Romeo and the Pirate from Tortuga

aeseaes — two knocks В висках что-то очень сильно билось, слишком отчётливо, чтобы не думать о вскипевшем под давлением событий мозге и о боли, постепенно угасающей в спине, но такой выжигающей в груди. Через всё ту же щель в двери на кожу с лёгким розовым оттенком падал свет. Из разрезов кровь больше не сочилась, но почему-то Ремингтон ощущал её вкус на языке. Пошло воспаление, но, как при любых других порезах, оно пройдёт через какие-то дни. Чёртов пират был прав. Почти никакой заразы. Надпись раздражала только сырость, не давая покрыться плотной коркой, только багровым сгустком. Какое-то любопытство, или совершенно непонятное желание лишний раз себя помучать заставляло касаться подушечками пальцев этого сгустка. Боль становилась сильнее, возможно от остатков морской соли на кончиках пальцев. Каждое такое касание Лейт сопровождал вдохом сквозь зубы. Тихий шипящий звук хоть как-то заполнял тишину. Хотя тишиной это назвать было нельзя. Вода билась о борты корабля, доски со скрипом защищали покой пиратов и их гостя. Вот тебе и грозные войны. Но поэт привык к этим звукам, перестал обращать на них внимание так сильно, что они слились в гробовое молчание. Возможно, это казалось бредом. Отсутствие скверных мыслей, нежелание вставать, биться в дверь до смерти. Да, ему было больно, он чувствовал себя униженным, но мозг как будто обрезал события прошедшей ночи, не давал о них думать, читать главы, которые Лейт уже перелистнул. Он обращал внимание на совсем другие вещи, на то, что не замечал в первые два дня. Тусклый свет позволял рассмотреть сундуки вокруг, какие-то мешки, на стенах висели кипы с травами и более мелкие мешочки, вероятно, с пряными индийскими специями. Парень чувствовал их приятный сладковатый аромат сквозь запах сырости и морской соли, да и те тоже чем-то привлекали. Ремингтон к ним привыкал, он влюблялся в эту атмосферу, отметая то, что пугало его в этом месте: бесконечная глубина моря, смерть и… Эмерсон. Хотя, может он и был для поэта олицетворением самой смерти. Но перед глазами это нахальное лицо терялось, теряло свою пугающую харизму с каждой секундой, когда Лейт переставал рыскать в глубинах своих мыслей, позволяя подступать на первый план чему-то более лёгкому и непринуждённому. Так же настрой хоть как-то поднимало понимание того, что скоро должен прийти Бирсак. К нему у Ремингтона затаились вопросы, простое желание получше разглядеть боцмана, может вспомнить его. Аристократ часто бывал в портах лет так до шестнадцати. Он помнил измученные лица, как на них отражалась цинга, тяжёлая работа под солнцем. Моряки, уходящие в долгие плаванья, часто отличались от самих себя, когда снова возвращались в порт, или Лейт их не видел вовсе никогда более. Может Энди был в его прошлом, только море изменило его лицо, тело и душу. В конце концов, никто не рождается злым и испорченным, это приходит позже. Может так было и с Эмерсоном. От этой мысли Ремингтон сразу дернулся и привстал на руках. Хотелось ударить себя по лицу, но парень лишь коснулся дрожащими пальцами лба, избавляясь от холодного пота. Температуры не было, хотя лучше бы кожа горела от тепла собственного тела. Лейт не понимал, откуда ещё такой интерес и жалость к пиратам. Так быть не должно. Он сходит с ума. Он старался снова загнать себя в воспоминания о прошедших днях. Как щенка, за шкирку тыкал себе в эти эмоции носом. Вот, они тут, Реми испытывал их совсем недавно. Опять хотелось плакать, но теперь от потерянности. Все мысли за три дня на корабле наматывались, как нить на клубок, но сейчас он покатился, создав настоящую паутину из переплетений или даже слияний отдельных событий. Снова кольнуло в груди, будто на неё опустилась тяжесть. Ремингтон не понимал что с ним, медленно попятившись назад, но он снова дрогнул, упираясь спиной в стену. Парень поднялся, это могло бы помочь, но давящее ощущение не сходило, да ещё и каждый мускул его лица стал неконтролируемо дрожать. Челюсть нечаянно сомкнулась, прикусив язык. Неожиданная боль заставила вскрикнуть, и сильная дрожь перешла на всё тело. Хотелось, чтобы это кончилось. Боль, качка корабля, паника. Парень с силой прижал к себе колени и обхватил их руками, словно стараясь удержать себя. Было ощущение, что демон этого корабля решил поиздеваться, поиграть с поэтом, оставляя свои холодные, призрачные касания на слабом, бледном теле. Он точно вытягивал из поэта душу, заставляя парня чувствовать, будто он остывает. Холодный пот медленно стекал одиночными каплями на щёки или кончик носа. В один момент внутри что-то сорвалось. Сердце Ремингтона забилось ещё сильнее, прямо в такт того, как парень стучал ногами по полу, отмахивался от чего-то невидимого в воздухе. Но оно было рядом, Реми чувствовал. Оно смеялось, давило парню на грудь и воистину наслаждалось его срывами, муками и жалкими попытками трезво соображать. Хотелось зацепиться хотя бы за сундук, чтобы понимать, что вокруг всё же есть что-то, кроме тьмы. Будто тусклый свет из-под щели в двери перестал существовать, или его было слишком мало, чтобы прогнать всё пугающее в этой комнате. Лейт был готов молиться ради конца всего этого, несмотря на то, что Эмерсон ещё в первый день на корабле донёс до парня одну важную мысль. Будь кто-то наверху столь милостив, то Аристократ бы никогда не попал в это место, не ушёл из одного терпимого кошмара в другой. Тот, который и врагу не пожелаешь пережить. Какие-то слова выбивались из груди, тихие и надрывистые, будто кто-то мог их слышать и помочь. Только вот вера угасла давно, надежда решила уйти, а не погибать здесь. — Прошу, оставь меня в покое, Ты, демон из забытых снов, В углу стоял, уж поджидая, Когда последний сойдёт вздох. Парень проговаривал эти слова, словно молитву, старался глубоко вдохнуть и успокоиться, чтобы жалкие всхлипы не проскальзывали чуть ли не через каждую букву. Может его и услышали. Через пять минут таких попыток за дверью послышались шаги, сквозь звуки работы на самой палубе. Резкая нецензурная брань, адресованная члену экипажа по имени Фрэнк; казалось, трещал каждый канат, скрипели доски, волны бились об нос корабля, рассекавший их не первый год. Но сквозь всё это Реми слышал только знакомые шаги, он научился отличать именно эту походку, что, возможно, странно. Два коротких стука. Бирсак постучал к чертовому пленному. Ремингтон всё больше начинал считать его самым нормальным здесь, хотя толком не знал его, а если и знал, то это были старые фрагменты тоже не самых лучших событий. — Я за стенкой слышал, как ты стучишь. Подумал, что ты голоден. Тишина, словно туман, заполнила собой каждый угол комнаты. Реми перестал биться в панике, просто замер, обняв свои ноги. Энди не мог его видеть за каким-то сундуком и наваленными на него мешками. Тарелка опустилась на ближайший ящик, чтобы не мешать. Бирсак понял, что лезть с едой сейчас не стоит. Как бы Лейту ни казалось, что он замер и замолк, зубы всё равно стучали, почти на попадая друг на друга. Это заставило моряка тихими шагами обойти преграду и наконец рассмотреть беглеца. Зрелище далеко не из лучших. Энди бы предпочёл вообще не видеть этого: заплаканные глаза, мелкие пятна крови на рубашке, лёгкие покраснения на щеках в виде длинных полос от ногтей. — Что такое? — Энди, пожалуйста, поговори со мной. Парень вытер нос рукавом рубашки и постепенно вылезал из своего угла. — Просто поговори, расскажи что-нибудь. Энди присел на корточки, медленно сводя брови, что немного напугало Реми. Неужели единственный нормальный человек здесь посчитает его тряпкой, разозлится? Но этого не случилось. Парень слишком быстро загнал себя в негативные мысли и даже не заметил, как ему протянули руку. И это была рука чёртовой помощи сейчас. — О чём ты хочешь поговорить? Бирсак помог парню встать, даже поправил его рубашку и всучил ему в руки тарелку. — Почему ты ведёшь себя не как пират? Реми неуверенно взялся за края деревянной посуды и разглядывал то, что принесли ему на этот раз. Выбирать было не из чего, но Ремингтон не был лишён лёгкой аристократской брезгливости, даже когда был жутко голоден. — А что для тебя значит «как пират»? Моряк выгнул бровь и медленно отклонился к стене, ожидая, что разговор будет долгим. — Как Эмерсон. Как подонок. Послышалась сдавленная усмешка со стороны Бирсака. — Я понимаю, почему ты его ненавидишь, но он тебя спас. Остальные бы пустили тебя по кругу. Только парень хоть как-то коснулся еды, его желание есть сразу пропало. Лейт опустил тарелку обратно, откуда её ранее брал Энди, и не смел больше поднять взгляда. — Им вообще плевать, что я мужчина? — Ты похож на девчонку, этого достаточно. Больше никто не смеялся. Поэт отошёл назад, за секунды потеряв доверие к тому, кого считал нормальным. Бирсак же растерялся. — Стой, успокойся. Я не хотел пугать тебя. Мне бы до тебя вообще дела не было, я женат. Мужчина развёл руками, как бы показывая, что совсем безобиден. От части Ремингтон находил смысл в той его фразе. Здесь пленник не только он сам, каждый на этом корабле заключён на тяжёлые, долгие дни с одними и теми же лицами, одними и теми же уродами. Легко сойти с ума. Поэтому каждого меняет море. Всех, кроме Энди, кажется. — Женат? Это возможно в твоём положении? Ремингтону снова пихнули тарелку в руки. Видимо, он никак не отделается от мерзкой стряпни местного кука. Только вот запах в этот раз стал приятнее, или парню так казалось от голода, который вновь подступил, напоминая о себе тихим урчанием. — Это тесно связано с тем, почему я отношусь к тебе так. Я расскажу тебе, если ты поешь. Выглядишь отвратительно, будто мачту на своём горбу таскал. Ты вообще спишь? Альбинос мотнул головой и сел на пол, по - удобнее складывая ноги, чтобы опираться локтём на колено. Постепенно ему хватило сил перебороть своё отвращение и начать есть, на что Бирсак улыбнулся. — Так-то лучше. Он сел напротив, потирая руки об старые, потрепанные штаны грязно-коричневого оттенка. На них оставались следы копоти, которая, как специально, покрывала большую часть тела моряка. А может он и вправду наносил это, как маскировку, но это было лишь предположение молодого графа, мало что смыслившего в воинском деле, хоть он полдетства и провёл, наблюдая за рабочими в порту. — Я ещё в самый первый день понял, что ты меня знаешь, если честно. Это было видно по глазам. Что ты знаешь? — Испанцы. Невнятно промямлил Ремингтон, не отрываясь от еды, оказавшейся не такой уж и плохой. — Просто твой папочка не хочет верить в то, что его солдатики предпочтут связаться с пиратами, чем отставаться у него. Улыбка может и была довольной, но лёгкое подрагивание уголков губ выдавало раздражение Бирсака. Это можно было назвать улыбкой ненависти. — Корабль, где я был, уже отправлялся домой, три месяца в море изматывают, а некоторые плавают и дольше. Все были не особо бдительны, поэтому наткнулись на пиратов. Сначала мы приняли их за испанцев, да, но флаг был подставным. Бирсак прикрыл глаза и ненадолго затих, будто заново погружаясь в пережитые моменты прошлого. Раздражение сменилось лёгкой ностальгией, мужчина явно любил то время. — Вот представь себе, целый флот женщин. Оборванок ещё тех, на самом деле, но во главе их одна, сумасшедшая рыжая бестия. Божественно красивая и дьявольски коварная. Хриплый смех не мог вызвать улыбки и у Ремингтона, наконец отложившего пустую тарелку. Его, как писателя, поражала душевность, казалось бы, достаточно сурового пирата. Но он так искренне рассказывал о своей возлюбленной, о чём-то связанном с ней, что любовь ощущалась в каждом его вдохе. — Я остался последним на корабле, остальные за борт почти сразу полетели. А женщины, ах женщины, намного опаснее пропахших морем и ромом мужиков. Да мы сброд, а они были объединены своей целью. — А как ты выжил? Краткие остановки в рассказе Бирсака только усиливали интерес Лейта. Он был готов придушить его за каждую паузу, чтобы наконец узнать развязку такой литературной, но на самом деле реальной истории. — Я как сейчас помню. Она подошла ко мне, моя Белла, приставила лезвие катласа к горлу и сказала: «Твою судьбу сейчас решит один вопрос. Ты женат или нет?». Только она могла такое придумать. — Я думал, что так только в книжках бывает. Энди пожал плечами и встал с места, чтобы забрать пустую тарелку и, видимо, уйти. Его долгое нахождение здесь могло вызвать подозрение, а это было бы совсем не к месту. — Мне просто повезло, больше, чем тебе. И мне правда жаль, я поговорю с ним. Обещаю. Вместе с Энди, трюм покинуло и чувство лёгкого спокойствия. Оно оберегало, грело и успокаивало, ограничивая от странных навязчивых мыслей. Но Ремингтону пришлось вернуться в реальность. Его ниточки связи с моряком подрезал хлопок двери, и всё, что оставалось делать, это смотреть в стену, снова и снова обводить пальцами надпись на груди и довольствоваться хотя бы полным животом. Спокойствия не было и на палубе. Кипела работа, натягивались канаты, кто-то обдирал руки в кровь, а кто-то драил палубу. Всей этой технической работой заправлял Бирсак, и сейчас он широко вышагивал за спинами пиратов, хмуро оглядывая каждого и пытаясь найти знакомую шляпу товарища. Внимательный взгляд Эмерсона был устремлён в даль. Недавно к нему подошёл один из морских волков и сообщил: запасов не хватает. Капитан и его правая рука были обеспокоены тем, как бы команда не устроила бунт, если кто-нибудь не досчитается собственной порции. Ответственность за поиск нейтрального порта лежала на Барретте. Он уже битый час сверялся с картой и компасом, стоя на бочке, но, как оказалось, они были немного дальше от земли, чем он думал. Отставали от графика. — Послушай ты, крыса подпалубная. Его что-то одёрнуло за шиворот. Ткань трещала, разрываясь под весом носителя, компас и карта, к счастью, повалились на палубу, а не за борт. Годовая работа могла уплыть в никуда. Это волновало больше, чем Бирсак, державший Эми за шиворот, и его озлобленный взгляд. Всякий другой моряк скорее захотел бы сквозь доски палубы провалиться, чем увидеть то, как как хмуро сведены хмуро брови Энди, а вена напряжённо пульсирует на виске. У Эмерсона же это не вызывало никакой паники. В руках своего бортового друга он скорее ощущал себя селёдкой на суше или именно Эми, а не Эмерсоном Барреттом. — Энди, Энди, Энди. Что по рабочему плану я не выполнил? Да не гори ты так, море закипит. Как бы Барретт себя не чувствовал, товарищ увидит на его лице только ухмылку. — Да тебя как щенка нужно за шкирку тыкать носом в лужу, чтобы ты понял, что натворил. Тело парня полетело на пол, своим грохотом привлекая корабельный сброд на хоть какое-то интересное событие среди одинаковых дней на гребне морской качки. Самым первым начал улюлюкать, хлопать и кричать «Драка!» Фрэнк. Он же был в первых рядах, подбрасывая парням две ржавеньких рапиры, которые когда-то давно забыли спрятать от шторма. Такие не могли навредить сильно, так что часто использовались для тренировочных дуэлей или разрешения конфликтов, как сейчас. Когда оружие уже было в руках Энди, Эмерсону прямо к ладони подкатилась рукоять рапиры. Он быстро взялся за неё и вскочил на ноги. Смотря чётко в глаза соперника, он будто заигрывал с ним, перебрасывая орудие из руки в руку. Бирсак же стоял столбом, но еле заметно метался глазами за каждым движением корабельного друга, будто поджидая резкой атаки. В них обоих не было и капли неуверенности, или они умело скрывали её, но совсем под разным видом. Игривым или просто ледяным. — Энди, ты же хороший мужик, но иногда такой чувствительный. Подскакивая вперёд, Барретт выставил острие, чтобы к нему было трудно подойти. — Как ты не поймёшь, что на корабле все равны. И моряки, и пленные. — Мне кажется, ты забыл, что давно не на английском флоте. Энди начал двигаться, но не лез вперёд, точно зная, что получит колкий удар в грудь. Он обступал Эмерсона со стороны занятой руки, заходил за спину, но так же не подпускал к себе. — Хочешь сказать, что я должен извиниться? Ещё один шаг вперёд, и Барретт начинает ряд из звонких ударов лезвий. Он нападал, старался попасть в грудь или плечи, но даже в области ног его встречала железно отточенная защита. — Ты должен понять, что с Ремингтоном ты помрёшь в одной посудине, если так решит Посейдойдон. — А лучше умереть бок о бок с другом, чем с заклятым врагом… Эмерсон знал эту поговорку, даже верил в неё. Вернее слов человеком, наверное, сказано быть не может. Да, парень ухмылялся, доставал всех днем, когда кто-то мог его видеть, но уже вторую ночь он так же не мог сомкнуть глаз, понимая, что творит с невиновным человеком. Барретт читал дневник Лейта, проследил какую-то линию его жизни, испытал даже лёгкое сочувствие лирическому герою. Точнее, хотел и пытался думать, что это лирический герой, а не сам Ремингтон. Ещё пара лишних секунд размышлений закончились для Эмерсона фатально. Бирсак стал активнее, каждый его шаг будто поддавался особенному ритму, по которому строилось даже биение сердца. Моряк парировал несколько неосознанных атак Барретта и наконец выбил из его рук оружие, оставляя длинную красную полосу на нижних фалангах пальцев. — Тебе повезло, что ты единственный, кто может меня унижать. Одно лёгкое касание груди пирата кончиком рапиры знаменовало его проигрыш. Оружие покатилось обратно к ногам Айеро, а Энди будто забыл о том, что было, и подошёл к другу, опуская руки на его плечи. — До тебя дошло, что он тоже человек, а не герой романа? Немного склоняясь, Бирсак заглянул в растерянные, но в тоже время взбешенные глаза Барретта, пытаясь разглядеть в них лёгкий проблеск осознания и совести. — Ой, отвали… Иди занимайся своими боцманскими делами. Вон, все вокруг нас стоят, а не за работой. Да, Эмерсон отмахнулся от его рук, повернулся спиной и не сказал ни слова благорадности, но именно это гребаное «спасибо» хотелось плюнуть в лицо Энди. Наверное, только он знал, как надо разговаривать с пиратом в шляпе. За делом, затрагивающим достоинство, тонким искусством, которое помогло бы выпустить пар. Конечно не без правильных слов, может, парочки угроз. Но это работало лучше любого разговора «с глазу на глаз». Тогда, ночью, на носу корабля Бирсак не смог ничего вдолбить, даже узнать о смешанных мыслях Эмерсона, просто потому, что он не стал говорить. Он и сейчас не говорил, но напряжение во всём теле показывало, что Барретт зарывается, теряется во всем, что творит. Намного сильнее он осознает это, когда рассматривает стену в своей каюте, завешанную кучей листовок. От чертежей и карт, до вырезок из книг и самого дневника Ремингтона. Всего три стиха, которые Барретт уже знал наизусть, и одна фраза из оглавления «Фразы жизни». Я чем-то их не устроил, в очередной раз позорю весь двор. Даже слугам стыдно на меня взглянуть. Они шептались, и я слышал это сегодня: " Вырос и стал мерзавцем». Я — шедевр! Прошлой ночью Эмерсон читал всё это, вырывал некоторые страницы, вообще вел себя, будто одержимый. Будто демон страданий и его собственной совести перелез из сундука в трюме в каюту, удобно располагаясь на гамаке и сонно покачиваясь, пока наблюдает за собственным творением, в виде поехавшего от собственных чувств и угрызений совести пирата. Парень подумал, что, вероятно, в трюме холодно, особенно сегодня, потому что после ласковых волн идут тёмные тучи. Грозы конечно не было, не то время года, но качка стала сильнее, вода иногда попадала на палубу, и молодой юнга будет сильно возмущаться над своей пропавшей работой. Рэй, как капитан, проведёт всю ночь у штурвала вместе с Джерардом, стараясь не сбиться с курса, который установил Эмерсон ещё днём. Они все были готовы к такой погоде, годы уже проели плешь, вылезли в седину. Но, в целом, пираты давно утеряли чувство паники от сильной качки. Чего не скажешь о Поэте в трюме. Барретт бы многое отдал, чтобы увидеть его лицо в момент, когда вода начнёт сочиться под его дверь, если такое вообще произойдёт. Криков не наблюдалось, или ветер уносил их в далёкие края, в виде подарка отцу Лейта. Если честно, Эмерсон его возненавидел всеми уголками своей души, хотя в живую никогда не хотел бы увидеть. Это было бы предвестием смерти пирата. А к такому человеку он не хотел возвращать Ремингтона, обратно в равнодушные, удушающие лапы, за любые деньги. Может Барретт и сам был не лучше, но он хоть что-то чувствовал к поэту, действительно талантливому. К своему Ромео, который сейчас жмётся в угол и, возможно, напряжённо дует на мелкие буквы. Стало ещё холоднее. То ли от этой картинки в голове, то ли от морского ветра, пробивавшегося через щели в двери. Эмерсону надоело лежать и шататься из стороны в сторону. От этого уже кружилась голова, а он не мог уснуть, чтобы на время потерять связь с реальностью. Взяв кожаную куртку с подшивкой, кажется, из овечьей шерсти, парень вышел из каюты, удерживаясь за всё, что можно. К счастью, палубу обходить не придётся, только узкий коридор с парой-тройкой карт на стенах, и вот она, заветная дверь. Просто войти было плохой идеей, это только сильнее запугает Лейта. Стоило показать ему, что барьер между ними всё же есть, и Эмерсон не пересчёт его без разрешения. Два коротких стука и тишина в ответ. Ничего иного пират не ожидал, он бы сам себя не подпустил и на пушечный выстрел, но всё же ставил перед собой благую цель. Отдать бедолаге хоть что-то тёплое. И вот дверь открылась. В первые секунды показалось, что в трюме пусто, но не мог поэт никуда пропасть. Скорее спрятался. Только это предложение было не верным. — Энди? Белая шевелюра показалась за огорождением в виде ящиков и медленно поднимаясь, толком не осознавая, кто стоит в дверях. Бессонная ночь оставила осадок в голове, лёгкое помутнение. Ремингтон просто не мог понять, кто перед ним, даже по чертам более низкого силуэта, чем был сам Бирсак. Парень не мог не выйти. Зачем моряку было приходить к ему в сильную качку ночью? Что-то произошло, может они тонут. Лейт не знал и сильно щурился, стараясь всмотреться в черты человека перед ним и тут же отшатнулся назад, чуть ли не переваливаясь через сундук. На вопрос Барретт не ответил, только отрицательно качнул головой. В тусклом свете пират мог разглядеть, как начинают блестеть глаза поэта, наверное, от слёз. Это будто чувствовалось. Весь страх и недоумение, которые испытывал Ремингтон. Эмерсон не мог долго терпеть этот взгляд, осознавать, что Лейт смотрит на него именно так. А как иначе? Ответа не было. Всё так и должно быть, где-то на подкорке пират понимал это, но хотел смыться из трюма, желательно в море, к русалкам. Поэтому куртку он практически кинул Лейту в ноги и молча ушёл. Только вот для Ремингтона это не было просто броском. Его губы и язык онемели. Он бы не сказал ничего в след пирату, но и не мог самому себе объяснить, что это было. Уложить мутную взвесь мыслей обратно по полочкам. К куртке он потянулся со страхом, ожидая подвоха. Может на ней порча или яд? Без разницы. Пробирающий холод и влага слишком давили на и так тонкую кожу. Лейт уложил одеяние на свои плечи, носом аккуратно провёл по вороту, вдыхая кисловатый запах шерсти, рома и сырости. Это точно была куртка Эмерсона, он не брал её у кого-то другого. Неаккуратная заплатка на подкладке, какие-то перья и мелкие камушки в кармане. Ремингтон сидел в куртке того, кто являлся для него воплощением смерти ещё утром, но это сравнение, этот лик медленно уходили из головы. Да и в конце концов, стал бы полный урод жалеть того, над кем издевался. Вероятно, нет. Так хотел думать поэт, просто не мог позволить себе мыслить по другому. И всё же, медленно вдыхая сладковатый запах рома, он уснул, спрятавшись носом в воротник куртки, будто мог спрятаться от всего мира.

***

Этого чувства было достаточно, чтобы парень проспал до конца следующего дня. Но даже этого было мало. Ремингтон чувствовал себя выжатым, сухим внутри, будто отдал уже всё, что в нём было, испытал сотни различных эмоций от ненависти, до принятия и даже частичного понимания. Всё это так сильно бушевало, что исощило творческий разум целиком и полностью. Лейта всё снова и снова усыпляло какое-то эмоциональное истощение, смыкало глаза, но парню хватило сил приподняться на руках и осмотреться, лишь глазами и кончиком носа выныривая из широкой для него куртки. День и вправду подходил к концу. Свет в мелких щелях слабо алел, отдавая свой оттенок неестественно светлым волосам. Ремингтон слабо щурился от этого и медленно возвращался в реальность, трезвея после сна. По звукам за дверью, рабочий день пиратов тоже подошёл к концу. Низкий и грозный голос Энди, моментами напоминающий лай, в очередной раз отчитывал кого-то. Такого Бирсака поэт точно встретить не хотел, да и ему светила от боцмана только тарелка с едой и записка. " — Ты слишком долго спишь, на тебя так ночная погода повлияла? Укачало? Раз так, то я бы мог пожертвовать сном и постоять у руля в очередную качку. Просто хочу, чтобы тебе стало хоть как-то легче. Ах да, прости, еды в этот раз меньше, но скоро мы причалим. Мы с Эмерсоном половину от своих порций отдали. Приятного аппетита, надеюсь, ничего не перевернулось. » Почерк Бирсака постепенно начинал гулять, извиваться сильнее. Возможно, это качка, а может моряк постепенно терял на корабле хватку к перу. Без разницы. Энди стал для Ремингтона человеком чести и крепчает в этом статусе, кажется, каждую выходку здесь. Но есть аристократ не хотел, как бы не пытался. Видимо внутри всё настолько сжалось и иссохло, что не впускало себя и ложки. Резко стало стыдно перед Энди, перед Эмерсоном. Они работали на корабле под палящим солнцем и не отдыхали и минуты из-за пленника, который для них, по сути, никто. Бирсак был научен так вести себя, а что движело Барреттом? Он же практически клялся стать ночным кошмаром Ремингтона, но резко сменил вектор своих решений. И что значит эта куртка? Почему Лейт вообще решился принять её? Какое-то резкое помутнение прошедшей ночи заставило довериться и принять «подарочек». И всё же, это помогло. Парень уснул так крепко, что сейчас всё ещё медленно шатался из стороны в сторону и старался снова не провалиться в сон. Ремингтон просидел над тарелкой до ночи, хотя вовсе потерял счёт времени, просто смотрел в одну точку и перебирал сотни мыслей в виде стопок пыльных книг, но так и не открыл ни одну из них. Что-то всё так же мешало. То-ли корешок слишком крепкий и сухой, то-ли что-то вязкое склеило страницы. Да и Лейт уверен, если хоть какая-то книга раскроется, и он погрузится в неё, попытается что-то раскопать, то страницы окажутся пустыми, или написанными на неизвестном языке, в котором разобраться ему не под силу. И это начинало выводить из себя, мозг постепенно закипал от безвыходности, но в один момент всё стихло, абсолютно всё. Море за бортом перестало биться с посудиной пиратов, команда разошлась по каютам. От этого пробудился страх, и единственное, что гулко и отчётливо звучало, это пульс в висках, будто отражающийся от четырёх стен трюма. Но зазвенел в этих стенах совсем другой звук. Надрывистый, моментами хриплый и скрипучий, но такой успокаивающий голос тихо напевал что-то за дверью. Чем больше Лейт, казалось, затихал, тем отчетливее слова забирались в его голову, но голос не спешил утихать. Мелькал в нём какой-то темперамент, готовый пропеть так всю ночь, служить колыбелью для бедного графа. On broken strangers filled with blind hope Perched the thing with feathers made of red smoke As the sun bleeds down on All the tangled rivers and the loaded guns All the tangled rivers and the loaded guns I shot him down Two knocks at the door and he hit the ground One last breath, well I suppose And the beat goes And the beat goes And the beat goes Этот голос принадлежал Эмерсону. Иногда ноты соскальзывали куда-то вниз или предательски дрожали, но Ремингтон скорее наслаждался теми эмоциями, с которыми подавалась эта песня. Он вдыхал всё, до малейшей трещины в голосе пирата. Он улыбался, когда заметил, что Барретт сидел под дверью, перекрывая мелкие проблески лунного света через через щель внизу. Лейт вдохнул каплю жизни, которая иссохла за прошедшую ночь, но с концом песни парень тут же поник. Дыхание Эмерсона всё ещё слышалось рядом, будто почти над ухом. Пират что-то тихо отстукивал, настолько тихо, что Лейт расслышал, как Барретт медленно размыкает губы и с тяжёлым вздохом начинает без запинки проговаривать. — Пусть звон цепей мне будет колыбелью, Пусть даль откроет от портов-кулис. Но вот опять разбужен я капелью. Я вновь и вновь не ощущаю бриз. И лишь окно раскрою я, во мраке Мне явится уставший солнца бес. Он снова вышел в ярком фраке, Но он прошитый влажностью небес. Дыхание резко перехватило, лёгкие отказались работать, будто забыли те движения, которые совершали всю жизнь. Эмерсон зачитал его стих. Стих Ремингтона именно с тем чувством отречённости и потерянности, которое он приобретал только из уст самого автора. Барретт, казалось, разделял замыслы, глупые мечты о свободе. Он полюбил эти строки так же, как Ремингтон. Это всего на секунду заставило осознать некое сходство Ромео, ощущавшим мир вокруг себя как сплошную трагедию, и Пиратом, проживающим каждый день, как последний. Они оба эти заметили, но не проронили ни слова. Более того, с мерзким скрипом, заставившим сморщиться, Барретт встал с пола и медленно пошёл от трюма к себе, оставляя лишь призрачное чувство связи у двери и растерянного поэта.

***

Ближе к берегу волны стихали, плавно огибая элементы строения порта и приглаживая берег. По живой воде, словно потерянный лепесток, еле качаясь, подбиралась всё ближе и ближе к цели небольшая шлюпка. Через борт переваливалась чья-то рука. Вены на ней выступали слишком сильно, будто меньше, чем за неделю, мужчина в лодке постарел на несколько лет. Себастьян и вправду не так уж давно переступил порог своих тридцати, но неожиданное приключение сказалось на нём не лучшим образом. Жилы и вены на руках вправду проявились сильнее, выступая на коже и иногда болезненно пульсируя. Не оставалось сил просто смотреть в небо. Глаза смыкались, но мужчина повторял себе: «Нельзя, нельзя, нельзя». И ведь осталось совсем немного. Нос шлюпки уже тёрся об песок, больше не поддаваясь плавной качке моря, но Данциг не мог встать, даже крикнуть. К его счастью, юный матрос прогуливался вдоль кораблей и решил спуститься на берег. Не пройдя и пары метров, он прокричал что-то про полуживого человека на берегу, но Себастьян различал лишь часть слов через противный писк в ушах, въедающийся прямо в виски. Перед ним появлялись новые лица, кто-то бережно приподнимал его голову и подносил флягу с водой к губам. Рука еле дрогнула, медленно разгибая тонкие пальцы, кончики которых он почти не чувствовал. Иностранец хотел что-то сказать, но через горящие губы проходили только хриплые выдохи и стоны. Только вот вода делала свое дело. Сознание возвращалось, рука смогла упасть с борта и неторопливо нащупать записку от пиратов. Себастьян усердно старался ткнуть этим пергаментом в лицо кого-то из моряков и тихо прошептал, еле смыкая связки. — Отвезите меня к Лейту.