дикие яблоки

      Жить без Ренджуна сложно, но терпимо. Можно терпеть разрывающуюся на две части грудную клетку и чувствовать, как глубокую дыру внутри неё заполняет липкая, мерзкая тоска. Можно каждый раз оглядываться, находясь в толпе, можно каждый раз уверять себя в том, что просто показалось, и он бы точно не приехал сюда, даже если бы смог. Не захотел бы. Можно расчёсывать ладони коротко подстриженными ногтями в попытках избавиться от противного покалывания под кожей, стоит наткнуться на любой предмет, ассоциирующийся с ним. Это как наваждение, как сладкая и в это же время горькая, до сих пор не переболевшая до конца влюблённость; она тягучая и густая, из неё хочется выбраться, выкарабкаться, выползти наружу и вдохнуть свежий воздух, но каждая такая попытка лишь сильнее тянет ко дну.       Джено не пытается от неё избавиться. Он просто живет дальше, ходит на пары, иногда тащится за Джемином к знакомым на вечеринки, заводит кошку, которую постоянно прячет под своей кроватью от ненавидящей живность хозяйки, по-прежнему работает репетитором, по-прежнему раз в месяц (иногда в две недели, если позволит себе дать слабину) заходит на страницу Ренджуна, с трудом рассматривая маленькое окошко круглой аватарки.       Кажется, он покрасился. А ещё улыбается так счастливо и широко, что Джено кажется, будто на него сбросили булыжник.       Обида, непонимание, злость и тоска беснуют внутри него бешеным пламенем, словно не прошло целого года, не было этих долгих, тянущихся друг за другом месяцев, неделей, дней; словно весь мир вокруг Джено продолжает жить своей жизнью, меняя листы календаря, а он стоит на одном и том же месте, не в силах сдвинуться с него. Мысли о Ренджуне вспарывают кожу, вгоняют под неё удушающий яд, но Джено не может, просто не может на него обижаться. Он, безусловно, заслуживает лучшего, и даже если его поступок оставил на Джено глубокий рубец, это не значит, что он вправе желать ему того же. Но, чёрт возьми, это несправедливо! Так несправедливо, что пока Джено едва ли способен заглушить в себе эти ебучие чувства, Ренджун, кажется, давно успел забыть о своей глупой ошибке юности и начать новую, более осознанную и счастливую жизнь.       Джено просто надо двигаться дальше. Ничего не поменяется, а если бы и могло, то это бы произошло ещё несколько месяцев назад. Надо просто смириться с этой мыслью. Но как смириться с разрывом, о причине которого ты даже не догадываешься? Как забыть улыбку своей первой (и до сих пор волнующей сердце) любви? ㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤ ㅤㅤㅤㅤ

декабрь, 2020

ㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤ ㅤㅤㅤㅤ       Ближе к середине второго курса Джено узнает о возможности попасть в программу студенческого обмена и углубляется в изучение иностранных языков, занимая учебой практически всё своё свободное время. Такую идею ему подкинул Ченло, с которым теперь можно сидеть не только в дискорде, но и просто рядом. В смысле, совсем-совсем рядом. Благодаря той самой программе ему удалось выбить себе бесплатное проживание в общежитии и учебу на целый семестр в том же университете, в котором учится Джено. Слышать его смех не через наушники первое время было немного странно, но жутко приятно; Джемину пришлось смириться с тем, что теперь в их квартире практически каждый день ошивается болтливый парень, постоянно таскающий из их холодильника еду. Впрочем, они тоже неплохо сдружились, что не может не радовать.       Предметов становится всё больше и больше, общих дисциплин практически не остаётся, и Джено с удовольствием ныряет в учебные будни. Все его мечты, связанные с точными науками, начинают сбываться одна за другой. Кажется, он действительно не прогадал, выбирая физико-математический факультет — с каждым днём Джено всё больше удостоверяется в том, что это действительно его. Его область, его степь, то, что ему так нравится и что так сильно увлекает. Посещаемость Джено становится чуть ли не идеальной, а баллы в зачётке стремительно растут вверх. Наверно, сейчас он в какой-то степени счастлив. Понять, что ты можешь и хочешь посвящать всю свою жизнь тому, что тебе действительно нравится — неописуемое и чертовски приятное чувство.       Рождество в этом году Джено вновь встречает не дома. Хочется навязаться в гости к Джемину, но он и так уже слишком наглеет; остальные друзья тоже думают разъехаться. Ченло зовёт его к себе в Китай, и Джено криво улыбается, слушая, как он рассказывает про свой родной Пекин. Он ведь может отказаться, может выдумать себе отсутствие загранпаспорта, страх полетов на самолете, да что угодно, лишь бы Ченло не начал эту тему вновь. Джено может обмануть его, но только не самого себя. Только не себя, готового вот прямо сейчас сорваться в аэропорт с одними ключами, телефоном да кошельком в карманах.       Джено прекрасно знает, что среди двадцати с лишним миллионов людей он точно не найдет того, кого по-прежнему так сильно жаждет увидеть. Он понимает, что, конечно же, не будет намеренно его искать. Но Джено продолжит вздрагивать каждый раз, видя хотя бы немного похожее лицо или одежду. Он будет гулять по людным местам гораздо чаще, чем здесь, в Корее, в глубине души надеясь на чёрт знает какое чудо.       Одна мысль о том, что Ренджун здесь, в одном городе с ним, впервые так близко (и так далеко одновременно) — словно пуля в висок.       Джено хочет получить сразу две.       Друзей у Ченло много, а квартира небольшая, поэтому было решено снять домик за городом. Джено, умеющий на китайском лишь прощаться, здороваться и просить пиццу (сам не знает, откуда эта фраза в его голове) помогает с оформлением. Ченло хочет устроить тематическую вечеринку, и хотя Джено было разрешено завалиться в своем повседневном (обычная чёрная рубашка) костюме, приходится отрабатывать такое благосклонное исключение оформлением декораций.       Он окунает кисти в баночки с гуашью, рисует макет, роняет краски и громко чертыхается себе под нос.       Джено снова занят декорациями. Только теперь уже один.       Вскоре к нему присоединяется забавная девчонка, которую Джено сначала принимает за младшую сестру Ченло. Ичжоу носится со списком напитков (словно больше половины из них это не алкоголь), громко спорит с Ченло на китайском, пытается разъясниться с Джено на ломаном корейском, затем отмахивается от попыток коннекта на родных для них языках и переходит на беглый английский.       Видимо, Джено не зря взялся за углубленное изучение языков.       Рождество уже завтра, у Ичжоу парный костюм, и она не отстаёт от Джено весь день, умоляя напялить на себя комбинезон пряничного человечка. Честно отвоевавший своё разрешение на ничем не примечательный образ Джено отказывается, Ченло дразнит Ичжоу и говорит, что она снова останется одна, Ичжоу дуется и отвечает ему, что пойдет со своим любимым гэ-гэ. Ченло заверяет её в том, что этот самый любимый гэ-гэ точно не напялит на себя такую-то дребедень, Ичжоу злится, они снова начинают спорить, и всё это китайское безобразие вперемешку с английско-корейскими матами продолжается ещё добрых полчаса, пока у Джено не начинает болеть голова.       С другой стороны, это единственный минус дружбы с одновременно и вспыльчивыми, и ужасно болтливыми друзьями. Особенно если их двое.       Зато благодаря им становится жутко весело даже без алкоголя. Сначала Джено предполагает, что ему будет немного скучно в компании иностранцев, чей язык он практически не понимает, но среди друзей Ченло оказываются целых три корейца и даже японец со смешными оленьими рожками на голове. Один из них, Чону, тоже студент по обмену, который учится в Пусанском институте. Джено выпытывает у него информацию о программе, пока изрядно подвыпивший Чону не начинает рассказывать про какую-то милую, но всё никак не идущую на контакт девушку, уже забыв о том, что Джено, вообще-то, пытается вытащить из него дельные советы.       Наверно, ему тоже надо расслабиться, но кроме парочки бокалов шампанского в горло ничего не лезет. У Джено такое чувство, будто он на тусовке полиглотов; хотя, чему удивляться, здесь много одногруппников Ченло, которые, как и он, учатся на лингвистическом факультете. Потеряв и его, и умотавшую куда-то Ичжоу, напялившую на себя колпак Санты, Джено поднимается на второй этаж, накидывая на себя куртку и открывая ведущую на балкон дверь.       Кажется, не он один решил немного передохнуть на свежем воздухе от круговорота алкоголя, рождественских песен, оленьих рожек и гирлянд. Джено подходит ближе к перилам, не обращая никакого внимания на стоящего неподалеку парня, закутавшегося в капюшон; пачка практически пустая, и его спокойствие может спасти лишь одна тоненькая малышка с фильтром. Кажется, он стащил её у все того же Чону; то есть не стащил, а вежливо попросил и потом поблагодарил его на трех разных языках. Так, на всякий.       Его молчавший всё это время спутник заходится в громком кашле, стоит Джено затянуться и выпустить наружу крепкий горький дым. Джено обеспокоенно поворачивается, видит, как незнакомец снимает капюшон и держит себя за горло, словно ему затолкали пепел прямо в гортань.       Давно он не чувствовал что-то подобное.       Конечности замирают, тело в оцепенении, и сердце, и мозг замирают вместе с ним; лишь зажжённая сигарета продолжает медленно тлеть меж пальцев Джено, смотрящего прямо в глаза стоящему напротив него Ренджуну.       В его руках сладкий леденец. Такой, который обычно Санта кладет в носки (или что там у них есть) послушным детишкам и которые Ичжоу высыпала на поднос вместе с доверху наполненными шампанским бокалами.       Ренджун не выглядит удивлённым, ошарашенным или застигнутым врасплох. Его взгляд на редкость спокойный и умиротворённый; Джено не понимает, раздражается ли он сильнее или, напротив, тоже перестает нервничать.       — Вкусно, наверно, — его брови поднимаются вверх в молчаливом вопросе, и Джено кивком указывает на начатый в его ладони леденец. Ренджун отвечает коротким (нервным?) смешком и пожимает плечами.       — Сойдет, — он снова кашляет, но уже не так громко и страшно, как это было пять минут назад, — не то что твоё.       Да, не то что у Джено. Впрочем, он снова затягивается, стараясь проглотить разъедающий заднюю стенку горла дым. Не сводящий с него глаз Ренджун морщится, и Джено хочется засмеяться от абсурдности этой ситуации. Он представлял себе эту встречу иначе, совсем не так, не в доме своего друга за несколько сотен километров от родного города, не со стащенной у поддатого знакомого сигаретой и дурацким разговором о каком-то детском леденце.       Всё не так. Но Джено не торопится (а хочет ли вообще?) исправлять.       — До сих пор аллергия? — из-за которой Джено, собственно, и пытался завязать.       — Она теперь уже никогда не пройдет, — пожимает плечами Ренджун и прячет ладони в карманах распахнутой куртки, — но я потихоньку привыкаю. Мой парень тоже курит.       Вот как.       Ренджун может не резать без ножа? Он может хотя бы немного сжалиться над выдавливающим улыбку Джено, который снова затягивается, пока в голове ровным счётом абсолютно ничего? Просто пусто?       Хотя, это очевидно. Ренджун больше никому ничего не должен, Джено тем более. Но слышать про парня из его уст оказалось гораздо больнее, чем метаться в непонимании, ярости и тоске за несколько сотен километров от него, не зная, что вообще делать.       — Надеюсь, ты не закинешь его в чёрный список со всех страниц, лишая возможности хоть как-то с тобой связаться.       Джено не планировал говорить это вслух, но слова слетают с губ сами по себе. Да, его всё ещё гложет непонимание вперемешку с обидой, и не заметить это в его голосе может только лишь глухой. Ренджун поворачивается к нему и смотрит неотрывно, словно размышляет, что же ему ответить.       Слушать его дальше совсем не хочется. Джено бросает сигарету на пол и тушит её носком кроссовка, уже собираясь уйти с балкона, но Ренджун всё же решается нарушить тишину, говоря быстро и торопливо, будто бы хочет его удержать.       — Я лишь поддержал твой выбор, — его голос становится тише, грустнее, и Джено наконец может услышать в его голосе что-то помимо вселенского спокойствия, которое нервирует ещё больше, — даже несмотря на то, что мне тоже, — тоже было больно.       Господи, Джено ничего не понимает. Абсолютно ничего. Ни единого слова, произнесенного Ренджуном. Выбор? Выбор, чёрт возьми? Словно Джено сам попросил разорвать с ним все связи без возможности повторного возобновления.       — Я не могу понять, какой ещё выбор?       Ренджун хватается обеими ладонями за перила и, качнувшись в воздухе, рассматривает расположившиеся по соседству домики, будто они не были абсолютно одинаковыми. Все в один ряд, одного цвета, одного размера, одной площади. Джено засовывает руки в карманы, жалея о том, что не выпросил у Чону хотя бы ещё одну сигарету.       — Ты с тем парнем, — произносит Ренджун ровным, спокойным голосом; если бы Джено не знал его настолько хорошо, то даже смог бы ему поверить, — в прошлое Рождество. Ваши фотографии и, — он так умело прячет секундную заминку, поправляя воротник своей куртки, — он отметил тебя, — господи, кажется, Джено начинает понимать, о чём вообще речь. Старая прошлогодняя фотография с его двумя целующимися одногруппниками без чёткого изображения лиц, на котором случайно (кажется, промахнулись, ведь у них с одним из этих парней очень похожие никнеймы) отметили Джено. Но ведь ближе к вечеру следующего дня, когда, собственно, главные звёзды той ночи успели протрезветь, отметки были убраны.       Неужели это просто глупое недоразумение?       Неужели Ренджун и вправду поверил в то, что Джено действительно… чёрт.       А что он мог ещё подумать, находясь за несколько сотен километров от него и глядя на разлетевшуюся в кругах их общих друзей фотографию? Что ещё мог сделать Ренджун, и без этого постоянно думающий о том, что Джено, возможно, скоро надоест, надоест вот так созваниваться через день, не иметь возможности прикоснуться, обнять, уткнуться носом в его волосы; он просто не мог успокоить себя и свои дрожащие руки, вновь и вновь открывающие эту фотографию на весь чертов экран. Разве Ренджун мог не думать о том, что их отношения на расстоянии обречены на провал, что Джено поступил верно, раз решил переключиться на другого человека, и ему следует сделать то же самое?       Снова это идиотское, глупое недопонимание, заставляющее каждого из них желать одновременно и расплакаться, и рассмеяться. Джено нервно проводит ладонью по волосам, не зная, куда деть свой взгляд. Надо, наверно, рассказать обо всём Ренджуну, но стоит ли?       Стоит ли ему сейчас ворошить прошлое, если Ренджун уже давно перешагнул через него и, по всей видимости, уже избавился от отравляющих тело Джено чувств?       — На фотографии был не я, отметку поставили случайно, поэтому сначала все подумали, что там я. Эта ситуация быстро разрешилась, я даже не знал, что ты, — что ты видел всё своими глазами.       Ренджун смотрит куда-то вдаль, поверх тёмного горизонта, за которым уже успело скрыться быстро уснувшее солнце. Он обнимает себя за плечи, и Джено так сильно хочется переодолеть расстояние между ними и прижать к себе этот маленький, крошечный комочек, у которого, несмотря на всё его напускное безразличие, дрожат пальцы. Эти красивые, длинные пальцы, постоянно испачканные в краске или графите, роняют подаренный Ичжоу леденец, но ни Ренджуну, ни Джено нет до этого дела.       — Извини, — тихо, словно никто и не нарушал воцарившееся между ними молчание. Джено поднимает взгляд, не отрывая глаз от Ренджуна, беззвучно шепчущего одно и то же слово, которое всё равно не может согреть.       Извини — пластырь на пульсирующую фонтантом перерезанную артерию.       Джено не уверен, что Ренджун должен говорить ему это прямо сейчас.       Они оба остались непонятыми. Оба с рубцами и, кажется, до сих пор волнующие сердца друг друга. Джено не может говорить точно, но ему хочется в это верить. Хочется думать, что ресницы Ренджуна дрожат не из-за холода, и он ныряет в его объятия не из-за пронзительно ледяного ветра, от которого лучше поскорее спрятаться.       На Джено какая-то тонкая (кажется, это вообще часть какого-то костюма) куртка, которая ни капли не греет, а Ренджун жмётся к нему сильнее, словно он может поделиться с ним своим теплом.       Джено не знает, осталось ли оно у него.       — Он мне нравится, — Ренджун мягко отстраняется от его груди и прячет ладони в карманах своего пуховика, — правда нравится.       А ведь Ренджун действительно покрасился. Кажется, если он ляжет на снег, то его белые, практически серебристые волосы получится найти лишь на подпорченных жёлтыми пятнами участках. Джено медленно и неторопливо пропускает пальцы меж его прядок — так, как мечтал сделать это все чертовы полтора года. Ренджун едва ощутимо вздрагивает, и Джено заставляет себя сделать шаг назад.       — Хуан Ренджун, — такие родные глаза смотрят на него с плохо скрываемым удивлением и любопытством, — ты врёшь.       — Не вру.       Возможно, Джено сейчас совершает самую глупую ошибку за всю его жизнь, но в данный момент он совершенно ни о чём не жалеет. Не жалеет о том, что хватает Ренджуна за воротник, касается его холодных губ своими, оставляет на них короткий, нежный поцелуй, и когда Ренджун уже собирается отстраниться, чтобы продолжить и дальше нести свой неправдоподобный лепет, Джено целует его снова. Целует со всей накопившейся в нём горечью, обидой на себя, на идиотскую ситуацию, на возникшее между ними недопонимание; целует так, что кружит голову, что за рёбрами вновь становится тепло. У Ренджуна подкашиваются колени, он хватает Джено за обе руки, и тот ловит его лихорадочный, слегка обезумевший, влюблённый взгляд.       — Точно врёшь.       — Да, Джено, — у Ренджуна блестят глаза. Трудно поверить, что он видит их вживую, а не через экран зависающего ноутбука, — да, я вру.       Капюшон слетел с его головы, и пушистые хлопья снега аккуратно украсили светлые волосы Ренджуна, словно он сам весь сделан изо льда. Хуан тупит взгляд и снова отшатывается от Джено, не зная, как собрать отдельно всплывающие в голове мысли в одну единую озвученную вслух фразу.       — Прошло достаточно много времени, и я, — Джено смотрит внимательно, смотрит так, будто пытается понять, о чём Ренджун думает на самом деле, — я не знаю, получится ли у нас снова, — короткий (наигранный) приступ кашля, чтобы хоть как-то спрятать заминку, — общаться как раньше.       С губ Джено срывается нервный смешок. Получится ли общаться, значит?       Чей-то громкий голос зовёт обратно домой пробовать стейки (кажется, это неугомонная Ичжоу), но ни Ренджун, ни Джено не двигаются в сторону балконной двери. Джено подходит ближе к перилам, переваливается через них и краем уха слышит разговор каких-то стоящих возле входа парней, один из которых произнёс имя Ренджуна.       — Кажется, тебя там ищут, — Джено кивает в сторону незнакомцев, горько усмехаясь, — иди, а то потеряют.       Джено стоит к нему спиной, а поэтому не видит, как Ренджун неуверенно переминается с ноги на ногу, хватаясь за дверную ручку.       — Знаешь, — он дергает её на себя, заставляя Джено бросить короткий взгляд через плечо, — я скажу ему, что мы расстаёмся.       — И тебе его не жалко?       Ренджун игнорирует чужую реплику, чувствуя, как по телу разливается приятная уверенность и, несмотря на то, что он стоит прямо на сквозняке, тепло.       — Когда ты уедешь?       — У меня есть ещё семь дней, — долгая неделя, которая в данную минуту кажется раем. Семь дней и Джено снова в аэропорту.       — Отлично, — Джено по-прежнему стоит к Ренджуну спиной, но всё равно чувствует, как он улыбается, — значит у нас в запасе ещё целых семь дней.       Семь дней и, возможно, ещё много долгих лет. Если, конечно, Ичжоу не убьёт их сразу же, как они вернутся в дом.