Romeo and the Pirate from Tortuga

my chemical romance — sleep За сценой была суета. Кто-то громко повторял текст, выделяя наигранным французским акцентом букву «эр». Валились вешалки, рвались корсеты, кого-то выводили прямо из гримерки. Метались гордые дамы в пышных платьицах, задрав и так торчащие носы. Их милые ножки в аккуратных туфлях разной дороговизны мелькали перед глазами и пленяли каждый взгляд, кроме одного. Молодой парень, главная звезда, Ромэо, сидел в углу, и каждая леди здесь старалась пройтись перед ним во всей красе. Но голубые, даже скорее почти бесцветные, как два кристалла, глаза были направлены в тонкую книжку из собственных записей, писем и стихов. Это было намного интереснее одинаковых, как на подбор, пустых дам, может и пленительных, но таких…глупых? Даже начитанность не спасала их. Да, возможно, полки этих девушек были заставлены толстыми зарубежными романами, но жанр романтизма давал о себе знать, вбивая в и так глупые головы ещё более глупую лживую реальность. На то она и лживая, что в жизни этих прекрасных принцев не бывает. Молодой граф Лейт, в котором дамы и видели этого самого принца, тоже грешил романами, но они были другими. В них не было любовных страданий, не было балов. Его любимые книги веяли приключениями, солоноватым привкусом моря и противнейшего рома, который всё равно хотелось попробовать. Будучи чуть младше, Ремингтон позволял себе смотреть на эти ножки, пленяться романтичными рассказам, покоряться ими, но интерес в нем угасал с каждой строчкой, которую он тонко рифмовал. Интересовали творца больше собственные строки и театры, где он уже пару лет играл, где жажда сцены подкреплялась любовью зрителей к его персоне. К молодому парню, гордому и вольному. Зритель сразу видит тех, кто в себе уверен и талантлив, готов хоть целый час выговаривать тексты на разных языках, пусть и не зная смысла, но сохраняя своё лицо. Парень, имеющий невероятно белые волосы и без парика, почти попадал под это описание. Единственное, что его отличало — это понимание текста. Но он не всегда видел в нём то, что заложил писатель. Лейт находил свой, не менее гениальный, но чаще горький смысл. Он сам себе автор историй. Но, к сожалению, для молодого графа это оставалось лишь увлечением. Искусство хоть и манило его своей сладостью, тонкостью, вызывало у него слабость, но всё равно не могло заменить долга Ремингтона. А он вот-вот должен был вступить в силу. — Пожалуйте, Мисье Данциг почтил наш театр своим присутствием. Вся суета смерклась. Актёры и работники были готовы увидеть важного господина в старомодной одежде, с отъетым пузом, что значило бы состояние его кошелька и высокий чин. Что же. Все глупо ошиблись. Вошедший господин и вправду был по-старомодному серьёзен, но он был изысканно утончен чертами лица и каждым своим движением. Ни одна его идеальная манера не была упущена поэтом, даже когда вошедший одарил каждого холодным, надменным взглядом. Пока перед ним, единственный в этом зале, не встал и не поклонился Лейт, как будто перед ним была почтенная дама. Так низко и вправду кланялись только кавалеры на балу, но почему-то в голове артиста что-то щёлкнуло, намекая, что данному господину это будет лестно. Так и оказалось. Серьёзное лицо выпустило на бледные губы лёгкую ухмылку. Он даже снял белую перчатку с хрупкой на вид кисти, протягивая её своему «кавалеру». — Для вас, милорд, Себастьян. Ремингтон всё так же снизу поднял свой по-лисьи хитрый взгляд, касаясь тёплыми губами контрастно холодной руки. Ухмылка на лице Себастьяна стала более явной, но, кажется, будто никого не было вокруг, и это лицо мог видеть только поэт. Только на деле другие артисты и рабочие всё ещё были в комнате, в разных углах репетиционного зала, замершие от того, что их дарование, их Ромэо, обойдя с десяток пышных платий, поклонился, как стало известно, иностранному гостю. — Ремингтон Лейт. Гость тут же переменился в лице. Быстро надел перчатку, сделал шаг назад и, поправив и так идеальный костюм, поклонился молодому графу. Он в свою очередь тяжело вздохнул, тихо попросив гостя выпрямиться, уверяя, что в стенах театра с ним так обращаться не принято и Данциг может не церемониться, но манеры мужчины были слишком идеально заточены. Поэтому, со скорее просьбой, чем указом Ремингтона, оба удалились из репетиционного зала. Пока они шли, Лейт оглядывал каждый угол знакомых коридоров. Величественные портреты, иллюстрации сцен из пьес. Всё это обрамляли рамки с позолотой и тонкими узорами, похожие на сплетения виноградной лозы с мелкими листами, которые иногда попадались на глаза. Ремингтон с таким трепетом приходил сюда, любовался каждой хрустальной люстрой, потому что всё в здании театра, для него, считалось произведением искусства. Потому что театр — храм самого искусства. В нём сочеталось всё. Музыка наполняла залы с прекрасной акустикой, от чего приятные ноты доносились и до серых, сырых улиц. Каждый костюм, картина, декорация — творение талантливого художника. О литературе и искусстве театральной игры, наверное, и говорить не стоит. Ремингтон был воплощением этого всего, хоть оно и было для него запретным. Да, работал он тут тайком. Родители, может, и знали о его увлечении, но стоило бы ему попасться с поличным…представить этот выговор страшно, так как каждое слово о бездарности парня, о том, что его любовь — это пустая трата времени, разбивало сердце на мелкие осколки. Ведь кроме искусства Лейт ничего не любил, просто не умел. — Я так понимаю, что вы за мной, Себастьян. Мужчина одобрительно кивнул, поправляя чёрную ткань на шее, похожую на шарф, но слишком тонкую. — Всё верно, Мистер Лейт. Сначала не нашёл вас в имении, но ваши слуги знают о вас больше, чем родители. Наверное, поэт был уверен, что его собеседник усмехнётся или упрекнёт парня в его своеобразном бунте, поэтому Реми опустил взгляд, но лёгкая рука на плече заставила его отвлечься от разглядывания пола, потому что Данциг…сочувствовал ему? Да, так и было. Это чувство читалось во всех его, казалось, строгих чертах, а главное — в глазах. Мужчина жалел совсем молодого парня, которому не дают раскрыться, а теперь отправляют далеко от родины. Да, Себастьян приехал, чтобы перевезти Ремингтона к потенциальной жене. Иностранец не понимал его родителей, зато понимал самого молодого графа, поэтому как можно дольше проходился по длинным, для многих скучным коридорам. Данциг понимал, как нужно парню в последний раз насладиться этой пылью, этим старьём, надышаться воздухом, с своеобразной приятной горечью от дорогущей ткани кулис и обивки кресел. Вдохнуть это всё в последний раз, потому что Ремингтона слишком рано душат. В двадцать лет. И Себастьян — его своеобразный проводник к «виселице», палач, коим совсем не хотел быть, но вынужден, такова воля выше стоящих, может и божья. — Я не скажу, что вы были здесь. — Вы слишком добры, но это же увлечение для безвольных. Себастьян тихо посмеялся, громче позволить себе не мог, так как это являлось бы неуважением к, может и молодому, но более высокому по статусу парню. Только вот Ремингтона это бы не оскорбило. — Я не добр, вовсе нет. Просто люблю справедливость. В его словах был толк и мысль, которую поэт с интересом затолкал в свою чудную блондинистую голову. Потому что гость прав, целиком и полностью. Почему искусство удел, зачастую, бедных и бестолковых, по мнению светского общества, людей? Почему Ремингтон может по пальцам одной руки сосчитать количество известных фамилий в этом театре? Себастьян был чертовски прав. Творчеству нужна свобода, так же как и людям нужна свобода, чтобы выпускать это творчество из своей души. В этом справедливость. Так её видел Лейт, покидая здание театра, но сжимая свою записную книжку в руках всё крепче, когда начал отдаляться от места, которое захватило его сердце. Оно скрылось за дверцей кареты. Это бы произошло, рано или поздно, Ремингтон знал об этом. Когда-нибудь двери его настоящего дома закрылись бы для него, но лучше поздно, чем сейчас. Парень надеялся, что доиграет свою последнюю постановку, наконец покажет своего Ромэо, он верил в фурор, который произведёт. Да, Лейт читал Шекспира, но видел иной образ и хотел подарить его зрителю, очаровать, но не успел. Себастьян пришёл раньше, чем парень думал, но не стал его уговаривать. Перед уходом не хотелось упасть в грязь лицом, хоть он и повёл себя странно. Но все давно знали Реми и его нередкие шуточки. На то они и шуточки, что никто не принимал их в серьёз. Ну, поэт на это надеялся, ради не своей, а родительской репутации, которую он и так портил всеми своими выходками, побегами, попойками и отсутствием сна до самого утра из-за того, что парень впитывал в себя очередную книгу о приключениях, записывал какие-то цитаты и понравившиеся строчки в свой дневник, а иногда и писал свои стихи. Будучи уже в пути, Лейт перелистывал страницы, мельком пробегая по любимым строчкам глазами. Он был из тех редких творцов, которые любили то, что плели из нитей собственной души, клубка порой напряжённых и тяжёлых мыслей. Парень так отдыхал, создавая, а потом пересматривая своё искусство, которое считал даже некой магией. — Весёлое стихотворение, очень кстати сейчас. Данциг говорил с явным сарказмом, заглядывая на страницу, на которой Реми решил задержаться. То, что на ней было, совсем свежее. Тёмно-синее, переливающееся перо служило закладкой и украшением, но всё-таки большей красотой отдавали строки. Солёный воздух на рассвете, Как солнце, кожу опалил, И я взглянул, в столь бледном свете, На череду морских могил. Я мельком в будущее гляну, Пойму, что в каждом корабле Покой найдётся капитану На глубочайшем моря дне. Увы, каждый корабль тонет, Может, сегодня, в этот час, Может, давно сирена стонет И манит на загробье нас. Реми провел по тонким линиям почерка кончиком пальца, надеясь не размазать всё, что не так давно вывело перо. Он не знал, что ответить. Тоже посмеяться? Или поделиться тем, что его беспокоило? В конце концов, Себастьян показался не таким надменным, как парень ожидал. — Но ведь это правда. Лейт поджал губы, резко захлопнув книженцию. — Что правда? Сирены? Я в этом не уверен. Потупив взгляд на книгу, которую писал парень, Себастьян продолжил. — Слушайте, вы можете спокойно сказать, что верите в эти сказки про море, но поверьте, ничего страшнее беззубого пирата вы там не встретите. И то, я обещаю, вас он не тронул бы. Это моя работа. Сказки. Одно это слово медленно выводило из себя. Назвать порыв его души сказкой было оскорблением куда большим, чем слишком громкий смех. Но, возможно, стоит смягчиться по отношению к тому, кто будет около тебя несколько месяцев, да и Реми Данциг совсем не знал. Его секретов, его переживаний и его ненасытной души, желающей получить как можно больше новых ощущений и чувств. Сначала поэт долго молчал, разглядывая свои худые, бледные руки. Многие считали, что парень полностью покрывает себя белилами, но на деле был естественно бледен, хотя даже скорее болезненно. Может и Данциг так считал, но молчал, ожидая, что парень наконец разорвёт эту напряжённую тишину раньше, чем они доедут до порта. — Вы не поняли посыл, вы все его не особо понимаете. Сирена — всего лишь приём призыва к смерти. Я писал правду. Каждый же корабль тонет, по-другому ему не отойти на «тот свет». — А как же старые корабли в гавани? Себастьян выгнул бровь, что чем-то придавало ему умный вид, но Ремингтон и не сомневался, что мужчина умнее, просто не стоит ломать порывы его вдохновения. Парень не хотел возвращаться от своей музы на землю, в реальность. — Это условности… Каждый корабль видел в своей жизни не один шторм. Может, он ломался? — Слушайте, если вы волнуетесь, что погибнете, то я могу вас заверить, всё будет нормально. Родители вас достаточно любят и наняли команду с хорошим кораблём. Я проверил все щели и могу с уверенностью сказать, что смолы никто не пожалел. Ремингтон лишь кратко кивнул. Ему уже было не по себе из-за качки в карете, а что ждало на корабле? Возможно, он пролежит пластом всё время их плавания, а может будет хвататься за каждую стену. Вот так это бывает. Каждую ночь ты погружаешься в морскую воду из книг с головой, но когда у тебя появляется шанс опробовать это наяву, понимаешь, как же не готов к этому и как много рисков. Только сейчас Ремингтон об этом задумывался. Волны, качка, шторм. Редкий либо идиот, либо смельчак решится отдать этому всего себя. Потому что море — это наркотик и очень сильный. Это было понятно по побитым жизнью морякам в гавани, в которую прибыла карета. Уставшие, в драной одежде, с сальными волосами и больные от вечной сырости мужчины кланялись, расступаясь перед дорогими гостями. Сколько же им заплатили? Наверное, очень много, раз они позволяли себе так унижаться. Корабль не сверкал явной роскошью, но и не разваливался, что радовало. Чистые паруса, резные элементы мачт из красного дерева, всё это конечно красиво, но Ремингтон хотел увидеть главную часть судна, его мозг и главную жемчужину, которую каждый капитан по-своему хотел выделить. Это штурвал. На этом корабле он был скромным, но при этом достаточно изящным. Дерево глубокого шоколадного оттенка, кольца из золота на окружности, и на вытянутых ручках что-то вырезано. Какие-то символы. Познания в языках у Лейта были невелики, да и штурвал был далеко, но некоторые чёткие буквы давали наводки на тот или иной алфавит. — Владелец этого судна русский? — Русский, русский. Михаил! Можешь отчаливать! Себастьян повёл Ремингтона под локоть в сторону кают и махнул рукой кому-то из экипажа. Мельком поэт услышал, как мужчину с торчащими во всю сторону волосами назвали не Михаил, а «Горшок». — А как он тут оказался… Это вообще не опасно? Оба пассажира скрылись за дверью каюты. Ремингтон тут же припал спиной к стене, стараясь найти равновесие, когда почувствовал, что что-то под ним движется, но явно не пол. Он хватался руками за воздух, быстро бегал глазами по обычной, но очень даже уютной корабельной комнате. — Я понятия не имею, но главное, что эти русские выполняют работу на совесть. Пьют, конечно, много, но я бы тоже не отказался. Что-то под полом скрипнуло так звонко, от чего Лейт сильнее вжался в стену, пока Данциг чувствовал себя, кажется, абсолютно спокойно. Может, на этом корабле он приехал за молодым графом, потому что он ловко и явно со знанием в глазах достал несколько бутылок с красным пойлом. — Я понимаю, что вам вряд ли помогут слова из разряда «это нормально, такое бывает» поэтому предложу просто выпить. Знаете, кровь разгоняет… — Здравый ум отступает, слышал. Можем уже без всех этих почестей. Меня от этого тошнит. Парень сделал несколько неловких шагов к столу у окна и двум стульям рядом. Им с Себастьяном предстоит вдвоём остаться в этой комнатке, но Реми не жаловался, просто снова раскрыл свою книгу, с мучительным видом записывая что-то туда. Казалось бы, столько моментов, из которых можно черпать зарифмованные строчки, но ничего не приходило в голову поэта. Только морской ветер и голос иностранца. — Не хочешь смыть грим, прежде чем мы напьёмся? Что-то упало на стол, а точнее рука Себастьяна поставила это что-то со слишком громким стуком, от чего поэт поморщился и поднял взгляд на пойло в стакане, с наслаждением вдыхая мягкий запах винограда. Но стоило мужчину спросить про грим, парень отвернулся, проводя пальцами по тёмным теням под глазами, туши на ресницах. Они были на лице Лейта всегда, с самого утра и до ночи. Наверное, с детства его никто не видел без этих странных украшений лица. Именно украшений, потому настоящее лицо под ними Ремингтон до истерики считал уродством, ошибкой природы. — Нет, пожалуй откажусь. — Но на тебе столько белил, это опасно для… — На мне нет ни грамма белил, только тени. Замечая тревожное состояние собеседника, иностранец решил отвлечь и себя, и его, достав с полки деревянную коробку с замысловатой защёлкой. Бока ящичка были раскрашены как шахматы, явно индийские, а значит дорогие. Всё-таки привезены с самой родины этой сложной и заумной игры. Не то чтобы Ремингтон умело играл. Да, знает как ходит каждая фигура, но он был мало заинтересован процессом игры, чтобы продумывать каждый свой шаг, так ещё и противника, наперёд. А вот по нетрезвым огонькам в глазах Себастьяна можно было понять, он знает на что идёт. Отпивая вино прямо из горла, он умело и быстро расставил шахматные фигуры. Казалось, он за ними следил, как за детьми. Каждая фигура была чистой, покрыта лаком и настолько приятно пахла деревом, что этот запах отдавался и лёгким сладким привкусом на языке, вместе с вином. — Умеешь играть? Если нет, то всё равно от меня не отделаешься, я тебя научу и буду мучать. Улыбка Себастьяна перестала быть сочувственной, как в театре, около часа назад, а скорее вызывала ощущение, что Ремингтону предстоит пройти все круги ада по этой шахматной доске. Но очередной глоток алкоголя хоть как-то расслаблял, и морские волны за бортом уже не казались чем-то страшным, а наоборот, колыбельной качкой. — Я умею играть. Коротко ответил поэт. — Вот Чёрт, я был настроен тебя обыгрывать всё время, сколько мы будем плавать. Разочарование иностранца заставило тихо посмеяться, но Лейт будет и дальше молчать о своём «мастерстве». Слишком уж интересно наблюдать за эмоциями собеседника. — Ну, раз ты умеешь играть, Ремингтон, то предлагаю ставить условия. — Я не буду ставить деньги. Интерес и задор парня тут же пропал, и он брезгливо отодвинул шахматную доску мизинцем, стараясь показать всю свою неприязнь к игре на грязное золото. — Вовсе нет, мы не на Тортуге, чтобы играть на деньги. И с друзьями я на них не играю. Себастьян снова двинул доску в центр стола и отпил ещё вина из бутылки. Это его как-то заряжало, вызывало резкие перемены, возможно бурный поток чудных мыслей, которые он мог высказать прямо сейчас. Молодой граф уже делал некоторые выводы о новом друге. Может, он и так был интересным человеком, но алкоголь делал его таким ещё сильнее, особенно с этим азартом в глазах. — Я предлагаю сыграть на раздевание. Каждая третья убитая фигура — минус вещь на тебе или мне. Ремингтон долго оценивал эту затею. Ну, так долго, пока в его хрустальном стакане не закончилась первая порция вина. После неё сразу пошла вторая из остатков в бутылке, которую влил в себя Себастьян. — Это интересно, я согласен. Странная, пьяная улыбка расплылась на лицах обоих. Лейт не спешил задавать вопрос, зачем Данцигу видеть его голым. Мужчина также забыл о своём желании доказать, что противник жутко бледен из-за белил, которые нанёс только на лицо и руки. Не может же быть покрыто косметикой всё тело. Поэтому иностранец смело сделал первый ход пешкой кремового оттенка. Поэт недолго думал, выдвигая точно такую же фигуру вперёд, отличную лишь по тёмному цвету, а следующим своим ходом уже крутил коня между пальцев, раздумывая, куда бы его поставить. С каждым стаканом игра терялась. Гости корабля уже и забыли, кто должен ходить, у кого сколько «мёртвых» фигур. Было понятно лишь то, что за всё время Себастьян стянул с себя лишь шарф из лёгкой шёлковой ткани, а Ремингтон снял завязки в виде банта на шее, ботинки и откинул рубашку на спинку стула, оголяя тело с почти белой кожей. — Это болезнь. Смотря в стену, произнёс Данциг, как будто выплёвывая эти слова с огромным трудом, непосильным пьяному человеку. — Я в курсе. Ответил Лейт, в очередной раз ударяясь головой об стол и не понимая, куда ему девать короля. Шахматная доска плыла перед глазами, кажется, поэт должен был снять что-то ещё, но они с собеседником еле считали, еле соображали и были уже где-то далеко от основной игры. — Выпьем за ужас, в котором я живу! Ещё пара бутылок закончилась тем, что иностранец с интересом слушал стихи своего графа, который выскочил в центр небольшой каюты, но всё равно читал что-то из своих записей так выразительно, будто перед ним была целая сцена. Будто он снова в театре, наполненном зрителями, а не перед почти уснувшим Себастьяном. Но совсем скоро Ремингтон сомкнул глаза следом, накинув рубашку лишь на плечи и прижимая к груди свою книжку. Они лежали до утра, пролежали бы с больной головой дольше, только вот запах пороха и гари доходил до их каюты, а на палубе слышались испуганные возгласы. — Пираты!