Пересечение

– Что ты видел? – спросил меня отец. Это случилось сразу после того, что произошло много лет назад. Мой последний день, когда ещё можно было что-то исправить. Мы стояли у дома, на Уильяме было то самое пальто, что я стану носить, когда вырасту. Скорые машины уже уехали. Увезли Элизабет внутри. Какой бред. Даже я понимал, что спасать её смысла больше нет. Понимал, но всё равно скрещивал пальцы в надежде. Зачем-то. Вдруг. Мой брат всё знал. Боже. Мой брат всё знал и я просто боялся, что может случиться с ним, когда, в один момент, в одно мгновение, отец задаст тот же вопрос: «Что ты видел?» Потому что он видел всё. (и я это знал) – Ничего, – отвечаю, вздрагивая. (я знал я знал я знал) (о боже о боже неужели я один) Уильям оглядывается, судорожно и нервно, прежде чем повернуться, схватить меня за плечи. Больно. В голове затрещало перемолотыми чувствами. – Майкл! – зашипел он и встряхнул меня. – Ничего не думай такого! Слышишь? Это не я, не я, в этот раз ничего такого… Как я мог бы, Майкл? Ты веришь мне? Веришь? Я кивнул моментально, не подумав. Думать не было времени, его слова просто влетали медным пулями мне в сердце. Я кивнул ещё раз, уже спокойней. Уильям посмотрел в мои глаза, вжимая кончики пальцев в плечи. Было больно, но я не подал виду. Храбрился. Знал, что он хочет эмоций, хочет чтобы я разрыдался и пообещал, в самом деле пообещал, что никому ни за что не… Он шумно выдохнул и отпустил. Больше всего на свете мне в тот момент хотелось оказаться под тем летним дождём, по ту сторону августа и не дать ему сказать всё то, что он сказал. Всё вышло просто отвратительно. Наихудшим образом. И теперь мы делим общие секреты, которые мне и не принадлежат. Самое худшее оказалось спрятано в хрупкой мальчишеской черепушке. Лишние кошмары. Лишние видения. Он не предназначен для секретов, свидетелем которых стал и, раз уж на то пошло… Хм. Раз уж на то пошло, мне нужно было достать их из его головы. Пока Уильям не сделал бы этого. ** Я дотрагиваюсь до разорванных шрамов над сердцем. Снова в новом месте, но опять один. Где-то на страницах вчерашней газеты я разглядел своё лицо, или, может быть, то, каким оно было раньше. Мерзость. Неужели я всегда так странно укладывал волосы? Они пытались меня найти. Объявления были уже развешаны. Я и не надеялся уйти безнаказанно. Что уж там, раз с самого начала привык косячить. Но, боже, вторая фотография, траурной лентой прямо под моей, она точно засядет в памяти. Последний костюм Эннарда. Мёртвая девушка, оставшаяся гнить в комнате с мёртвыми душами. Ха-ха. Это у нас семейное? Я сгибаю бумагу пополам, сгибаю своё лицо на первой ленте и пихаю в карман, оглядываясь. Меня не найдут, я вообще мёртв, но… Кто теперь поможет душам? Кто теперь поможет Эннарду? Я прислоняюсь к шершавой холодной стене, над головой висит приколоченное «огнеопасно». Вся моя одежда пахнет дымом и огнём теперь. Я курю сигареты Джонаса, я ношу его капюшоны и сплю с ним на одной кровати. Он говорит, вскоре всё наладится. И я верю, но всё равно слишком много молчу о важных вещах. Это вынужденные меры, напоминаю себе. Вынужденные. Чиркаю зажигалкой, «огнеопасно» над моей головой идёт к чёрту. На следующий день после ненайденного кода в чертежах и неловких разговоров, Джонас завёл свой дом, забрал кота и мы уехали. Куда-подальше. Иногда я думаю о том, кто мог первым найти останки Эннарда и где его похоронили. Я надеюсь, что его похоронили, потому что откопать могилу куда проще, чем всё остальное, что могло бы случиться. Парень-с-телефона, парень-без-бейджика. Был ли он тем самым, кто зашёл в комнату первым, первым увидел ошмётки и царапины на месте сердца, узнал и сразу же сказал своим телефонным голосом по радио-волнам: «Майкл» «Угораздило же меня с Афтонами водиться». Я тихо усмехаюсь и кашель прорезает горло. Искры сыплются с сигаретного кончика на выпавший снег. Земля стала куда холоднее и, чёрт, я снова вспоминаю Эннарда. (не то, чтобы я переставал о нём думать) Снова хочется проверить шрамы, проверить реальность исчезнувшего безумия. Его голос всё ещё звучит в моей голове, как звучат сирены и резкий-противный скрежет раздавленного, перемолотого… – Вот ты где, – слышу. Из-за угла, из-за моей спины выворачивает Джонас. – Принёс тебе кофе. Сколько ты уже не спал? Я перехватываю взглядом его руки, сжимающие горячий стаканчик с заправочного магазина. Он снова не надел перчатки, снова забыл. Кончики пальцев выглядели такими холодными, такими… И я не мог удержаться, поэтому, перенимая стаканчик, как бы невзначай дотронулся до его рук. – Ты не замёрз? – спрашиваю. Мы всегда так делаем. Это как обязательная часть нашего взаимодействия – ненавязчивая забота. Он спрашивает, как мне спится. Я спрашиваю, сильно ли он мёрзнет. Это должное, как и всё, что между нами происходит. Но, пожалуй, нам обоим просто не хватает общения. Самую малость. Он останавливается и закуривает рядом со мной. Смерть дымится вокруг него, вокруг нас под «огнеопасно». Ведь мы придурки, которые просто не против умереть, даже если имеют большие планы на эту жизнь. Иногда это – действительно лучший выбор. Лучший исход. Я вливаю в себя кофе почти что сразу – действительно не спал слишком долго. Сначала не мог себе позволить. Затем не мог себя заставить. – Что за призраки? – спросил он небрежно. И я хотел удивиться сначала, но вместо этого ещё некоторое время залипал в снег на тротуаре. Минусы недосыпа. Потом до меня начало доходить. Призраки? Разве я говорил ему о призраках? Имеет ли он именно это в виду, или мы говорили о чём-то похожем, но совсем другом, а сейчас я просто не могу вспомнить, потому что безбожно устал и забыл всё на свете, даже своё имя и лицо, напечатанные на страницах в заднем кармане? Я медленно поворачиваю к нему голову, забывая выражать какие либо эмоции. – Что? Он делает неопределённый жест рукой, значащий что-то вроде «ну» и сигарета меж его пальцев прочерчивает след траектории холодным дымом. Я сглатываю, кофе оседает на языке вкусом могильной земли. Дело ведь в том, что я никогда не рассказывал ему ничего, выбирающегося за грань разума. Это глупо, но я уверен, что он всё равно поверит мне полностью. Есть ли ещё вещи, в которых стоит сомневаться? – Призраки… Весь этот город, все эти люди выглядят как призраки. Тебе так не кажется? – улыбается он сквозь предельную недоговорённость. О, я готов был покрасться, что одну из моих тайн раскрыли. Так ли это было очевидно? Так ли читалось на моём лице? Но Джонас не выглядел встревоженным, не выглядел как человек, догадавшийся. Просто это Джонас и в такие моменты он смотрится как открытая книга, в которой ничего не написано. Тем не менее, я выдыхаю. – Да, пожалуй. По утрам везде так. Суть в том, что мы никогда не задерживаемся в одном месте. О, как же это знакомо! Прошедшее время путается и я напрочь забываю, сколько действительно прошло. Джонас не держит в доме календарь. И даты на газетах он всегда зачерчивает чёрным маркером. Это для того, чтобы я не корил себя за потраченное время. Это забота, как бы она не выглядела. Но сегодняшнюю газету я раздобыл сам, без его ведома. И никак не мог поверить. Минуло два месяца. А я так и не раздобыл код. Иногда мы обсуждаем, что я буду делать, если всё-таки его найду. Где искать Эннарда. Джонас знает что случилось из газет. Он знает и от меня, но куда меньше. Это тоже секреты. Когда мы сможем вернуться в город, нужно быть осторожнее. «Плевать, что ты не похож уже на себя, они найдут» – говорит Джонас. А я молчу, перелистывая уже проверенные бумаги, вновь и вновь. Я безмерно скучаю. Это он тоже видит, но никогда ничего не говорит. Иногда мы останавливаемся в некоторых городах подольше. Это становится паузой, короткой задержкой, когда погоня-побег прекращается и мы просто живём. День, или два. Но это тоже жизнь. Особенно теперь. В этой жизни я снова не чувствую себя живым. Мне нужен Эннард, мне он необходим просто чтобы дышать, ведь, боже… Джонас всё сильнее даёт мне понять, насколько с ним я одинок. ** «Майклу четырнадцать, или шестнадцать, или пятнадцать и Майкл не терпит большую часть мира» Я не помню, когда это начало происходить, но никогда не забуду, к чему привело. Секреты бурлили внутри, разъедали мозг и трескали черепушку. Рано или поздно, мне пришлось бы что-то придумать. Слишком плохо на меня влиял мир, начавший казаться таким враждебным. (о, ещё бы) Я ходил в школу, ненавидя всех, кто встречался мне на пути. Я сидел дома и смотрел внутрь своей головы слепым глазами. Я лупил кулаками стены и сбегал ночью через окно, просто чтобы побродить и никого не встретить. Это всё секреты. Они просились наружу. Потому что когда сестру перемололо внутри изобретения, вдохновлённого ею же, меня тошнило ещё месяц. Её хоронили в заколоченном гробу и нашей матери не было на похоронах. Я не мог перестать думать, насколько эти две вещи связаны. Потому что отец был и его лицо не отражало ничего. Маленький я решил, что и моё тогда тоже не будет ничего отражать. После похорон мы не говорили об этом, но когда я остался один —разрыдался. Мне нужно было сдерживать это, а я чувствовал себя переполненной бочкой. Как же чувствовал себя мой брат? Куда хуже, чем можно было предположить. Я, почему-то, решил, что лучший способ заставить его молчать – это страх. Он не знал, что держит в голове нечто важное, способное разрушить отца и меня заодно. Он просто был ребёнком. А детей ведь так легко пугать! Что могло быть лучше? Он ведь действительно молчал. Со временем я пришёл к смирению. Пусть будет смерть и кошмары, запертые в детскую мечту. Пусть всё так и останется, просто… Мне лишь нужно сохранить то, что осталось. Хоть все вокруг и знали, что произошло. Как будто, знали намного больше, почти столько же, сколько я сам, потому что смотрели на меня только думая, что не замечаю. И шептались. Куда легче я вынес бы удары и, наверное, эта мысли победила однажды. Поэтому я врезал тому парню. Он был одет в одну из футболок отцовских пиццерий и это было круто, ведь я носил такую же. Многие носили. Но он сказал мне «хэй, ты в порядке?» и я взбесился. Мы подрались в коридоре, собрав вокруг себя толпу. Никто не решился нас разнять, а я всё бил и бил. Потом меня отстранили, конечно. Может, на неделю или две. А на следующий день тот парень заявился ко мне домой, потому что его отстранили тоже, и мы совершенно случайно стали друзьями. «Майкл ненавидит весь мир, но почему-то всё равно соглашается на помощь» Я не был один, но, может, это и оказалось худшим. Те ребята, те придурки-в-масках, с которыми мы смеялись, выплескивая злость. Что ещё оставалось? Отец говорил, они плохо на меня влияют, но я то знал – он был куда хуже. Он поселил гниль внутри меня ещё тогда, под летним дождём. (иногда я думаю, что совсем не изменился с тех пор) Иногда я думаю, что лишь только чуточку подрос. Ребята-друзья, ребята-придурки, помогающие мне жечь лицо ударами и не возвращаться домой. Как ужасно, что мы были всего лишь детьми. Может, мне и в самом деле было куда меньше, чем я могу вспомнить. «Давай!» «Поднимай его, поднимай!» «Прямо туда, прямо в пасть этого зверя!» Это произошло. «Бам». И тихий хруст свёрнутой шеи. Может, именно тогда я стал Сыном Своего Отца, но в тот момент я чувствовал себя так, словно умер. Словно на самом деле умер я, но это была не тихая смерть приговорённого. Это была отчаянная смерть утопающего, достигнувшего дна. Черепушка вскрыта. Секреты в безопасности теперь. Это ли мне было нужно? То, что было в глазах Уильяма я боялся увидеть больше всего. Он смотрел на меня так, словно смотрит в зеркало. И в тот момент, где-то между ударами часовых стрелок, ударами сердца, я забыл, как нужно жить. Всего один рывок, одна секунда. А к этому вело целое прошлое. Друзья больше не разговаривали со мной, они начали сторониться. (эй, идиоты, разве не мы все вместе были там?) (разве не все смеялись?) (или только я один?..) «Плевать» – решил. Они всё равно ничего не поняли бы. Наверное, так действительно лучше. Их лица теперь я уже и не вспомню. Но никогда не забуду своего, отражённого в тот момент в лице моего отца. Мы оба ошиблись, появившись на свет. ** Джонас обладает редким даром взламывать буквально любой замок. «Это ещё ничего», – говорит он. «У меня до сих пор нет ключа к машине, я пользуюсь тем, что найду под рукой. Серьёзно». В этот раз мы пробрались в крохотный супермаркет, закрытый на ночь. Джонас сказал, что не мешало бы стащить как можно больше, прежде чем нас поймают. Вечно я оказываюсь во что-то ввязан. Я прячу упаковки с сухим печеньем в свитерные рукава, в карманы брюк – упаковки салфеток (чёрт знает зачем). На моём плече висит сумка, забитая почти на половину. Время от времени останавливаюсь, прислушиваясь. Ночь гудит за окном. У нас нет плана. Я хватаю чай в пакетиках и первые попавшиеся консервы, дешёвые коробки вина и растворимый кофе. Останавливаюсь только когда сумка начинает больно давить на плечо. Джонас сказал, что терпеть не может маленькие магазинчики с дурацкими стикерами на окнах. Говорит, тут психологическое давление сильнее, чем на дне Марианской впадины. – Выйдем так же, как зашли? – спрашиваю я. О, ещё одна деталь, что я забыл упомянуть. Последние две минуты кто-то ходит под окнами, заглядывая внутрь. Мы, пока, остаёмся незамеченными. Вроде. – Конечно. У тебя же есть опыт бегства от людей? – Да, от тебя же я неплохо бегал. Я случайно дёргаю рукой, сильно ударяя по полке передо мной. Разносится глухой стук и что-то в темноте падает на пол. Джонас с пару секунд косится на меня. – Судороги?.. – неуверенно спрашивает он. Я перевожу взгляд с него на свои руки, поочерёдно сжимая пальцы. Интересно. – Такого раньше не было, – шепчу, нервно сглатывая и озираясь. – Как думаешь, нас услышали? – Вряд ли. В любом случае, такое бывает, это зовут синдром мышеч… Внезапно что-то мелькает по ту сторону стекла. – Тчч! – вскрикиваю я, прислушиваясь. За окном уже было двое. Они шептались, заглядывая в окно. Наверное, застали нас влезающих через окно. Или собирались застать вылезающими. Затем один из них вытянул руку, указывая прямо на нас, прямо на стеллаж, за которым мы прячемся. Джонас тихо выругался. – У нас теперь только один выход. – Только не говори, что через их трупы. Он фыркает, вглядываясь в тёмные силуэты, приближающиеся к двери. – Нет конечно, я забочусь о своей репутации. Усмехаюсь. А я, очевидно, нет. Вариант перебить этих двоих битами уже успел закрасться мне в голову и всё никак не хотел уходить. Какая уж там репутация. Пистолет всё ещё со мной. – Что-ж, ладно, – говорю нервно. – Что мы тогда будем… Дверная ручка дёргается, в замке неохотно поворачивается. – Помоги мне, – шепчет Джонас, упираясь обеими руками в стеллаж. – На счёт три. Я беспрекословно слушаюсь. В нашей команде это он тот, кто всегда имеет план. Дверь всё ещё пытаются открыть и, вообще то, замки тут и правда отвратительные. Клинят и заедают. Даже на окнах. – Раз, – начинает Джонас. – раз, два… Звуки в глохнут, слышится щелчок. – Два с половиной… О, что это там такое? – Джонас! Дверь медленно открывается и, звякнув колокольчиком над порогом, внутрь входят две крадущиеся фигуры. Нам удаётся подслушать их разговор. – …думаешь, кто-то есть? – …ничего не слышал. – …слышал что-то. Они шагают вперёд, поглядывая то друг на друга, то вокруг. Мы молча выжидаем, почти прекращая дышать. Моё горло словно сдавливает узел. Я в розыске, а теперь ещё и это. Когда фигуры оказываются достаточно близко к нашему стеллажу, к нам, Джонас мягко толкает меня в плечо холодной рукой. – Три. – Эй, кто здесь? В следующую секунду мы со всей силой, заложенной в ослабевшие мышцы, наваливаемся на стеллаж. Сначала мне показалось, что ничего не выйдет. Но потом он упал. И какой же стоял грохот. – А теперь бежим, – кричит Джонас, хватая меня за плечо и утаскивая в сторону. Секундное замешательство. И мы бежим. Он врезается в стену, не успев затормозить, и я врезаюсь следом, в него. – Окно, что-б его… Из под стеллажа слышится ряд отчетливых ругательств. – Ну, – неуверенно начал я, поглядывая на яростно копающегося с заклинившим окном Джонаса. – Зато они живы. – А вот мы ненадолго, – бросает он и, с не меньшей тревогой, озираясь. – Подай что-то тяжёлое. Сейчас! Я поворачиваюсь, бросаясь обратно к развороченному стеллажу. Тот дёргается—люди под ним отмахиваются от обрушившихся продуктов и пытаются выползти. Что же что же что же… …тяжёлое? Внезапно мне приходит в голову идея. Ну, как обычно в «ситуациях». Первая идея—лучшая идея, не так ли? Я разворачиваюсь и, хорошенько разбежавшись, бросаюсь на окно подставленным плечом. Вот такая идея ко мне пришла. Пару секунд всё затихает, кроме звона падающих стёкол и моего судорожного дыхания. Первый опомнился Джонас. – Майкл, – сказал он крайне удивлённым голосом, оглядывая меня сверху донизу. – Я обязательно узнаю, что это было. Я неуверенно поднялся с пола, потому что именно там я оказался после разлёта осколков. – А теперь валим от сюда, – произнёс он с подорванным спокойствием в голосе. Я всё равно заметил его улыбку. Он подал мне руку, затем, ловко перескочив через острую оконную раму, оказался на улице. Я покрепче сжал сумку на плече и полез следом. И в этот момент стеллаж за спиной грохнул. Силуэты выбрались. – …держи. – …не дай уйти. – …блять, я весь в молоке. По одну сторону от меня—почти что удавшийся побег. Я чувствую, как захлопываются иллюзорные капканы за моей спиной. Почти что-совсем рядом. А руки не слушаются. Так, обычно, всё и происходит, правда? Возможно, пара осколков торчит из моего плеча, ведь я в момент перестаю что либо чувствовать. А потом руки дёргаются и я падаю. Меня почти что хватают. Но в следующую секунду я уже на асфальте, на крупной крошке из осколков. И в глазах темнеет на мгновение. Руки Джонаса вырывают меня обратно в этот мир, оттаскивая куда подальше. Он смотрит на меня так, словно только что чуть не потерял. – Это… что было? – тихо спрашивает. Я оглядываюсь. – Что? Из окна вылетает мятая банка, приземляясь рядом с ними. – Ладно, бежим, пока они никого не вызвали. И мы тихо скрылись в ночи. – Блять, да у тебя всё плечо в крови! – Я знаю. ** Что же случилось в тот раз, когда я тайно встретился с Джонасом, а потом его пистолет вновь оказался у меня? Я и ему врал – всё это время врал. – Что случилось? Где он? Как только мы встретились, он схватил меня и впечатал в ближайшую стену. Я улыбнулся. – Всё в порядке, – ответил. – Я пришёл поговорить. Его взгляд длился долго. Наверняка пытался выловить, достать из подкорки то, чего я сам ни за что не скажу. Потом он выдохнул, отпустил меня. – Надеюсь. Меня невозможно винить – соврать было необходимо. Это почти что для его блага. Почти что от сердца. У меня же есть сердце? – Я устал, – тихо выдавил тогда, пряча глаза от его глаз. – Ладно, ты… ты был прав. Хорошо? – Что ты говоришь? – его голос звучал как яд, перелитый в чашку. – Это монстр, Джонас. Он вмиг отшагнул от меня. – Да? – Да. Мы смотрели друг на друга некоторое время. Он мне поверил, хотел поверить. Я стоял с пустыми руками, с пустыми намерениями. Это должно было выглядеть так. – Скажи, что он мёртв, – попросил меня шёпот. – Он мёртв. Он медленно подошёл ко мне. – Ты не можешь так говорить, это… – …почти. Его руки остановились на пол пути к моим рукам. – Скажи, пожалуйста. Я втянул воздух, сжимая рукав отцовского пальто. – Он не живёт, но пока ещё не умер. Дай мне время. Он покачал головой. Наши пальцы соприкоснулись. – Я сделаю всё что… – Я сам. Он резко замолчал, прежде чем заговорить снова. – Не будь идиотом, Майкл. – Хочешь сам с ним покончить? Послышался смешок. – Это было бы лучшим днём в моей жизни. Я тоже улыбнулся. – Всё началось с меня. И закончиться должно также. Его рука вложила в мою что-то твёрдое и холодное. – Не могу отнимать у тебя это право. Но, если понадобится помощь… Я взглянул на пистолет, поспешно пряча во внутренний карман. – Спасибо. Он едва коснулся моего плеча, прежде чем: – Береги себя. И я пообещал, что сберегу. Дело ведь в том, что лишь о его безопасности я переживал. Мы с Эннардом должны были бежать. Мы собирались. Это бы выглядело почти как смерть – останется тело и я найду подходящие электронные внутренности. Дам Джонасу сжечь это, а затем исчезну из его жизни. Так должно было быть. Но все мои планы обречены на провал.