко. Он бы даже искренно восхитился этим, если не выворачивало все внутренности, будто наизнанку, и не ломило кости спустя не один день после принятия формы духа. Чайлду бы успокоиться и переждать, зализать раны, но собственное тело предает и в себя приходит раздражающе медленно, а суетливый уклад жизни гавани, даже привлекавший ранее, теперь вызывает лишь продолжительную головную боль. Торчать в городе без дела невыносимо, и Чайлд мотается по поручениям банка и Фатуи, как усохший осенний лист, не жалея себя, надеясь почесать кулаки и выпустить пар. Но работа почти вся пустячная, а должники слишком сговорчивы, дрожат и теряют всякое желание просить отсрочку, стоит им завидеть вероятного убийцу их бога. Альтернатива этому — еще более невыносимое пребывание в выделенных ему фатуи казенных комнатах, наедине с вкрадчивым внутренним голосом, доносящимся будто из самой Бездны. Чайлд, как избитый пес, приползает в единственное место в городе свободное от чужого желания пережевать его и выплюнуть прочь из Ли Юэ, где ему не придется слушать бормотание Бездны. Чжун Ли хочется врезать. Со всей дури, прямо по каменно спокойному лицу. Злость — эмоция простая, понятная. Накрывает сознание густым плотным туманом, не пропуская никаких звуков извне и изнутри. Существовать, имея для нее направление перед глазами, легче в разы. Пока она не разбивается о скалу непоколебимой уверенности, с которой Чжун Ли ставит перед Чайлдом чашку с каким-то травяным настоем. Он называет его целебным чаем, заваренным по древнему традиционному рецепту Ли Юэ, перечисляет травы в составе, особенности приготовления. Как ни в чем ни бывало, будто это не он с неделю назад обвел Чайлда вокруг пальца, подробно рассказывает о свойствах каждого растения, пока возится с документами бюро. Чайлд возмущенно держится за обрывки злости, борясь с любопытством, но запах помимо трав щекочет ноздри еще и чем-то ягодным, и он все-таки делает глоток, а потом второй и третий. Хотя настой совершенно не похож на все, что ему доводилось пить ранее, он совсем не горький, отдает кислинкой на языке, прокатывая волной приятного тепла по телу. Голос Чжун Ли, с характерной ему порыкивающей хрипотцой на концах слов, обволакивает и отвлекает, даже при том, что речь идет о лучшем времени для сбора конского хвоста с точностью до часа после полудня. Гнев на время засыпает покорным зверем у ног, а разморенное сознание ярко представляет и едва не ждет наяву, когда Чжун Ли выдохнет клуб горячего дыма, совсем как какой-то дракон. Чайлд неожиданно понимает, что впервые за неделю, наконец, расслабляется, и чувство, словно его безостановочно скручивает в спираль, ненадолго отпускает. Достаточно, чтобы вновь почувствовать себя человеком, но не протянуть еще две недели. Когда Чайлд приходит снова через пару дней, рядом с уже знакомой ему чашкой с чаем опускается небольшая баночка сильнопахнущей предположительно мази. Крышка закрыта плотно, но даже так отчетливо чувствуется ментоловый запах. Чжун Ли поясняет, предвосхищая вопрос: — Твои ссадины не заживают должным образом, и, я полагаю, имеется еще и ряд повреждений невидимых глазу. Это должно помочь. Чайлд, опешив, не отвечает ничего и не благодарит, хотя вроде как стоит. Если настой он мог еще списать на вежливость, то от этого жеста разит уже жалостью, и сносить еще и ее выше всех оставшихся его сил. Желание сломать чужой нос пробуждается с новым рвением, но прежде, чем Чайлд успел бы хоть играючи съязвить, Чжун Ли выбивает пол из-под его ног: — Изначально, я полагал, что это ты был послан за сердцем бога, пока вскоре не прибыла Синьора. — Мне должно стать от этого легче, по-твоему? — Чайлд ощетинивается, зло смотрит прямо в глаза, готовясь ударить в них в любой момент. — Не должно. Но я посудил, что ты имеешь право знать. Пусть нас не связывал какой-либо договор, и я сам настоял на том, чтобы сохранить детали происходящего в тайне, конечный итог показался мне не совсем… Справедливым. — мимика у Чжун Ли скупая, и хмурая задумчивость в поиске подходящего слова выдает себя лишь едва уловимым движением бровей к переносице. Бог контрактов предпочитал честные сделки. Жалость и сожаление — схожие чувства, но разница между ними — пропасть. И в глазах Чжун Ли Чайлд видит именно сожаление о произошедшем, понимая, что опрометчиво ранее ошибся. Эта мысль помогает поумерить пыл, хоть злость и не пропадает окончательно, остается тлеть углями. Но смириться, наконец, со своим провальным успехом становится чуть легче. Ему удается даже ухмыльнуться в привычной своей манере в предвкушении того, что его точно порадует: — В таком случае, мне кажется, ты задолжал мне дуэль.