Пересечение

Я погрузился в воспоминания. Ноги шаркали по мокром рыхлому асфальту, небо стало на тон темнее. В моей голове всё крутилось не наступившее время, прошедшее будущее. Наверное, так проще. Тёплое лето. Семьдесят-пятый, или третий, или седьмой год. Машинное масло и папины руки. И ворох тёмных волос – моих, или его. Афтон-отец, Афтон-сын. В горле плескался сахар и смех, из смеха состояло всё моё лето. Тем днём мы попали под дождь. Я помню, как загустели облака и сухая тёплая земля пылилась под ногами, прежде чем превратиться в мокрую грязь. Уильям глянул вверх, выставляя ладонь к небу. Сигарета в уголках его губ затухла от первых капель, а волосы завились ещё с первыми облаками. У нас с ним всегда вились волосы перед дождём. «Не хочешь промокнуть?» – спросил он меня тогда. «Хочу» Внезапно я почувствовал укол в сердце. Тысячи, сотни эфемерных игл пришили мою душу к асфальту и не позволили двинуться дальше. Там я медленно опустился, чувствуя холод и солнечную пустоту обожжённых глаз и только поднеся сухую мёртвую руку к лицу, понял, что весь мир залился слезами. Не тогда, конечно. Не в семьдесят-пятом, или третьем, или седьмом году. Сейчас. На пути к оставленному дому и прочь от оставленной души. Я резко укусил себя в ребро ладони. Боль вспыхнула, заструилась, рот заполнил привкус металла. Это были слёзы и кровь – всё, что у меня осталось в этом мире теперь. Эннард так и будет лежать там. Слишком мёртвый, нет, слишком сломанный. Я пытался не видеть в нём человека теперь. Так проще. Но я ведь найду код и вернусь за ним, правда. Я заставлю его ожить. Включу. Воскрешу. (как однажды он воскресил меня) (на этом самом асфальте) Господи, я просто не могу поверить! Их можно выключать! Эннард не был таким же, как все они, он… Замираю вновь. … он умел дышать. Он, в самом деле, не должен был просто брать и слушаться, неужели не так? Неужели он не мог побыть капельку живее, капельку человечнее и не… не выключаться? Чёртов идиот. Он тоже оставил меня одного, все они такие. Спешат умереть поскорее. Кровь затекает в глотку и только тогда я расслабляю повреждённую руку. Сплёвываю красные слюни на сухую траву. Теперь мне точно понадобятся перчатки. Хах. Я стираю замыленные слёзы с лица холодным рукавом. Мне нужно спасти всех их. Все оставленные души, кем бы они ни были оставлены. Потому что, кто, если не я? Никто не будет гоняться от или за кучкой мертвецов в надежде вдохнуть в них жизнь. Рёбра раскалываются от одной только мысли, что всё снова происходит так. Интересно, всё ли ещё ждёт меня Джонас? О, только не это. Что мне ему сказать? Что сделать теперь, когда никого уже защищать не приходится? Зря я всё-таки оставил Эннарда там. Наверняка его телу очень неудобно внутри того костюма. И одиноко. И как скоро это обнаружат? Всё-таки, зря я там его оставил. Об этом напишут в газетах. Не забудут просто так теперь. «Очередное тело, найденное внутри аниматроника» «Очередное» Я поёжился. Прохладно. (когда мне вообще было тепло?) Ответ приходит сразу же. Сорок две минуты назад. Когда я держал его руку в своей. Ох, мне будет не хватать огоньков пламени его догорающих тел. (прекрати так думать!) (ты найдёшь чёртов код) (и снова станет тепло) Ноги шаркают по асфальту, а я перебираю в голове кучу циферок, всплывающих лишь на несколько секунд. Уильям когда либо вообще произносил их? Слышал ли я? Хоть раз, пожалуйста, этого бы хватило, чтобы запомнить. Не можешь же ты быть настолько скрытным, сколько ещё о твоих творениях я не знаю? Я мог бы продолжать вечно, пока кое что не заставило меня поднять глаза и остолбенеть. Это оказался пожар. Только сейчас стали заметны оранжевые пятна света на асфальте и чёрный дым в воздухе. Стало теплее. Гораздо. А я просто стоял и пялился на разразившуюся жару. Кто бы мог подумать? ** Почему же всё горело? Пора раскрыть карты. Я чертовски облажался, пытаясь рассказывать эту историю и рассказывать её не целиком. Достаточно наврал. Не всё оказалось правдой. На самом деле, совсем не всё. Куда проще поверить в то, что произошло на самом деле – рассказать себе ложь. Но я облажался. И теперь должен это исправить. Итак. Что же произошло? ** Дело было вовсе не в том, кто устроил пожар. Дело было в письме. В обугленном письме, кусающем искрами кончики пальцев. Его я вытянул из почтового ящика у калитки. Пока ещё успевал. А когда развернул, на ходу не досчитался пары строчек. Это первое, что произошло со мной тем днём после кучи происшествий. Я бежал. ** На самом деле, я не был целиком честен с самого-самого начала. Эннарда я встретить не боялся. Я сам искал его. ** Солнце спрятались, и я понял, что забыл своё пальто. Грудь саднило. Воздух обжигал. Отец не знал, что случилось со всеми его чертежами из мастерской, когда говорил «найди». И я не врал, отправляясь сюда. Просто ни разу не вспоминал. И, возможно, мне теперь некуда идти, потому что возвращаться не придётся. Что же касается Джонаса? О, это хороший вопрос. Его там нет. Был, конечно. Именно от него я и прятал Эннарда, но… Я проверяю пистолет, лежащий в моём заднем кармане. На месте. О, и представить не могу, что было бы, потеряй я. Спасаться или спасать? Отец ни за что не догадался бы, куда из дома пропали все его чертежи и схемы. В любом случае, хорошая это была идея. И ноги сами приводят меня сюда. ** Тёплый летний день из воспоминаний. Когда я ещё мог позволить себе быть ребёнком. Когда я ещё не был «сыном своего отца», когда был просто… … живым до невозможности. Дождь застилал нам лица, весь мир промок, потому что тогда мир был куда меньше. Я держал грубую мокрую руку, пока мы бежали. Постоянно мне нужно куда-то бежать. Но это был хороший бег. Не от кого-то и не за кем-то. Это был бег под дождём. Чемодан мягко гудел под острыми каплями и звенел внутренностями из инструментов. Мы добежали до старой беседки. Там мир захлопнулся и стал ещё меньше. Куда-гораздо. – Мама переживать будет, – сказал Уильям и закурил. – Мама? – спросил маленький я. – Почему? Я встряхнул головой и во все стороны полетели капли. Отец усмехнулся и тоже встряхнул головой. Мы обрызгали друг друга заново. – Потому что, – начал он, стряхивая пепел под ноги и улыбаясь лишь кончиками губ. – Она всегда переживает, когда ты со мной. Это был последний день лета. Вскоре мои родители развелись. ** Двери стукнулись о стены, прозвенел колокольчик. На пороге стоял я, мёртвый и дохлый. Этого всё равно никто не заметил. Люди предпочитают не замечать, хоть мои руки и посинели давно, а волосы стали похожи на паутину. Это были блеклые лампочки, книжные полки и книги. – Я, – на мгновение мне понадобилось собраться и глубоко вдохнуть. Тёплый воздух проник в отмороженные лёгкие, голова закружилась. Я закашлялся, хватаясь за дверной косяк и вваливаясь на пару шагов вперёд. Старый библиотекарь смотрел на меня неотрывно. Ни капли сочувствия в этом городке. К чёрту. – Я оставил тут… кое что, – потухшим голосом хриплю я. Библиотекарь приподнимает голову, поправляет очки. Рука его тянется под стол так, словно я не видел бы. Лишь бы не подумал, что я пришёл его грабить. О нет, неужели я так выгляжу? – Вы меня не помните, я… Пытаюсь оправдаться. Конечно, он помнит. Даже если не хотел, сразу бы узнал. Это читалось. Это виделось. Когда ещё в начале пути я… – Конечно, конечно, – тут же отвечает. – Я точно не видел Вас нигде раньше. – …точно. – И Вы тут что-то оставили? – Именно. Мы оба молчим некоторое время. Напряжённо и надломленно. Он всё ещё к чему-то тянулся там, под столом. Я подхожу ближе, сам того не осознавая. Мне бы не помешали какие-нибудь таблеточки от головы с паршивым привкусом, перчатки и большой капюшон. Как у Джонаса. Старый библиотекарь мнётся и старательно отводит от меня взгляд. – Шкафчик 83? – спрашивает и я киваю. Ну да, точно. Не видел меня ни разу. – Именно он, спасибо, – отвечаю я, хватая маленький ключик, возникший на его руке, вылезшей из под стола. И снова бегу. Но не так быстро, конечно. Это же библиотека, а в библиотеках бегать нельзя. Чувствую взгляд в спину ещё некоторое время, а затем сворачиваю за угол. Тесная гардеробная. Тёплая одежда, пахнущая духами и батареи, жарящие во всю. Я медленно прохожу к дальней стене, ища на деревянных дверцах нужное число. В глазах двоится от недавних слёз. Пальцы покалывает тепло, заседает лихорадкой в корнях моих волос. Я облизал пересохшие губы, прежде чем унять дрожь руки и вставить ключ. С первой попытки всё равно не получилось. Не только ведь от холода меня трясло. Я никак не мог отделаться от мысли, что ящик может оказаться пустым. Раскрыли и выкинули. Сожгли. Сгорело. Выдыхаю. Умираю. Дверца открывается и сердце моё пропускает ещё пару миллионов ударов за мгновение. Как после не случившейся беды. Хватит с меня на сегодня. На месте. Всё на месте. Я беру в охапку ворох лохматых бумаг и прижимаю их так близко к сердцу, что оно могло бы лопнуть, если бы не… ну. Медленно сползаю по деревянной ящиковой стене. Тут так тепло и я мог бы уснуть. Прямо здесь, забравшись в чью-то чужую куртку и свернувшись у длинных вешалок. Я просто устал уставать. На самом деле, мои глаза не сомкнулись бы ещё целую вечность. До тех пор, пока силы не покинули бы меня. Боже, как я рад, что всё на месте. Поднимаюсь. Слегка заваливаюсь вбок, хватая одной рукой стену. Бумаги я бы не выпустил ни за что. Теперь нет. Ещё раз оглядываю гардеробную, оставив ключик в замке. Набираюсь побольше воздуха. Ну, а потом я ухожу. Сваливаю обратно, в вечную погоню. На самом деле нет. Перед этим я ещё вытащил парочку долларов и викодин из чьей-то сумочки. ** Как же пистолет оказался в моём кармане? О, я надеюсь, это не выглядело так, как могло выглядеть. Я бы не сделал с ним ничего такого. И всё куда проще, хотя… Кто знает. Просто я виделся с Джонасом ещё несколько раз, о которых никто кроме нас двоих не знал. ** Мы с отцом сделали кое что в тот день, о чём я тоже никому не рассказывал. Сделали мы, сделал он. Только он, но я оказался настолько в этом замешан, замешан своим молчанием, что, пожалуй, тоже виноват. Пока шёл дождь, пока мир уменьшился до мокрой беседки. Я не знаю, почему, но именно тогда в его глазах что-то переменилось. После «мать всегда переживает, когда ты со мной». Возможно, пришло осознание, или что-то вроде глупой обиды, ведь, как он может быть опасен мне, маленькому Майки? Он ведь может, и если кто-то парится, то он покажет. Будет тебе ещё смысл переживать. Мы не разговаривали некоторое время, я лишь смотрел, как он курит. И думал. Много думал, но мысли мои были ни о чём. Он станет совсем другим человеком вскоре. Я тоже. Всё поменяется, а может, просто станет таким, каким и должно быть. Вернётся на свои места, на которых ни разу до этого не стояло. (мама за тебя переживает) (мама переживает за себя) Сейчас я сразу бы понял, в чём дело. Сразу бы понял. Тогда я лишь пожал плечами и уселся на ещё тёплый бетон. Отец вскоре сел рядом. «Подержи», – сказал он, передавая мне зажжённую сигарету. Возможно, хотел подловить. Я аккуратно взял, смотря на тонкую дымящую палочку, пока он открывал промокший чемодан. Незаметно поднёс её к губам и быстро-быстро втянул дым. Вот таким я был. Потом отец обернулся и я начал кашлять, задыхаясь. Дым проник глубоко, в самые лёгкие и я определённо не был готов к этому. Думал, он будет ругать. Думал, но всё равно засмеялся в определённый момент. Это было сложно – столько вещей забрало у меня воздух в тот день. Я смеялся и от этого кашлял сильнее. Уильям прищурился, уставляясь на меня. «Ну как?» – спросил он. «Гадость», – ответил я, давясь. И он засмеялся тоже. Тихо, пряча смех на кончике языка и за сжатой рукой. В тот день он решил показать мне что-то из своего чемоданчика. Не знаю, было ли это от доверия или ему просто хотелось кому-то рассказать, но он показал мне. Возможно, ждал, что я одобрю. Видел ли это кто-то раньше? Схема первых цирковых аниматроников. И отсек для мороженного. И скорая-скорая смерть. (о которой мне тоже придётся молчать) ** На самом деле, он рассказал мне кое что ещё, но сейчас не об этом. Что же было в письме? Всего два слова и горелые края там, где должна была быть подпись с адресом. «Найди меня» ** День клонился к вечеру и мне нужно было найти место. Пятьдесят шесть вариантов заполнили мою голову – всё потому что мне вечно нужно куда-то бежать и от кого-то прятаться. Я остановился на трёх. Остатки пепелища. Дом парня-без-бейджика. Джонас. Ни одно из этих мест не было бы радо меня видеть. А когда тебе нигде не рады, выбирать становится куда проще. Куда-гораздо. Я подтянул воротник рубашки, дотронулся до сердца под хворостом из рёбер и направился по мощённой дороге, сворачивающей в пустыри, пока небо становилось всё темнее. (как день вообще может заканчиваться, разве он не понимает, как мне катастрофически нужно время?) Несправедливость. К чёрту. Когда я пришёл, звезды уже были зажжены. Серый кот метнулся мне под ноги, тихо мяукнул. Его я узнал сразу. Он меня тоже. – Привет, Бог. Кошачий взгляд остановился на моём лице и я чувствовал себя ужасно, ведь у котов глаза в темноте светятся, и у Эннарда… Ну, когда-то давно. Да, когда-то давно светились тоже. Сухие стены дома ложатся в тени длинными царапинами. (вдох) (выдох) Это дышит ночь. Много ли нужно, чтобы жизнь перевернулась? Я покрепче сжал ворох бумаг. Постучал. На некоторое время весь мир замолчал. Или это лишь в моей голове так тихо? Серый кот прыгнул к порогу, когда дверь тихо приоткрылась, выпуская тонкую полосу света. Значит, он правда здесь, правда жив, в порядке, боже мой. – Ты?.. – спрашивает голос. Я нервно улыбнулся, сдерживаясь от непреодолимого порыва заплакать. – Рад тебя видеть, – говорю вместо этого, сглатывая. Странная, всё же, встреча. Джонас молчит, не решаясь открыть дверь полностью. Я понимаю, я бы не открыл. Мы не были друзьями ни минуты наших жизней. – Так ты живой? – наконец спрашивает он. Кот потёрся о мою штанину и я замер. В тот раз он не смотрел на меня так. – Зависит от освещения, – отвечаю. Только тогда я услышал слабое хмыканье и полоска света в щели стала шире. – Приятно слышать. Проходи. ** Кажется, это случилось так давно. Сложно поверить в то, что со мной действительно происходило всё это. – Что ты тут делаешь? – спросил я, собирая разлетевшиеся бумаги со столов и полок – сквозняк хлопнувшей двери раскидал их. Отец влетел в комнату, словно ураган. Словно за ним гналась сама смерть. Может, так и было – вечно он в шаге от пропасти. – Не думал, что увижу тебя снова. Как делишки? Знаешь, что твои роботы одержимы, или типа того? – продолжил я, наблюдая, как он мечется по комнате, переворачивая всё на ходу. Я присмотрелся, наклонил голову. – Там в локации, Элизаб… – Тихо! Я замолчал. По крайней мере, теперь он, хотя бы, меня заметил. – Тихо, Майкл. Кажется, я облажался. Его голос прозвучал слишком тихо и от того совершенно безнадёжно. Слишком часто он лажает, этим мы с ним похожи. За окном послышались звуки сирен. Полиция. Моё сердце остановилось на минутку. Вот оно, подумал я тогда, вот и конец, его заберут. Я бросил бумаги, опустился на ковёр и медленно подполз к отцу, сидящему у двери в молчаливом ужасе. Нашёл его руку. Сжал покрепче. В комнате было слышно лишь наше общее дыхание, струящееся в разном темпе. Сирены приближались и вечернее небо глохло под ними. Мы слышали только неминуемое. Приближались и почти заставили меня не выдержать. Я рванул бы, зашторил окна, закрыл все двери, подперев спинами стульев и сделал бы что угодно, что угодно, лишь бы… Сирены приблизились и проехали мимо. Возможно, мы оба знали с самого начала, что так и будет. Возможно, надеялись. Но ещё некоторое время после, даже когда всё стихло, мы продолжали сидеть, не издавая ни звука. Кроме дыхания и крещендо наших сердец. Оба были напуганы. (как же мне не хотелось терять его) (терять ещё и его) Он выдохнул сильнее чем обычно, прежде чем, наконец, заметить, с какой силой я сжимал его ладонь всё это время. Останутся синяки. – Мне пора, – сказал он тогда. И я не остановил. Вот в чём дело. Я даже не спросил, куда он пойдёт и вернётся ли. Просто отпустил его руку. И сказал: – Хорошо. А через несколько дней проснулся мёртвым и совершенно одиноким. ** За окном царапается ночь. Мы с Джонасом сидим в разных концах дома, хоть и кажется, будто на разных концах мира. Расстояние чувствуется как никогда ярко. – Он мёртв, – проговорил я снова. Хотелось знать, что он точно услышал, точно понял значение этих слов. Он мёртв, Джонас. Видишь? Тебе больше не нужно его убивать. Он мёртв. Но Джонас качает головой, и из под его капюшона выглядывают тусклые волосы. – Нет, он… Сбивается. Смотрит на меня краями неугомонных глаз, лишь на мгновение. Его очки так и остались в моём доме. – …просто выключен. Я замираю душой, ещё раз прохожусь по стыку отцовских бумаг из библиотеки. Невольно пересчитываю, но, как всегда, безбожно сбиваюсь. Джонас не верит в смерть, потому что я в неё не верю. – Жаль, что так вышло, – говорит он. Я дёргаюсь и что-то внутри тоже дёргается. Стремится услышать нечто большее. Невольно верится ведь, может быть, случилось таки… – Жаль?.. Он тут же отводит взгляд, поглубже прячась в капюшон. Длинная тень ложится между нами – облака. (или что-то другое) – Я про дом. Тут же становится теплее. Непонятно – почему. Я тихо усмехаюсь. – Буд-то бы это самое большое, что я сегодня потерял. В самом деле. Он качает головой. – Надо было мне там остаться, – говорит. – Нет. Он не отвечает. – Хорошо, что тебя там не было. Кто знает, как бы это закончилось, – добавляю я. – Но всё равно… Он снова сбивается. – …это из-за меня тебе пришлось уйти от туда. На это мне не удаётся ничего ответить. Вот мы наедине теперь. Два использованных костюма, два выживших мертвеца. И кто знает, возможно, встреть я его раньше… …на день или два раньше? Нет. Разве что, раньше на целую жизнь. Ничего бы не вышло. Я с самого начала любил ошибаться. С тех пор, как первый раз встретил Эннарда и почувствовал, что да, вот оно. Теперь то я чувствую, чувствую, что живой. Но, увы. Сразу же после этого вся жизнь из меня вышла. Ушла без остатка. Может, с этого момента я начал ошибаться основательно, а может, так было всегда. Мне казалось, что после воскрешения должно быть наоборот. Когда умираешь, а потом вновь начинаешь жить, жизнь должна чувствоваться в разы ярче. Должна чувствоваться. Но она просто пропала. Наверное, это Эннард унёс её с собой. Унёс её в себе. Частичку меня, частичку забытой человечности. И оставил лишь провода в вперемешку с холодным металлом в замен. В обмен. О, как же нечестно. Мне всего лишь то хотелось снова почувствовать себя живым и, неужели это слишком много? Я должен был найти его. Вернуть себе, живого или мёртвого. (живого, живого, живого) Вернуть недостающие части рассудка. Выходит, он действительно был моей половинкой? Потому что не в бегах я жил, а в погоне. Казалось, осталось лишь руку протянуть и ухватиться, чтобы, наконец, догнать. Но в этот же момент кто-то из нас сворачивал с дороги, с пути. Всё равно. И я вернулся. И он вернулся. Хоть и никуда не уходил. А я лишь постоянно врал. (верни мне мою честность) (верни мне мою душу) (верни мне всё, что одолжил) (ну пожалуйста) Я не боялся его. Я боялся, что никогда его не найду. И это был нелепый страх. Куда более нелепый, чем страх за сбежавшего отца и за весь мир. В самом деле, с Джонасом нас связывает куда больше. Мы оба хотим одного и того же. Оба лишь хотим вернуть себя. Внезапно слышу тихое чирканье. Поднимаю взгляд. Джонас молча курит в приоткрытое окно. Мрачно и безысходно, стряхивая пепел холодными руками. Как в последний раз. – Ты же не собираешься помирать? – спрашиваю я с долей шутки, стараясь не задумывается об этом всерьёз. – Так, просто. Он кривит губы в невесёлой улыбке. Дёргает плечом. – Понятия не имею. Дым и потерянные лёгкие. И взгляд на две тысячи ярдов. Все мы умрём. Он молчит ещё некоторое время, пуская свои мысли к звёздам и прикрывая веки. Мы оказываемся чуть ближе, но всё же слишком далеко, слишком на-разных-частях-света, для того чтобы… – Майкл? – Да? Я прислушиваюсь, но слышу лишь ветер и осеннюю труху из листьев под порогом. «Возможно, это твой последний шанс поговорить с кем-то более-менее живым» «Возможно, это мой последний шанс» Он смотрит на меня сквозь молочный туман. Потом качает головой. – Забудь. ** Перед тем, как уйти из библиотеки я стащил пару мятых купюр, викодин и то, что раньше принадлежало моему отцу. Бумаги, перевязанные толстой верёвкой и разбросанные по всем точкам моего побега. (моей погони) После его ухода я не мог ничего оставить. Это было бы слишком опасно для нас обоих. Нужно было избавиться. От всего вокруг. Когда он ушёл, в моих ушах всё продолжали звучать сирены. Так забавно получилось. Я не хотел терять его, отпуская, но именно так и потерял. Плохая это, всё-таки, была идея. Лучше бы его арестовали, так мне не пришлось бы его искать, не пришлось бы где тебя носит? Тем не менее. Всё, что можно было спрятать – оказалось спрятано. Я просто не мог заставить себя это сжечь. Наверное, чувствовал. «Ячейка 83?» «Можете держать у себя это?» «Я просто закопаю здесь коробку, это же совершенно нормально?» И мастерская опустела. И Уильям будто бы здесь никогда и не жил. Я шёл по следу из смерти, я оставлял за собой напоминания о чьей-то жуткой жизни. Что бы ни было в этих бумагах, оно жгло мне руки, оно прожигало меня на сквозь и прокалывало сердце. Буквы, слова. Мысли. Всё это становилось куда тяжелее, попадая на страницы, потому что, ну конечно, бумага примет тебя любым. И я, наверное, просто боялся, каким он мог быть. Боялся того, чего ещё не успел увидеть за неприкрытыми веками. Это был свитер крупной вязки и утренние звёзды за окном, когда я впервые задумался. Огонь. О да, мой отец был пожаром, а я был свечой. В то утро я собрал всё что можно и ещё долго смотрел, не решаясь прочесть ни слова. Потом я выдохнул, закрыл дверь и пошёл умирать. Бумага прекрасно горит, но свеча скорее потухнет, чем сожжёт всё это. В самом деле, мой дом горел бы куда ярче, останься там оно. И я, с проколотым сердцем и остатками здравомыслия, принял самое правильное решение за всю свою жизнь. Как бы не нравилось ошибаться, однажды ты, случайно, поступаешь правильно. Неизбежности неизбежны. Не так ли? Но дело ведь вовсе не в этом. В одной из них, в одной из этих мыслей, вываленных на чистый лист, должен быть код. ** Считать это должным вошло в привычку. Мой отец убийца, подумал я тогда, тем дождливым вечером последнего дня лета. В небе гремело. – Это, правда, очень хорошо вышло и однажды ты сделаешь что-то подобное, Майкл, обещаю, ведь… Я слушал его непрерывно. Чемоданчик у наших ног показал самые страшные тайны, только доступные человечеству. Так я тогда считал. Что может быть хуже? – …ведь ты мой сын, всё-таки. Может. Я сглотнул и промолчал. Постарался улыбнуться, но это, наверно, выглядело совершенно бездарно, потому что я и сам чувствовал, как поступает страх сквозь эту улыбку. Уильям переменился. Медленно спрятал секреты обратно. – Не смей говорить кому-то. Слышишь? Кивок. – Молодец. Я не смог уснуть той ночью. Думал, не смогу уснуть и вовсе никогда теперь. Игрушки и плакаты с изображением аниматроников, цветные футболки, фотографии – всё это мне напоминало теперь о том… … кем меня хотят видеть. ** Я сижу у подножия кровати, Джонас заглядывает мне через плечо – его губы вновь сжимают сигарету. Вокруг нас нераскрытые секреты. Кругом. Рассыпались по полу, повисли в воздухе. Он перемотал мне руку бинтом и дал нормальную одежду. Мы молчим уже на протяжении нескольких часов, хоть нам и есть о чём поговорить. Я листаю страницы. Эта часть секретов – чертежи, но не те, что висели на кабинетных стенах в пиццерии. Это настоящие чертежи. Те самые, что мне уже довелось видеть – много лет назад. Когда я лишился сна и частички детства. Когда не мог ничего с собой поделать. Когда через окно проник в отцовскую мастерскую и взглянул ещё раз, увидев всё то же. (что же случилось с моей сестрой?) (что же случилось на самом деле?) Я выдыхаю и сжимаю глаза посильнее, чтобы когда они открылись, стало больно видеть. Переворачиваю страницу. (может быть, где-нибудь здесь, на полях, я отыщу этот чёртов код) Джонас размеренно поглаживает кота на полу. Вновь блестит огонёк зажигалки. Я опускаю чертежи на колени и смотрю на него. Нет, он точно собрался умереть. – Как ты вообще его нашёл? – спрашиваю. Он думает пару мгновений, словно не слышал вовсе. Его лицо не отражает ничего. Ничего, что я мог бы понять. – Твоего отца? – спрашивает тихо и тускло. – Да. Он поднимает голову к потолку, упираясь затылком в подушки на кровати. – Шёл по дороге из жёлтого кирпича, – говорит, дёргая посеревшей рукой. Сам себе усмехается. – Не знаю, Майкл. Я ведь искал тебя. Невольно вспоминаю нашу первую встречу. – Ага, интересно вышло. Глаза Джонаса прикрываются. Дым путается в волосах и застревает меж рёбер. Он продолжает дышать, несмотря на то, что умер ещё в прошлой жизни. На самом деле, мы словно дышим разным воздухом. Так ли это неизбежно? – Всё жду, когда ты расскажешь, что случилось, – говорит он шипящим шёпотом повреждённого горла. Я задумчиво вглядываюсь в края постаревших страниц. Зажимаю меж пальцев мятый уголок, откидываю в сторону. – Ты заметил? – спрашиваю. – У некоторых края горелые. Он выдыхает, клонит голову, но продолжает на меня смотреть. – Заметил, – отрезает. Но без сухости и отчуждения, этого в нём почти не осталось за последние часы. Просто режет меня взглядом, без насильственного подтекста. Я продолжаю. – И тут пятна складываются в слова… или нет? Как ты думаешь? Он пожимает плечами. Я случайно сталкиваюсь с ним взглядом, когда поднимаю голову. Кофе и боль. Они прячутся за его глазницами. Может быть, я засматриваюсь. Вошло в привычку. Просто мне на мгновение кажется, что он хочет до меня докричаться, хочет спасти. Я же... ничего о тебе не знаю. Неловко отвожу взгляд, возвращаясь к чернильным пятнам у моих рук. Кончики пальцев отдают чистым электричеством в самое сердце. По удару сердца на минуту. – Что именно ты хочешь знать? – спрашиваю. Его лицо трогает слабое оживление. – Как ты выжил вообще? – Снова о смерти говорим? Он подносит искусанный догорающий бычок к губам. – Я же сказал выжил, – говорит медленно, не сводя с меня глаз. – а не умер. В самом деле. Я хмыкаю. – Просто повезло не оказаться там, где не стоило, – отвечаю. Ложь. Я всегда там, где не надо. Джонас снова смотрит на свои руки, неприкрытые, не спрятанные за перчатками. Такими только душить и молиться. Или гладить котят, прежде чем схватиться за пистолет. – Сколько раз ты мог уже умереть сегодня? – Теперь то уж точно про смерть. Он слабо улыбается. – Ага, пожалуй. Врать не приходится. Ничто меня сегодня не пыталось убить, в самом деле. Не меня, это уж точно. И, если честно-честно, то я... – Я всё ещё могу умереть. Мы пересекается взглядами. – На меня намекаешь? – спрашивает. И я не отвечаю. Разворачиваюсь обратно к бумагам, пролистываю ещё парочку листов. Он больше не спрашивает. Странно, нам никогда не удаётся нормально поговорить. Теперь в доме висит тишина. Лишь в окно скребётся туман и осень. Так этот день и заканчивается. Так и начинается следующий. Мы больше не пытаемся резать кого-то глазами, даже не смотрим друг на друга. Молчим. Бумага тихо шелестит под руками, а меня клонит в сон. Я всё равно продолжаю путаться в чертежах всю оставшуюся ночь, не смыкая глаз. Но ничего, похожего на код в них не оказалось.