Romeo and the Pirate from Tortuga

      halsey — ashley Едва разомкнув глаза, Ремингтон потянулся руками вверх. События прошедшей ночи отображались в голове лишь густой дымкой, такой непроглядной, что ничего не припомнишь. Перед глазами тоже была какая-то муть, вроде мелкой-мелкой паутинки или пыли. Поэт старательно отмахивался от этого, но руки будто разгребали воду. Что-то давило на кости, кожу, вновь раскрывало только зажившие ранки на нежной коже. Сил подняться самому не было. Тонкие пальцы скользнули по поверхности стен, только вот мелкой шершавости под кончиками пальцев не ощущалось. Осязание просто исчезло, притупилось, заставляя только осевшую панику вновь взбаламутиться и заполонить грудную клетку, точно, как морская грязь поднимается со дна с новым прибоем. Встать всё же удалось, но ноги больше не косила морская качка. Корабль просто замер, может в воздухе, а может намертво сел на мель. Ясно было только одно. Он больше не двигался, как и Лейт, когда увидел чёрный силуэт в дверях. Он не имел тени, никакие блики не падали на очертания крепких плеч, раскиданных на них волос и широкой шляпы, так явно обозначающей своего владельца. Может луна и сияла каким-то неестественно ярким серебристым светом, так и струящимся на пол и стены трюма, но черты пирата всё равно поглощали любое освещение, точно демон этого корабля, запертый здесь и отречённый. Единственное, что ласкал холодный блеск луны, покоилось в едва сжатой руке демона-пирата. Это была книжка Ремингтона, измученная и исхудавшая. Около десятка листков были выдраны, Эмерсон вновь становился для поэта зверем, не имевшем с человеком ничего общего, кроме лика. И то, Барретт имел свойственные только ему черты ухмыляющейся гиены, благодаря своему оскалу и слетевшему с катушек взгляду. Сейчас Ремингтон не мог видеть лица парня, но точно знал: он улыбался, как никогда. Его щеки трещали, изнывали, ведь внутреннее зверство так и распирало, рвалось наружу. Точки глаз только сверкали откуда-то из глубины тьмы, собравшейся в фигуру человека. Два едва заметных огонька подрагивали, подобное Ремингтон видел на коротких фитилях угасающих свеч, только цвет у них был другой. Лейт назвал бы свечи более живыми, чем то, что разглядывало его, могло бы и обнюхать, как самую настоящую собственность, но фигура не шевелилась, до одного момента. Пират запустил руку в бездну собственного тела, возможно, в карман. Достал он что-то такое же чёрное. Парень чиркнул этим пару раз, поднося вещицу совсем близко к книге. И комната озарилась другим светом, теплым, даже обжигающим глаза, заставляющим слёзы течь обильно и непрерывно. Ремингтон упал на колени, вглядываясь в горящую книгу. Мелкие клочки бумаги опадали, пламя на них словно таяло, скатывалось вниз, но не долетало до пола, развеваясь пеплом по лёгкому сквозняку. Так таяли воспоминания, частички души, вложенные в колющие строчки такого же острого почерка. Это всё таяло на глазах создателя. Он всё больше ощущал себя смертником, когда слёзы на щеках казались ледяными, а воздух вокруг так и накалялся, желая стянуть и выжечь не только жалкие странички, но и бледную, поблёскивающую кожу Лейта. — Что ты, чёрт возьми, такое? Опираясь руками на пол, Ремингтон задрал голову. Пусть слезы катились по его щекам и шее, пусть голос дрожал, как никогда ранее, парень всё равно старался показаться тем, кто готов убить этот сгусток тьмы. Не Эмерсона, нет. Это не он, точно не он. Не может парень с таким чувственным голосом, пусть сипящим и срывающимся, сжечь искусство, созданное в страданиях и душевной боли, в них же и погибшее. Но ноги не хотели отрываться от пола, чтобы сделать шаг, пусть к ним с остатков бумаги и стекало пламя. Ремингтон думал, что мог бы показать всю свою внутреннюю грубость и накопленные ненависть с отчаянием, но тело не слушалось. Оно, наоборот, пятилось к стене, вжималось в неё, будто могло трусливо уползти ещё дальше, но всё, это предел. Лейт чувствовал, как сокращается каждая мышца, сжимая парня в клубок. Он трясся, он плакал, но никак не поддавался подсознательному желанию убить того, кто стоит перед ним и растаптывает остатки пепла. *** Нужно было какое-то время, чтобы прийти в себя. Ещё в карете Себастьяна отпаивали водой, только вот горло всё ещё усыхало и требовало глоток за глотком. Мужчина давился, проливал воду на драные брюки после каждой кочки под колёсами, но снова и снова просил воды, пока бутыль у кучера не иссякла. Может, это и к лучшему, от жажды не знаешь меры. Данциг понял это, когда желудок сам припомнил и начал отдавать рвотные позывы. Легкий сквозняк обдувал влажное лицо из открытого окна, хоть как-то помогая, пока иностранца в это же окно не вывернуло. По красным щекам катился пот или слёзы, может, у Себастьяна вообще поднялась температура после изнурительной качки под солнцем. Милая дама, сидящая напротив, старалась перебороть свою брезгливость и держать улыбку, даже в столь странной ситуации. Она протянула мужчине салфетку из ситцевой ткани с какими-то узорами, вроде голубеньких цветов, Данциг их особо не разглядывал, вытирая взмокший лоб и прилипшие к нему волосы. Уже на месте, в резиденции Лейтов, Себастьян еле выволочил ноги из кареты, не без помощи кучера. Лучше бы он был вусмерть пьян, чем чувствовал это изнеможение и истощенность. Что же, для человека, отправившего собственного сына жениться на вражескую территорию, Господин Лейт был достаточно гостеприимен. Не вышел лично, конечно, но предоставил комнату и, по словам слуг, приказал сопроводить гостя до койки, а на утро принести выглаженную одежду. Уже у двери в комнату Себастьян жестом попросил слугу, коренастого темнокожего мужчину, удалиться и оставить иностранца в одиночестве. Графин с водой стоял на лакированной тумбе из красного дерева, пару гранёных стаканов рядом. Как-то странно, что поднос убрали, но Данцигу было не до этого дурного тона со стороны слуги. Обогнув кровать, он тяжко доковылял до окна, почти падая руками на подоконник и перенося на них весь вес измученного тела. Себастьян снова ощутил ветер на коже, он пробирался под одежду, заставляя мышцы содрогаться. Хоть бы не шторм. Взгляд голубых глаз устремился вперёд, стараясь, наверное, обогнуть горизонт и заприметить тот самый злосчастный корабль. Мужчина не знал, жив ли Ремингтон, не блефовали ли пираты, но сейчас волновало одно. Как бы Себастьян всем сердцем не презирал бесчестных пиратов, хоть бы именно сейчас они не попали в шторм. Холодный ветер, нагоняющий густые облака, только об этом и твердил. Вот-вот море содрогнется, а, увы, корабль каждый тонет. Данциг чувствовал себя таким лицемером. В этот час, даже в эту минуту Лейт младший, вероятно, изнывает от боли, холода или голода, а Себастьян, отложив разговор по его спасению до утра, падает головой на шелковую подушку в родном доме молодого поэта. Утром мужчину разбудил тонкий голос колокольчика. Едва раскрыв красноватые глаза, гость застонал от боли. Веки резало от солнечного света. Всё же, стоило закрыть шторы вечером. Помимо даров солнца, Себастьяна встречал вазон с персиками на тумбе и глаженная одежда на краю кровати. Медленно поднявшись, Данциг взялся за фрукт. Голод, молчавший всю ночь, именно сейчас решил проявить себя, заставляя аристократа есть небрежно и жадно, не замечая стекающего по подбородку и шее сока. Мужчина даже обглодал косточку последнего персика, бросив её к остальным в вазочке. Себастьян не знал времени, может, его уже ждали, поэтому, вытирая руки, он оглядел одежду. Он, конечно, понимал, что рубашку его размеров найти сложно, но положить женскую...что же, заметить различие от обычной рубахи было сложно. Поправив ворот, иностранец вышел в коридор, где его тут же почти под руку повели в нужный зал. Вечером аристократу было не до интерьера, но сейчас, по пути, он заметил, какая роскошь его окружает. Десятки портретов в золотых рамках, расписные стены и столики вдоль них всё из того же красного дерева. Локтем Себастьян чуть не задел, вероятно, серебряный канделябр, засмотревшись на потолок с гипсовыми скульптурами под ним. — Англичане... Пробормотал он на испанском, поражаясь чрезмерному пафосу. Но кривизну губ пришлось быстро скрыть. Перед Себастьяном раскрыли тяжёлые двери перед кабинетом Господина Лейта старшего. Но первым делом в глаза бросился не он, а картина на всю стену. Видимо, изображена на ней семья Ремингтона. Сам Лейт старший, его жена, маленький бледный мальчик на её руках и рядом...рыжая девчонка? Он не видел её при первом визите к семье Лейтов, о ней не заикался Ремингтон. Она точно его сестра, но...где она? Из молчаливых рассуждений Себастьяна вывел грубый и слишком громкий голос Лейта. — Адам. — Себастьян. Данциг немного приклонился перед ним, заводя ногу за ногу. Голос старшего Лейта своей манерой громыхать прижимал к стене. Наверное, Лейт старший привык кричать на солдат, слуг и конечно же на своих детей. И сейчас эта привычка не оставляла его. — Ты прекрасно понимаешь, что я мог бы казнить тебя ещё вечером. — Понимаю. По одному взгляду Адама Лейта было видно, он не хотел, он требовал от Себастьяна страха и склонённой в пол головы, но тот в ответ лишь смотрел ему чётко в глаза, задрав нос. — Почему же я этого не сделал? Ты не обеспечил сохранность моего сына. — Я единственный знаю, как выглядит корабль похитителей, Сэр. А также их лица. Саркастично хлопая, Лейт подошёл ближе, всё так же прожигая иностранца взглядом. — Это единственное, что сохраняет тебе жизнь, испанец. — Нет, мою жизнь сохраняет договор с испанским Посольством. Вам не нужна очередная причина воевать. Уголки губ Данцига чуть приподнялись, стоило челюсти Адама сжаться от злости, он не любил споры, особенно с испанцами. Во всём кабинете веяло духом взаимной ненависти, накалявшейся после каждого слова. Её возникновению способствовало несколько причин. Самая очевидная - политическая. Напряжённая борьба стран-захватчиков за территории, которые им и не принадлежали. Вторая причина — возраст. Себастьян, конечно, статный мужчина, но Адам не считал за ровню тех, кто уступал ему в возрасте. Он слишком сильно придерживался своих консервативных взглядов и даже доверенного посла другой державы держал за малолетку. Также подкрепляла ненависть Данцига тот факт, что Лейт старший буквально продал своего сына. Такого иностранец понять никогда не мог. — Бери карету и отправляйся в военный порт. Знать не хочу, как ты с флотом русских попался пиратам, но в этот раз никаких погрешностей. Адам провел рукой у горла, когда Себастьян уже отступил за порог кабинета, лишь оглядываясь за спину. Иностранец только ухмыльнулся, но, стоило дверям закрыться, он сглотнул, нервно поправляя рукава рубашки. По дороге стоило припомнить каждую деталь, каждое лицо, количество мачт и флагов других стран у пиратов. Предстояли тяжёлые поиски с тяжёлым грузом из золотых монет. Себастьян был не в лучшем состоянии, в руках он держал малахитовую ручку трости, перенося на неё часть тяжести. Золотой наконечник постукивал по деревянному полу, этот звук тут же заставил солдат выстроиться в шеренгу. Как дрессированные псы они позакрывали пасти, полные нецензурной брани, и выстроились даже слишком идеально. Все их повадки были выучены и вылизаны до идеала. Солдатам английского флота действительно было достаточно только краем глаза заметить появление статной фигуры на горизонте, как в три шага они собрали для подошедших живой коридор. Но они всё же оставались обычными людьми, а у них потребности низменные. Данциг уверен, стоило бы ему обратить внимание на тихие смешки крепких солдат в свою сторону, их бы высекли тотчас же. Рост был проблемой раньше, но сейчас мужчина сам возвышал себя над другими образованием, сдержанностью и манерами. У моряков краска приливала к ушам от собственных смешков, когда иностранец только вежливо улыбался им и склонял голову. Лучший способ пристыдить кого-то — не обращать внимания на их тычки. Главные правила, ведущие Данцига под руку почти всю жизнь. Иногда мысли о прошлом терзали его вечерами. Где-то стоило промолчать, а где-то сострить и ухмыльнуться, но сейчас в голове засело совсем другое, куда более важное. Жизнь мальчишки, за которого Себастьян несёт ответственность вместо непробиваемого папаши. Детей у посла никогда не было, несмотря на возраст, тридцать два года, но это его не колыхало. Может, иногда сотрясало мыслями о старости, но корабельные палубные доски пошатывались под ногами гораздо сильнее. Себастьян из-за прибрежной качки только сильнее опирался на трость, пальцы постукивали по малахиту, это совсем немного успокаивало. Перебирая пальцы в разных комбинациях, Данциг ощущал, как кисти его не так сильно сжимаются, а взгляд не пронизывает ядовитыми клинками всё окружающее, что хоть как-то подаёт признаки жизни. Снова в море, снова не домой, а на очередные приключения. Все уже и забыли о предстоящей свадьбе. Ясно одно, если Ремингтон жив, ей быть. Постепенно Себастьян осознавал, что не только не хочет возвращать Лейта младшего домой, но вести жениться не горит желанием. Его же там при любом удобном моменте убьют, в качестве провокации или устрашения англичан. Пусть посол и был испанцем, не всех англичан мог вынести, но Ремингтон то тут при чём? Одному богу известно, раз он решил свести испанцев и англичан таким образом. Если молодой парень был явной пешкой, то кто Себастьян? Может, ладья — слон не его фигура, а король слишком высокий по статусу. Припоминалось, как в самом начале запутанного пути они с Ремингтоном играли в шахматы. Каждый руководил своей армией, решал судьбу каждой фигуры. Данциг безжалостно срубил все пешки врага, под конец оставив Лейта с четырьмя фигурами. Королём, ладьёй, конём и слоном. Всё-таки Себастьян ладья. Тонкая и аккуратная фигура со своими хитростями и обходными путями. У неё не последняя роль, иностранцу точно предстояло что-то важное. Может, прямо за линией неба, где солнце начинало резать глаза, путаться и блестеть в убранных ветром волосах. Опираясь тростью на скрипящий пол у носа корабля, Себастьян тихо шептал что-то, будто заговаривал себя или всю посудину на удачу. Прикрывая глаза, мужчина представлял, что обласканное ветром лицо не его вовсе, а чужое, бедное, смотрящее своими тусклыми голубыми глазами на глубину погибели. Ремингтон бы назвал это именно так, во всех красках, ведь слова - его кисть, его краски. Поэт не художник, но всё же их творческие порывы тесно связаны между собой тонкими, хрупкими паутинками. У них одна муза, и её так сложно не только поймать, но и заметить краем глаза, хотя бы на одно мгновение. Простым людям такого не понять, солёный морской воздух для них душный и тяжёлый. Себастьян был таким, но сейчас, пока была минутка, он пытался понять Лейта младшего, осознать всё от его лица. От лица не только жертвы, но и обычного человека со своим виденьем, характером. Наверняка эта нежная натура сейчас забивалась в угол сырого трюма, ночевала с крысами и прочими тварями, если сердце Ремингтона вообще до сих пор билось. Данциг не знал, на что ему надеяться. Что парень умер быстро? Или на то, что он жив и ждёт, пока его выкупят и заберут? Достаточно было представить клинок в бледной худой шее, как по телу пробегали мурашки, а плечи невольно сжимались, сводя лопатки. Только какие-то мелкие детали выдавали нервное состояние иностранца: движение складок пиджака, глухие постукивания, выраженные скулы слегка подрагивали из-за сжатой челюсти. — Господин Данциг. Будто очнувшись, Себастьян резко повернул голову в сторону говорящего и смерил его таким напряженным взглядом, что моряку стало как-то неудобно. Чуть сжав собственное плечо, парень продолжил. — Вас просят пройти в каюту капитана для выяснения ситуации. Мужчина даже рта не раскрыл и махнул рукой молодому моряку с растрепанными курчавыми волосами. Он тут же удалился, оставляя Себастьяна наедине только со своими мыслями и ветром. Тот, будто за руку, потянул Данцига в нужном направлении. Огибая мачты, матросов и брошенные канаты, иностранец подошёл к двери в каюту. Она была ниже, чем обычные на суше, но Себастьяну даже пригибаться не пришлось. Посреди капитанской комнаты его ждали двое рослых мужчин. Один из них, с кудрявыми паклями, придерживал карту и совещался о чем-то со вторым, смугловатым. Себастьяна они заметили не сразу, но стоило ему шагнуть и ударить трость об пол, как оба подняли взгляд. — Извините, Мистер Данциг, уж больно у вас лёгкий шаг. — Ничего, это даже хорошо. Себастьян улыбнулся мужчине, тот же не проявил подобных эмоций в ответ. По крайней мере губы его и не дрогнули. А вот узковатые глаза подобрели, брови не так хмуро сдвигались к носу, а со лба сошли некоторые морщины. — Я Калум, а это Люк. Мужчина рядом с Калумом кратко кивнул. Он был немного выше, но разговор заводить не спешил, кажется, наличие незнакомца его даже смущало. — Это же имена? Светские привычки застали иностранца врасплох. Может, морякам и было удобнее звать друг друга именами, но в ином свете Данциг редко слышал короткие обращения, а имён многих знакомых лиц вовсе не знал, только фамилию. — Себастьян. Сжав пальцами жёсткую ткань, мужчина закатал рукав и протянул руку Калуму и Люку. Чёрствая кожа рук бывалых моряков касалась и крепко сжимала аристократичную бледную кисть. Запястье Данцига тихо хрустнуло, но он сам вовсе не брезговал рукопожатиями и не подавал виду о лёгкой боли. — Себастьян, нам нужна вся информация, которая есть о том корабле, о команде, какие-то приметные лица. Хоть что-то. Надо было как-то расслабить спину, чтобы сосредоточиться. Себастьян оперся руками на стол, пока Люк отставил его трость в сторону. Опустив взгляд на пустой лист, иностранец снова пересчитывал в голове все детали: подставные флаги, смутно представлял черты корабля и одно очень приметное лицо, возомнившее себя тогда грозой морей и островов. — У них четыре флага, чёрный с розой, английский, французский и испанский. На палубе точно шастал красноволосый моряк...в жизни такого не видел, но не суть. Себастьян похлопал рукой по столу и поднял взгляд на Люка. — Бумагу и карандаш. Калум кивнул подопечному и начал внимательно следить за любыми действиями испанца. Потянув к себе бумагу, Данциг принялся вычерчивать палубу, линии капитанского мостика, вспоминал количество мачт. Он старался отметить все детали, может, мелкие царапины, название. Себастьян не был силён в рисовании, но силуэт корабля был ясен, а Люк с Калумом уже тихо совещались на счёт года его выпуска, английский он или испанский, построен ли в Европе или уже на берегах Америки. Вроде как, они пришли к выводу, что он вообще был завезён французами. — Этого достаточно? Растирая на ладони следы графита, иностранец выпрямился и с некой надеждой глянул на моряков. Они сейчас были единственной надеждой на хотя бы понимание, что нужно искать. — Последний момент. Калум снова смерил взглядом рисунок. — Куда они планировали направляться? У экипажа были отличительные черты? Трость легла обратно в руки, почему-то Себастьян чувствовал себя уверенно, когда его ладонь крепко сжимала ручку. Наверное, это позволяло стоять твёрдо и не качаться под натиском волн. А ведь ещё не понятно, какая погода будет дальше. — Я точно помню, что они надеялись получить доступ на Тортугу. Думаю, они надеются, что смогут отбиться от патрульных кораблей с помощью Лейта. Что-то вроде живого щита. — Люк, записывай. Капитан похлопал своего товарища по плечу и продолжил слушать, иногда жестом руки притормаживая Себастьяна. — Они ждут выкуп, это мы знаем. Направление тоже. Как я уже сказал, у них был один красноволосый, ещё, судя по всему, боцман огромный. Ростом немного выше Люка. Себастьян как-то рассеянно махнул на кудрявого рукой и потёр переносицу. — И был там один, будто в страхе всех держал, но мальчишка ещё, по сравнению с остальными. В шляпе, как у чучела, кофте драной, а скалится...зверь просто. Бешеный зверь. Других слов у меня нет. Люк отошёл от стола, забрав все бумаги. Пол чуть скрипнул под ним, когда он встал у стены и прикрепил булавками две опознавательных листовки. Серьёзность моряков хоть как-то обнадёживала. Калум выглядел рассудительным человеком, точно знал своё дело, но как-то тяжко Себастьян понимал, что делать дальше. Наверное, сторожить вдоль черепашьего острова, а там посмотрят, что да как.