Romeo and the Pirate from Tortuga

placebo — pure morning palaye royale — anxienty Запах пороха и вправду был сильным, аккуратно и медленно резал ноздри, как точёный кинжал. Даже будучи в глубоком сне из-за алкоголя, гости корабля медленно разомкнули глаза, переглядываясь друг с другом. Ремингтон особо не понимал, что происходит. Столько запаха гари в жизни он чувствовал только на охоте с отцом, от старого ружья, которое ему давали, как самому младшему. У всех друзей старика оружие было собственное, дорогое и навороченное, по их мнению. Но ружьё молодого графа, собранное искусным мастером ещё много лет назад, всё равно было лучше, будто заклиная пули лететь в нужную часть тела животного, почти без какой-либо отдачи. Это был один из первых моментов в жизни, когда Лейт разочаровался в роскоши, но ещё не был уверен, что сможет без неё жить. Себастьян же не впервые был в море и, благодаря своим манерам и заговорщическому духу, не раз был удостоен побывать под палубой, видеть все комнаты, начиная от кладовок и заканчивая запасным вёсельным управлением. Также он видел пушки, видел мешочки с порохом, чувствовал этот едкий, но еле заметный запах. В небольшом количестве конечно. Но сейчас всё было по-другому. Не было спокойной обстановки. Они с Ремингтоном продолжали переглядки, обступая пустые бутылки на полу, но замерли по бокам у двери, прижавшись спиной к стене. Данциг поступал так, как чётко знал, а Лейт… Скорее рефлекторно, или повторял за старшим, прислушиваясь к беспокойным шагам на палубе. Речь была непонятной, иностранной. В этом был минус русской команды. Сколько ни вслушивайся, не сможешь понять, что на самом деле происходит. — «Чёрт, Егор, ты уверен в том, что видел?» — «Богом клянусь, Виктор, я точно своими глазами видел чёрный флаг!» — «Если Горшок поймёт, что мы зря приготовили пушки…» Двое моряков проходили мимо двери каюты снаружи. Шаги были очень тяжёлыми, кажется, они несли груз. Может, ядра? Лейту это всё не нравилось. Он быстро натянул рубашку, вовсе не застегивая её, прижал к себе книгу и в упор смотрел на Себастьяна, стараясь подавить страх во взгляде, но это было слишком сложно, как минимум из-за похмелья. Но тот же страх быстро заново научил пьяниц стоять ровно. От парней не доносилось ни звука. Через дверь Данциг вытянул руку и прикрыл рот Графа ладонью, к своим же губам поднёс указательный палец, чтобы сохранять тишину, хотя бы внутри их каюты. Любой шаг, скрип полов и лишний вздох мог привлечь внимание людей на палубе и пиратов, если они реально были видны на горизонте. Себастьян медленно осознавал это, разобрав из речи русских только «чёрный флаг» и очередной вскрик «пираты» вместе с «пали!».

***

Два часа назад. Солнце только выходило из-за горизонта, лаская лучами и поблёскивая на пока ещё спокойной глади воды. Она лёгкими волнами расступалась перед носом старого корабля. Его тёмные доски, покрытые тиной, служили капитану много лет, может ещё десятилетия до того, как он стал пиратом. У кормы, каждой мачты, бочки, даже толстого каната была огромная история, насыщенная поджогами, разными нападениями. А сколько раз приходилось заделывать корабль прямо на ходу и поворачивать к ближайшей бухте, где пираты могли находиться спокойно? Да сотни раз, ещё до прихода самого Эмерсона в эту команду. Такой его поступок был спонтанным для него самого, как и все последующие. Например, хамить боцманам, нередко подкалывать правую руку капитана, причём грубо и абсолютно бесстыдно. Казалось бы, парня давно стоило выкинуть за борт, за тысячами других неугодных пиратов, но, вопреки острому языку, Барретт был очень образован, что помогало ему держаться в команде на высоких должностях, а не в качестве пороховой обезьяны*. Как ответственный за курс корабля, он не мог сейчас спать, обходя мачты стороной, и, обхватив рукой среднюю грот-мачту, прокрутился вокруг столба, устремленного вверх и обвешанного целой системой канатов. Медленными, поступательными шагами он направлялся к красноволосому мужчине на носу корабля. Ни одной доски под парнем не скрипело, так что этот мужчина, который и являлся правой рукой капитана, даже представить не мог, что надоедливый, относительно юный пират, сейчас стоит рядом с ним, пока он рассматривает чуть освещенный горизонт в подзорной трубе. — Как дела, Джи? Эмерсон неожиданно отобрал позолоченную складную трубку у старшего и принялся более внимательно разглядывать, казалось бы, везде одинаковое море. — Клянусь бородой капитана, Эми, если бы мог, я бы выбросил тебя за борт. — Но ты не можешь, и Рэй побрился. Лишь улыбнувшись от тяжёлого вздоха рядом с собой, Эмерсон продолжил ходить вдоль перегородок и разглядывать утреннюю гладь. — И не называй меня Эми. Ваше правило на меня не распространяется, мы говорили об этом. — Говорили. Так называемый Джи, а точнее Джерард, просто надеялся, что парень свалится за борт, но ходил за ним по пятам и был готов, в случае чего, оттянуть его за ворот протёртой, рваной кофты в полосу, которую они года назад стащили с торгового корабля. Уэй даже с неким ужасом и усталостью вспоминает, как ему приходилось помогать зашивать эту чёртову одёжу, по просьбе якобы папаши Эмерсона и по совместительству капитана корабля. Но Джи не мог отказать другу, со временем додумавшись научить Барретта самостоятельно шить, а не только вязать узлы, параллельно насмехаясь над парнем, мол «самый грамотный на этой старой шлюпке, а всякую ересь шить не умеешь». Только вот Эми не особо хотел этим заниматься, даже секундой не думая уделять драгоценное время какому-то там внешнему виду, хоть его шея и руки были увешаны разными бусами или браслетами. Джерард был уверен, что при желании из всех побрякушек Барретта можно собрать удочку или лук, если расплести. Возможно, для этого парень и таскал столько украшений, на крайний случай. Скорее всего, даже если бы мужчина схватил Эмерсона за ворот, он бы всё равно свалился, так как эта кофта правда видала многое. Джерард с усмешкой иногда подмечал, с поддержкой Фрэнка, что если бы она умела говорить, то нарассказывала бы историй похлеще, чем её хозяин. Как Айеро и дополнял, о его ночах с портовыми девицами например. Эта тема затрагивалась слишком часто в последнее время из-за лёгкого напряжения в команде. — С утра палуба ледяная, ты бы обулся. Уэй пнул парня по босой ноге и кивнул в сторону трюма, чтобы он сходил хоть за какой нибудь обувью. Тот лишь хмыкнул и намеренно наступил в какую-то лужу, которую оставили либо ночная качка, либо неумелый малец, плохо отдраивший палубу. — Лучше включай мамочку с тем юнгой, который оставил эту лужу, а не мной. И когда у тебя кармин* кончится? Эмерсон несильно стукнул подзорной трубой по голове с грязно-красными волосами. Слабый краситель на них отходил на ворот рубахи, завязанной в области талии, и она давно слабо напоминала белый цвет, хотя Уэй был тем ещё чистоплюем. — Ну знаешь, им я запасся, как порохом. — Мерзость, его же делают из жуков. Барретт поморщился и показал язык, вскочив на перегородку палубы и схватившись за ближайший канат. Он всё сильнее наклонялся вперёд, не отрывая от открытого глаза подзорной трубы. — Ты свалишься. — Команда ещё спит? Эмерсон проигнорировал вопрос, ломая свою тему в этом разговоре. Он видел что-то, и оно явно было чем-то хорошим для него и всей команды. Джерард знал парня с четырнадцати лет, так что выучил эту улыбку наизусть и всё сильнее убеждался, что из него вышел отличный навигатор их команды. — Ага, салаги поджали ножки и спят, ставлю золотой зуб, что они настолько сильно пускают слюни, что не заметят мачту в собственной заднице. — Да я в твой зад мачту засуну, если они сейчас же по струночке не встанут. У нас корабль по курсу, так ещё и в раннее время. Их командор наверняка спит и не будет готов к атаке. Уэй нахмурился и взял всё-таки свою вещь в руки, внимательно посмотрел вдаль обоими глазами, не желая мутить взгляд, и усмехнулся. Примерно рассматривая черты знакомой модели корабля, он продолжил тихо смеяться и стянул мальца, конечно же, по его меркам, обратно на палубу. — Ты, конечно, заслужил лишнюю бутылку рома за зоркость, но это не грузовой корабль, нет смысла на него лезть. Как бы мужчина ни отговаривал мальца, он не слушал и потянул за верёвку, подвешенную у входа в нижнюю часть корабля, запуская систему звонков, которую сделал сам. Десяток колокольчиков должен был разбудить, по крайней мере, боцмана Бирсака, он всегда держал ухо востро, а потом уже всех остальных. — А теперь подумай, Уэй, эти портовые шлюхи из правительства перекрыли нам путь на Тортугу. Команда злится, потому что давно не видела этих самых шлюх. Ты же не хочешь бунта? И отец тоже. Барретт снова повис на верёвке, запуская гулкий звон вперемешку с откровенным матом команды. — Если он не грузовой, то перевозит либо важного человека, либо какое-то послание этих ублюдков. Так понятно? Моряки не рыбачат так далеко, так что у нас все шансы выторговать проход на Тортугу. Джерард долго оглядывал парня, в очередной раз в голове подмечая его таланты, а ещё то, как его друг Торо умело рассматривал нутро людей, даже когда они совсем малы, видел их будущие и нынешние умения. Ещё мальчишкой он принял Эмерсона, не позволил пиратам его шпынять и вообще трогать, дав парню свободу действий и выбора. Теперь у них был по праву один из лучших Навигаторов и Клерков* Карибов. Уэй сам бы не подумал, что Барретт хоть чего-то стоит, так как по одному внешнему виду, при первой встрече, посчитал его слишком капризным мальцом. Но море меняет каждого, или же парень с рождения был заточен под него, как камень, столетиями омываемый солёными водами. — Твоя взяла, Эмерсон, побрал бы тебя морской чёрт. Если верить твоим картам, то они плывут в сторону… Мужчина снова сощурился, разглядывая направление носа корабля и поворота его парусов. — Венесуэлы. — Ага, примерно из Пуэрто-Рико. Джекпот. Эмерсон улыбался, но улыбка была больше похожа на оскал, какой-то ненормальный. Джи знал, что парень гордится собой, поэтому направился в центр палубы, обходя ряд из пиратов разных должностей, но как обычно не смог перешагнуть подножку Фрэнка, но тот получил подзатыльник в ответ. — Ведёшь себя, как пресноводный моллюск, а лучше бы отдал приказ своим подопечным готовить пушки. Барретт отступил ко всем в ряд, плечом плечу к боцману, который был выше Эми, наверное, на голову. Лицо этого парня было, как специально, измазано золой. Уж слишком ровные линии очерчивали его лицо, кадык, скулы и оголенные ребра, потому что что-то сверху он носил редко, зато на плечах постоянно повязывал банданы или просто старую ненужную ткань. — Что на этот раз, Эми? — Не поверишь, Энди, возможно, скоро мы будем на Тортуге. Бирсак немного наклонился вперёд, с выгнутой бровью поглядывая на друга. Именно друга. Только Энди мог звать Эмерсона «Эми». Только Эмерсон мог доставать достаточно грозного на вид Энди. Но при этом оба считали, что при обычных условиях они никогда не познакомились бы. Барретт о прошлом особо не говорил, а Бирсак до этого бывал на кораблях, в высокой должности, но потерпел лишение звания и гонение. Обстоятельства сложились всё-таки удачно, такой как он был нужен пиратам, Рэю. Опытный и сильный, способный одним взглядом из-под чёрной грязной чёлки привести в лёгкий ужас или оцепенение. Хоть парни и были ровесниками, Энди появился позже. Может это и поспособствовало их своеобразному сближению. Новичок и приёмыш капитана, который бесил многих более взрослых и бывалых морских волков своими остроумием и некой гордливостью, которую сам Эмерсон в себе не видел, сколько ни разглядывал в старом, потёртом зеркале. — Что ты вытворил? — Ничего такого, просто у нас корабль на горизонте. Если они кого-то перевозят, то мы берём его в плен и дело в шляпе. — Кстати о шляпе, ты в своей каюте забыл. Бирсак накинул широкую шляпу с какими-то перьями, булавками, лоскутами и рваными краями на голову собеседника и усмехнулся, столкнув её на нос парня. Тот тихо вздохнул и отошёл, когда Джи уже раздал все команды. У каждого была своя обязанность. Например, Энди, вместе со своими подчинёнными, утягивал ванты, чтобы перенаправить паруса в нужном направлении и как можно быстрее, ловко перевязывая канаты умелыми руками. Джерард продолжал наблюдать за кораблём на курсе, убеждаясь в том, что на палубе никто не маячит и не сможет сдать их, иначе Фрэнку придётся срочно заряжать пушки, чтобы незванные гости никуда не улизнули. Айеро был канониром на этом судне и, хоть не умел читать, знал о каждой пушке всё, от даты её изготовления и мастера, до длительности её выстрела, в шагах конечно. Он легко запоминал, кто продавал им порох, так что, в случае чего, мог найти горе-торговца, если его порох оказывался пустышкой. Так, на мачте их корабля некогда висело несколько таких «шкур», медленно и мучительно умирая от палящего солнца и обезвоживания. Жестокая смерть, но от рук Фрэнка было бы намного хуже. Зато с проверенными продавцами он не раз выпивал, добиваясь скидок или дополнительной бочки рома, зависело от сговорчивости. Пожалуй, подобная работа была для него в самый раз. Вспыльчивый характер мужчины был как те же пушки, иногда резкими залпами выпуская выходки, которые задумал Фрэнк, наружу. Это могло быть всё, что угодно. От невинных подколов того же Джи, или, как канонир звал его «Кролика Джи Джи», до открытых пьяных приставаний. Но никого это не смущало, за многие годы на судне. Всё-таки долгие месяцы они в море, у каждого едет рассудок, в той или иной степени, а у Айеро по расписанию, после третьей бутылки рома. Уэй-старший знал это расписание слишком чётко, когда не мог спокойно выпить сам, выслушивая сотни матерных комплиментов и, с помощью младшего брата, тащил его в каюту, пока Фрэнк не устроил погром и лишнюю шумиху, хоть это и было в порядке вещей. Только пиратство пиратством, а со сломанной челюстью лежать не хотелось. Майки нередко предлагал судить Айеро, хотя бы пригрозить, так как должность квартирмейстера, или же судьи корабля, позволяла ему, но Джи отнекивался, уверяя, что, как первый помощник капитана, мог справиться с буйным другом или хотя бы вытерпеть его.

***

Послышался первый выстрел. В ушах звенело, ориентация в пространстве терялась, как когда Ремингтон впервые ступил на корабль. Он был уверен, что ещё один такой резкий звук, и его длинная туша грохнется на пол и даст знать, что два парня находятся в каюте. Постепенно слух возвращался обратно, всё чаще слышался русский мат, возгласы о готовности и снова выстрел, но он был далеко, относительно. Просто Лейту снова не заложило уши, поэтому он сделал вывод, что стреляли даже не с их корабля. Если бы Себастьян мог слышать его голос или мысли, полностью согласился бы, но сейчас его волновала безопасность графа, которого он сопровождал. Сделав лёгкий шаг, чтобы пол не скрипнул, Данциг наклонился и взял в руку бутылку. К сожалению, это всё, что он мог найти здесь, по крайней мере, в каюте. Все вещи мужчины, включая мушкет и саблю, были в трюме. Капитан корабля, Михаил, настоял, чтобы любое оружие не было в свободном доступе на корабле у кого-то, кроме его команды, которой он доверял, в отличие от своих гостей, хоть и нёс ответственность за их жизни. Но для Себастьяна его работа была намного выше всех этих капитанских замашек. Его работой был Ремингтон, а точнее, его жизнь. Да и он успел проникнуться неким интересом к парню, к его творческому складу ума. Помимо вчерашней жалости, он испытывал другие тёплые чувства, например, привязанность, как к родственнику или близкому другу. У Данцига уже были мысли, на пьяную голову, отпустить парня там, на берегах Венесуэлы, но понимание того, кем являлся его отец, заставляло сваливать все эти странные и резкие идеи на остатки алкогольного опьянения. А сейчас они оба могли только мечтать не то что о береге хоть какого-то острова, а о сохранении жизни, когда послышался очередной выстрел с соседнего, неизвестного судна, которое парни видеть не могли. Себастьян поспешил выпрямиться, когда за дверью, через крики и выстрелы, послышались частые шаги. Дверь тут же распахнулась, оттолкнув Ремингтона в соседнюю стену и, к счастью, не задев нос. Толком не разбираясь, Данциг замахнулся рукой и разбил бутылку о голову пришедшего мужчины. Тело почти бревном упало бы на пол, если бы парни не схватили его за руки, чтобы не привлекать грохотом внимание, но то, что они увидели, заставило поэта надрывать связки даже шёпотом, чтобы его слова звучали упрекающе. — Это был здешний матрос. Себастьян лишь молча кивнул, медленно выглядывая за дверь. Что странно, палуба была совсем пустой. Ни одной живой души. Всё слишком резко стихло, так же, как и началось. Тошнотворный запах гари всё ещё стоял комом в горле, но больше ничего. Непонятно, откуда дым, кто стрелял, где, в конце концов, вся команда? — Ремингтон, тут чист- Щелчок. Это точно звук перезарядки мушкета. Но Себастьян был спокоен, слишком спокоен для того, кто может через секунду оказаться мёртвым. А может, на его лице уже был мертвецкий холод. — Джи, я же говорил, что здесь точно есть важные гости. Уэй заломал иностранцу руку, всё так же приставляя дуло к его затылку. Но лицо Себастьяна было всё таким же спокойным, он будто не чувствовал этой ноющей боли, не чувствовал, как его связки трещат и вот-вот порвутся от чужих резких движений. Его больше волновало то, что парень, которому принадлежал низкий, хриплый, как после сна, голос, шёл прямо к Ремингтону, отпинывая бутылки под ногами в сторону. — Я тебе больше ничего не скажу, Эмерсон, вообще ничего. Ты падок на похвалу. Как Лейт понял, парня перед ним звали Эмерсон, и он пугал до чёртиков, улыбался, как настоящий одержимый или маньяк, своими медленными шагами заставляя сердце уходить куда-то в область живота, насмерть перевариваться желудочным соком. Он явно специально так двигался, как животное на охоте, хотел запугать, по его мнению, глупого аристократа. И это выходило. Ремингтон судорожно искал что-то за спиной свободной рукой, но нашёл только стену, всё сильнее прижимаясь к ней и немного привстав на носках, словно это помогло бы отогнать пирата в метре от него. — Посмотрите-ка, кто тут у нас. Принцесса с намазанным лицом. Послышался резкий болезненный выдох. Лейт начал закашливаться после того, как пират ударил его в живот. Что-то в нем горело, помимо боли. Пылала злость, ненависть и мерзкая жалость к самому себе, который за все года жизни не научился ничему, помимо ведения пером по бумаге. И ведь почти каждый вдалбливал ему эту мысль, только словами. Видимо, она была верной, но раз поэт ничего не понял раньше, то получал настоящие удары сейчас. Он не мог ничем ответить на это, на нож у горла, просто потакал тому, что с ним делали, выталкивая из каюты на свет. Ремингтон чувствовал себя слабаком. — Посмотрим, кто наши гости. Графа кинули к мачте, недалеко сидел Себастьян, всё ещё не выговаривая ни единого слова. Он смотрел в пол, погруженный в какие-то свои терзания, и Ремингтон понимал его. Они оба были в такой ситуации, что выход искать было просто невозможно. Либо пираты, либо открытое море. На них смотрела шайка грязных, потных, усталых, но довольных оборванцев, все до единого с какими-то увечьями разной степени тяжести. Да, повязка на глазу у пары человек, да, глубокие шрамы, которые никогда не зарастут, но среди них не было стереотипных калек с крюками или деревяшкой вместо ноги. Куча стереотипов сейчас рушилась перед ними. — Этот — просто переводчик или гонец. Он нам не нужен. Себастьяна тут же оттащил в сторону от Лейта какой-то мужчина с длинными чёрными волосами, на чьих руках были какие-то символы, вырезанные прямо на коже. Шрамы выстраивались в настоящие композиции и могли бы быть произведениями искусства, но были руками какого-то пирата, который стоял бок о бок с другим, красноволосым. — А вот с этим неясно. Тот самый Эмерсон наклонился к нему, пытался что-то разглядеть на одежде, в лице парня, тихо посмеиваясь. — Что тут наша принцесса прячет? Ремингтон тут же обнял себя руками, стараясь закрыть свою книжку, но Баррет полез на него, наступая на его длинные ноги и выворачивая колени вбок. Поэт выкручивался на потеху окружающим, пытался его укусить, но взвыл от боли в ногах, очередной раз сдавшись и потирая колени, пульсируящая боль в которых не сходила даже после того, как пират отошёл, важно расхаживая перед весьма своеобразной публикой. Он быстро пролистывал старые страницы. Ремингтон вёл эту книгу около пяти лет, там собралось много стихов, прочих записей о жизни, каких-то красивых фраз, которые Лейт слышал. Часть из них он называл «фразы жизни». Как бы то, что значило для него больше всего, отпечатывалось в сознании, прожигая память либо чем-то вправду красивым, либо чем-то болезненным, но истинным в этой жизни. И этот взгляд Эмерсона, который был направлен вроде в книжку, но в тоже время в душу графа, убивал, заставлял владельца паниковать от одной мысли, что может случиться через секунду. Потому что его драгоценность была в руках у настоящего психопата, это было понятно по взгляду. Он хотел причинять боль. — Не трожь! — А то что?..Ремингтон Лейт… Лейт. Барретт вычитал это имя на обложке, чётко понимая, что это имя владельца, и чем-то оно его поразило. Парень перевёл взгляд на первого помощника капитана, Джерарда, тот в ответ многозначительно кивнул, как бы отдавая приказ к действию и, наконец, сказав хоть слово. — Этого, тёмного, в шлюпку с компасом. Пусть плывёт домой и скажет, что у нас сын Лейта и мы можем сделать с ним всё, что захотим. Энди, иди отвязывай. Пара пиратов, во главе с этим Энди, отошли в другую часть корабля, пока четвёртый, тот самый, со шрамами, тащил Данцига за ними. Ремингтон не мог отвести от иностранца взгляда, он тоже, еле говоря одними губами такое мелочное, но искреннее «прости». Граф бы смотрел дальше, но холодная ладонь коснулась его щеки, медленно проводя по коже, но не ласково, а мерзко и пошло. Ремингтон чувствовал себя всё более униженно, будто он был дорогой шлюхой на их празднике. — Ты знаешь, как твоего отца ненавидят пираты? Он перекрыл нам воздух. В кого бы ты не веровал, молись, чтобы мы не перекрыли его тебе тоже. Хотя, будь бог милостив к тебе, ты бы не попал сюда, мой милый гость. Стоит задуматься о том, не зря ли ты в детстве ходил в церковь. Он продолжал гладить пленника по щеке, иногда задевая трясущимися пальцами его глаза, немного растирая тёмно-серый грим. — Какое же ты разочарование для него, принцесса. Что ты там пишешь? Что-то глупое, точно, тупое, как твой взгляд. Ты похож на наивного идиота, тебе шляпа, слышишь? В очередной раз наступая на ноги Лейта, Эмерсон отошёл, пролистывая ещё несколько страниц, пока поэт перед ним старался сдержать слёзы. Он правда старался не унижаться сильнее, чем это было сейчас, но слова, смех этих корабельных крыс, добивали. — Кто это у нас такой талантливый? Ремингтон талантливый! Барретт хрипло посмеялся, явно был доволен собой, своей задумкой, манерой общения с пленным, и он не собирался останавливаться, зачитывая его стихи. О чудо, вижу яркий свет, Но впереди ли он пути, Может, прибою дан обет До дна столь дальнего свести. Хотелось думать, что сейчас, Русалке подавая клятвы, Смогу я обрести за час Дыханье до кровавой жатвы. Бьюсь я хребтом, и, не жалея, Бьёт море жадно, а потом, Волнами нежными лелея, Добьёт меня своим кнутом. Отдав свои все соки водам, Не чувствую той жизни я, Что ожидал давно с восходом, До наступленья бытия. Я задыхаюсь, лучше в море Тяжёлым камнем потонуть, Ведь никого не тронет горе, Им чуждо на меня взглянуть.