дикие яблоки

      Рейс Ренджуна был запланирован на следующий день после того их ночного побега, и родители уехали провожать его ранним утром, не зная, что Джено спустя десять-пятнадцать минут сорвался вслед за ними. В Инчхонском аэропорту полно людей, и никогда не путешествующий на самолетах Джено теряется — залов ожидания слишком много, в том числе и для международных рейсов. К счастью, краем уха Джено слышит разговор опаздывающих на регистрацию пассажиров, которые тоже летят в Пекин. Они спешат к стойке паспортного контроля, и не отстающий от них Джено вот-вот готов начать молиться, чтобы Ренджун не успел проскочить через него. Знакомая макушка возится со своей сумкой в середине очереди, пока подскочивший к её обладателю Джено не сшибает Ренджуна с ног, крепко обхватывая его обеими руками.       Сердце Джено заходится в бешеном ритме, когда он видит засохшую корочку слёз под глазами Ренджуна, который старательно их прячет и шепчет что-то нечленораздельное, кивая в сторону стоящих неподалеку от регистрационной стойки родителей. Плевать, бормочет Джено, пряча лицо в чужой шее, мне сейчас так плевать. Кажется, мама с умоляющим лицом пытается сказать что-то отцу, махнувшему рукой и скрывшемуся в толпе новоприбывших пассажиров. Джено закрывает их лица собой, чтобы Ренджун не видел их, не думал об этом хотя бы сейчас, когда у них остаются лишь жалкие две-три минуты. Две минуты, и Ренджун пересечёт паспортный контроль, возьмёт свой чемодан, в котором, Джено уверен, больше половины занимают художественные принадлежности, и уйдет. Улетит. Надолго.       — Я могу претендовать на повышенную стипендию, — в голосе Ренджуна отчетливо слышится грустная улыбка, и Джено молча кивает, поднимая взгляд, — я на третьем месте по количеству баллов среди поступивших.       Третье место среди всех абитуриентов, которых больше тысячи. Джено обнимает его крепче.       — Никогда в тебе не сомневался.       Ренджуну надо идти. Надо просто взять и резко разорвать объятия, словно прилипший к засохшей корочке крови пластырь. Содрать, выбросить и ждать, пока заживёт. Надо совсем не так, как это делает Джено: прижимается своим лбом к чужому, медлит, пытается ухватиться за последние минуты, секунды, крупицы того времени, которое у них вообще осталось. Ренджун хватает свой чемодан и двигается вперед, больше не оборачиваясь. Он не машет напоследок стоящим вдалеке родителям, не смотрит на Джено таким взглядом, который скажет больше, чем все его слова. Ренджун проходит паспортный контроль и скрывается в толпе. Джено срывается с места прежде, чем его нагонит отец.       Ругаться с ним попросту нет сил. Джено вновь вызывает такси, едет к Джемину и скребется в дверь, пока ему не распахивает помятый и недовольный друг, которого, по всей видимости, оторвали от просмотра самых сладких утренних снов. Впрочем, вопросов Джемин не задает, следует ему увидеть лицо Джено, а затем буквально почувствовать то, как его сшибают с ног крепкими объятиями.       — Выглядишь отстойно, — несильное похлопывание по спине и последующее за ним тихое шмыгание вместе с «а сам-то, придурок».       Джемин идёт на кухню, по ходу бьётся чувствительным мизинцем об ножку тумбочки, негромко ругается и включает кофемашинку, пока Джено с благодарной улыбкой садится за стол, наблюдая за возившимся с завтраком другом. Всё ведь не так плохо, верно? Родители не смогут контролировать каждый их шаг, Ренджун обещал написать сразу же, как только приземлится в Китае, к тому же они запланировали видеозвонок, когда Хуан отдохнёт после полета, разберёт вещи и немного освоится на новом месте. Джено по-прежнему сможет общаться с ним, видеть его лицо, его улыбку, любимую ямочку, в которую по уши влюбился. Просто нужно подождать, прежде чем он снова сможет взять его за руку. Но обязательно сможет. Когда-нибудь. ㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤ ㅤㅤㅤㅤ

сентябрь, 2018

ㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤ ㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤ ㅤ ㅤㅤㅤ       Джемин поступает в Сеуле, Джено решает поехать вместе с ним. Он по-прежнему практически не видит вечно пропадающего на работе отца, но находиться дома всё ещё некомфортно. Хочется сбежать, уехать и больше не возвращаться; в принципе, так Джено и делает, игнорируя просьбы мамы приехать хотя бы на новогодние выходные. С Ренджуном они созваниваются практически каждый день — могут вместе делать домашку, изредка перебрасываясь незначительными фразами, могут болтать до самого утра, чтобы затем спать на лекциях, а могут просто смотреть друг на друга и молчать. Хочется как раньше — валяться на чужих коленях, чувствовать, как тебя нежно гладят по волосам, поднимать взгляд и натыкаться на сосредоточенное лицо Ренджуна, который мешает краску, пока Джено ломает голову над очередной задачей. В такие моменты желание поцеловать его выталкивает остальные мысли из головы Джено и заставляет действовать, из-за чего оторванный от работы Ренджун сначала недовольно ворчит, а затем проводит пушистой кистью по щеке Джено, в отместку размазывая по ней жёлтую краску.       К концу октября Ренджун спрашивает адрес Джено, а через неделю присылает небольшую посылку, в которой лежит его заполненный наполовину скетчбук. На первой странице портрет Джено и жирные масляные мазки вместо лепестков неизвестных ему цветов на фоне — он проводит по бугоркам засохшей краски подушечкой большого пальца и, кажется, тоскует.       — Заполни его чем-нибудь, — говорит Ренджун в тот же самый день, сидя по ту сторону экрана, — половина страниц моя, половина твоя. Потом пришлёшь обратно. Я сохраню.       Джено не умеет (или не хочет?) рисовать, и Ренджун это прекрасно знает — сначала он пытается рисовать какие-то каракули, особенно когда сидит на скучной лекции, а держащие ручку пальцы бегут по бумаге сами по себе; поверх них Джено чертит логарифмическую спираль, закрывая неудавшиеся наброски записанным на ходу конспектом. На следующий день ему попадается чек с забавной комбинацией цифр — его Джено вклеивает вместе с обрывком старого билета в кино, в который они ходили вместе с Ренджуном. Вместо рисунков Джено заполняет пустые страницы попытками сделать коллажи из всего, что только попадается под руку: идущие в подарок с заказом стикеры, шпаргалки для контрольной по математическому анализу (к счастью, они больше не пригодятся), забавные открытки из киоска неподалеку от остановки, даже засушенный кленовый листочек, который забыли вытащить из библиотечной книги.       Иногда живущий вместе с ним в съемной квартире Джемин присоединяется к их видеозвонку, радостно машет ладонью снимающему наушники Ренджуну, спрашивает, как у него дела. Хуан мало говорит о себе — постоянно слушает Джено, просит передать привет Джемину, кидает фотографии своих эскизов и недоделанного проекта. Ренджун отправляет ему свои селфи утром, сидя на кровати с недовольным лицом, потому что они вновь засиделись до поздней ночи, а ему, в отличие от отдыхающего сегодня Джено, к первой паре; Джено записывает ему длинные голосовые, где рассказывает о новых преподах, о своих одногруппниках, о сломавшем стиральную машину Джемине, о том, как сильно скучает, а затем удаляет, пока никто не успел прочитать и послушать. Удаляет и записывает снова.       Ренджун в ответ только грустно улыбается, прикладывая ладонь к экрану своего ноутбука. Джено без понятия, насколько холодный ноябрь в Пекине, но всё равно присылает ему свою любимую толстовку, чувствуя, как на душе становится теплее, стоит ему увидеть Ренджуна в ней.       — Ты старее на целый час, — Джено не может не улыбнуться, наблюдая за обедающим в университетской столовой Ренджуном. Шумно, но отдельные слова уловить можно. Когда-нибудь он научится читать по губам — когда после взгляда на них в голове Джено появятся хоть какие-то мысли помимо тех, которые жаждут их поцеловать.       — Нет, я моложе на двадцать два дня и двадцать три часа, — Джено подпирает рукой щёку, без особого аппетита ковыряя вилкой полузасохшие макароны, — хочу к тебе. Есть охота, а дома ничего съедобного. Почему ещё ни у кого не получилось изобрести телепорт?       — Ты хочешь его только из-за еды? — Ренджун понижает голос и хватает палочками кусочек пропитанного соусом жареного мяса, приближая его к камере, — только поэтому?       — Да, — усмехается Джено, не отрывая взгляда от чужих глаз, блеск которых невозможно разглядеть из-за среднего качества видеозвонка, — только из-за еды.       Ренджун подзависает. Джено трясёт телефон, словно это может помочь; в итоге приходится сбросить звонок и перейти в текстовый диалог.       Расстояние убивает. Оно давит на тебя всё сильнее и сильнее, заставляя валяться глубокой ночью без единого намёка на сон и вспоминать, как чужие руки ласково гладили тебя по волосам, когда у тебя не получалось заснуть. Джено наблюдает за тем, как Джемин знакомится с какой-то миленькой девушкой из параллельной группы, планирует с ней свидания, покупает ей кофе, приобнимает за пояс каждый раз, когда их расписание пересекается; Джено каждый чёртов раз зависает, стоит ему увидеть такую счастливую парочку. Завидует. Сначала завидует так, что хочется отвести взгляд, возможно, даже ляпнуть что-то, поскорее уйти и ответить на новое сообщение от Ренджуна. Потом тоскует.       Тоска такая, что хоть вой, хоть плачь — легче не станет. Джено назвал бы самого себя сентиментальным придурком, да что-то на шутки сил не остается. Свою половину ренджуновского скетчбука он уже давно заполнил — остается только наблюдать за тем, как сидящий напротив включенной камеры Ренджун перелистывает его и, нежно касаясь криво вырезанных букв, просит Джено пояснить, что за бумажку и зачем он решил туда вклеить.       Джено к творчеству никогда не тянуло, но лепить подобные коллажи ему нравится. Успокаивает, а ещё не нужно париться над тем, что у тебя руки не из того места растут. Если что-то не нравится, можно просто наклеить поверх. Буквально на днях Джено покупает себе небольшой блокнот с яркой жёлтой обложкой, чтобы продолжить заниматься своим новым хобби в нём, но вскоре закидывает его на полку к учебниками и быстро про него забывает.       Не тянет. Не хочется, если не скетчбук Ренджуна. Этот блокнот как будто неживой, не для такого создан.       Джено делится этими дурацкими мелочами, своими переживаниями, мыслями, длинными голосовыми, прекрасно зная, что Ренджун слушает каждое сообщение, читает каждое предложение, фразу, букву, смотрит присланные видео, мотивационные (и ужасно милые) картинки, которые Джено отправляет ему в надежде поднять настроение с утра пораньше. И неважно, что Ренджун уже сидит на парах, пока Джено только-только слезает с кровати. Абсолютно неважно.       Важно то, что Ренджуна тоже кое-что беспокоит. Ему следует поговорить об этом с Джено, но никак не удается найти подходящий момент. Вернее, этих самых подходящих моментов целая куча, но Ренджуну так не хочется начинать неприятный разговор. Они и так практически не созваниваются из-за надвигающейся (первой и из-за этого немного пугающей обоих) сессии, поэтому Ренджун впервые решает что-то от него утаить. Он копит эти, наверно, немного глупые, но всё же волнующие его мысли в себе; иногда про них удается забыть, но они всё равно возникают снова будто бы из ниоткуда, стоит ему вновь услышать печально-тоскливый голос Джено, который говорит ему, как же сильно он хочет оказаться в его объятиях прямо сейчас.       Может, Джено лучше постараться обратить внимание на кого-то, кто находится рядом с ним?       Ренджун только и умеет отправлять ему дурацкие короткие видео в ответ и смотреть на него через экран, зная, что их разделяет тысяча километров. Долгих тысяча километров, которые неизвестно когда перестанут быть для них помехой.       Впрочем, Ренджун всё равно случайно однажды заикается об этом. Джено смотрит на него так, словно он маленький ребёнок, который говорит, что Земля квадратная, а небо розового цвета — будто Ренджун несёт полнейшую чушь. Ладони Джено оказываются прямо напротив камеры, и Ренджун зеркалит его жест, чувствуя (на самом деле, конечно же, просто воображая, но воображая слишком отчётливо и реалистично, чтобы принять это за свою фантазию) тепло чужой руки. Просто невероятно — его сердце снова колотится со скоростью света, глядя на эту родную, добрую и такую успокаивающую улыбку, пускай и в хреновом качестве с дурацкими пикселями. Ренджун снова влюбляется в него. Вновь и вновь.       Мама упрашивает Джено приехать на Рождество. Он говорит, что останется тут, в Сеуле, чтобы отметить праздник со своими новыми друзьями; возвращаться домой по-прежнему тяжело и неприятно, отец ещё ни разу не писал ему, и от этого ещё тоскливее. Двадцать четвертого декабря Ренджун говорит Джено, что они с тётей ездили сегодня утром в аэропорт, чтобы встретить прилетевшую к ним на выходные мисс Хуан.       Отец остался в Пусане. После долгих лет ежедневных совместных ужинов, дурацких традиций и попыток сделать из двух разных семей одну он встречает праздник в полном одиночестве, скорее всего отправившись на корпоратив. Впрочем, Джено это не должно волновать. Джемин уехал, поэтому сегодня Джено отправляется к своим новым знакомым из университета, которые по такому случаю сняли отдельный домик за городом. Он впервые встречает Рождество не дома, в другом городе и, мало того, не с семьей или хотя бы своими близкими друзьями. Вокруг него полно незнакомых людей, которые угощают его то рождественским пряником, то колой, то водкой, то пивом — Джено старается расслабиться, быстро налаживая с окружающими его людьми контакт, чтобы не пить на кухне в одиночестве. Впрочем, алкоголь быстро сближает, а ещё неплохо так веселит; приходится время от времени вываливаться на балкон и затягиваться завалявшейся в кармане сигаретой. Джено уже давно завязал — дорогое удовольствие, если не хочешь курить ужасно пахнущее дерьмо — но сегодня можно.       Сегодня можно всё — так говорит его новый знакомый, щедро поделившийся с ним третьей сигаретой. Утром Джено даже не вспомнит его имени, но сейчас он в его глазах чуть ли не провидец, толкающий пьяную философскую речь перед одним единственным слушателем.       Да, утром события праздничной ночи действительно вспоминаются с трудом. Главное, что голова не раскалывается так, словно её зажали в тисках, да и одежда на месте, то есть на теле, где ей и полагается быть. Проснувшийся одним из первых Джено первым делом проверяет телефон (новая привычка, появившаяся благодаря отношениям на расстоянии) и видит новое сообщение от Ренджуна, поздравляющего его с Рождеством. Надо бы свалить к себе домой, спокойно принять душ, ответить ему и проспать ещё добрых пару-тройку часов. Ренджун передает поздравление от мамы, и у всё ещё немного поддатого (и, наверно, поэтому непривычно сентиментального) Джено колет где-то под рёбрами.       Они должны созвониться поздним вечером, когда все лягут спать, а Джено, напротив, проснётся. Должны, но сейчас уже двенадцать ночи, а Джено сидит напротив тёмного экрана ноутбука и чувствует неприятное посасывание под ложечкой. Может, что-то с интернетом? Стоит ли ему написать? Или кто-то из домашних пока не спит, и Ренджун не может ответить на видеозвонок?       Спустя ещё один час Джено открывает диалог с Ренджуном и понимает, что он, чёрт возьми, в его черном списке.       Нет, это какая-то херовая ошибка, хочет думать Джено, обновляя страницу Ренджуна уже сотый раз за последние пять минут. Каждый его звонок сбрасывается, сообщения не доходят, и Джено понимает, что его конечности начинают холодеть. Его сжирают непонимание, тревога и волнение одновременно — хочется потребовать объяснений, спросить, всё ли в порядке, но это, блин, так тупо, ведь в ином случае Ренджун бы так не сделал. Не сделал бы, верно?       Джено ищет страницу Джисона, не зная, к кому ещё ему можно обратиться. Джисон игнорирует его долгих полчаса, после которых тоже кидает в чёрный список, когда ему, видимо, уже порядком надоело видеть входящие уведомления каждую чёртову минуту. Джено названивает Джемину, умоляя ему написать Ренджуну со своей страницы, но к тому времени Ренджун успевает закрыть свой аккаунт, запретив входящие сообщения от людей, которых нет в его списке друзей.       И что ему делать в такой ситуации?       Джено отмечает его на каких-то дурацких фотографиях, пытается хоть как-то пробиться через новые настройки конфиденциальности на странице Ренджуна, продолжает звонить ему, хоть это совершенно бесполезно, ведь ему ясно показали, что не желают видеть от него ни единой весточки. Но Джено не может успокоиться, зная, что просто так Ренджун бы никогда так не поступил. Что-то случилось, определенно случилось, причём настолько глобальное и ужасное, что заставило его полностью оградить себя от Джено — у него в голове лишь один вариант событий, который, если честно, чертовски пугает. Родители всё-таки смогли надавить на него? Это их инициатива? Джено думает об этом все выходные, которые сменяются новым семестром, очередными учебными буднями, контрольными, зачётами, экзаменами. Время бежит, нет, оно летит, проносится сквозь него, сквозь стены аудитории, коридоры университета, сквозь его небольшую спальню в съемной квартире — оно не стоит на месте, но Джено да. Он по-прежнему каждое утро и каждый чёртов вечер обновляет диалог с Ренджуном, словно там может что-то поменяться. Словно ему вновь напишут, позвонят, да хотя бы просто вытащат из чёрного списка. В конце концов у Джено остаётся только его пекинский адрес, на который он отправляет немного кривое (потому что чертовски волновался, пока писал) письмо. Его, кстати, перед отправкой приходится немного посушить.       В ответ ему присылают его толстовку. Без какой-либо записки, без ответа, просто коробку из-под посылки с дурацким куском ткани, который даже не греет.       Смотреть на неё невыносимо. Толстовка оказывается в мусорном баке. (тоже влажная и, наверно, немного солёная)       Даже если бы за аккаунтом Ренджуна начали следить (как будто им в этом году исполняется не девятнадцать, а девять, боже), он бы мог объяснить это на бумаге. Мог бы незаметно засунуть конверт в рукав толстовки, в карман, да куда угодно; мог, если бы хотел. Думать об этом более чем неприятно, но, скорее всего, так и есть.       Наверно, ему понравился кто-то другой, и Ренджун решил быстро и безболезненно (для себя) оборвать их связь.       Как сдирают пластырь с раны, успевшей покрыться засохшей тёмной корочкой крови. Быстро и резко, чтобы не было так больно.       Всё равно в груди ноет так, что ни один пластырь не спасёт.       Джено предпринимает последнюю попытку связаться с Ренджуном двадцать третьего марта, стараясь рассчитать потраченное на путешествие между странами время так, чтобы второе (последнее) письмо пришло ровно к его дню рождения. Подумать только, как сильно он влюблён, раз позволяет себе так унижаться, зная, что Ренджун, скорее всего, просто не хочет его видеть. Он не просит объяснений, не умоляет вытащить его из чёрного списка и нормально поговорить о том, что же произошло; Джено просто поздравляет его с долгожданным совершеннолетием и интересуется его состоянием.       В ответ снова ничего не приходит. Джено перестает ждать. ㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤ ㅤㅤㅤㅤ

август, 2019

ㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤ ㅤㅤㅤㅤ       Практика у Джено заканчивается ещё в середине июля, но он остается чуть ли не на целый месяц в Сеуле, найдя себе подработку, чтобы было не так скучно. Он никогда бы не подумал о том, что в нём есть хоть какие-то задатки преподавателя, но, оказывается, у Джено неплохо получается натаскивать пару-тройку школьников перед экзаменами в конце средней школы. Занятия с ними приходится приостановить на некоторое время (всё-таки надо же дать себе отдохнуть), которое Джено проводит в гостях у Джемина, уехавшего вместе с ним к себе домой в Пусан. К счастью, его родители не задают лишних вопросов, с удовольствием предоставляя ему комнату для гостей — впрочем, злоупотреблять чужим гостеприимством как-то некрасиво, и поэтому Джено решает вернуться обратно в Сеул.       В его руках билет на завтрашнее число, а в кармане телефон с пропущенными от мамы, которая постоянно говорит ему, как сильно ей хочется встретиться с ним.       Джено спрашивает у неё, ушёл ли отец в ночную смену, собирает свои вещи и говорит Джемину, что проведет последний день в Пусане дома.       Его встречают крепкими объятиями, на которые Джено, в каких бы смешанных чувствах он не находился прямо сейчас, не может не ответить. От мисс Хуан как обычно пахнет вкусной выпечкой, сладкими цветочными духами и чем-то неуловимо домашним и уютным, словно Джено действительно вернулся домой. Дом, которого лишили Ренджуна, встречал его непривычной тишиной и лёгким холодом; его разбавить под силу лишь мисс Хуан, сующей Джено домашние пироги, чай, фрукты, да что угодно, только бы оставить его тут на подольше, полюбоваться родным лицом, сесть напротив него и смотреть. Смотреть и смахивать с глаз длинную чёлку Джено, которую он так и не подстриг.       Отойдя от первой за долгие месяцы встречи мама, как обычно, продолжает возиться на кухне, перебирать свежие яблоки из плетеной корзины, которую прислала бабушка из деревни, очищать их от твёрдой зелёной шкурки и, вооружившись ножом, забраться на табурет, чтобы дотянуться до упаковки сахара на верхней полке. Когда переходный возраст всё-таки нехило ударил по Джено, заставляя вытянуться до гордых практически сто восемьдесят сантиметров, он понял, что на самом деле мисс Хуан достаточно невысокая миниатюрная женщина, едва достающая до плечей своих сыновей. Кажется, Джено только сейчас замечает то, что от прежней мамы, от которой всегда пахло теплом и уютом, практически ничего не осталось. Мисс Хуан чуть ли не парит над полом, перемещаясь невидимой тенью по всей кухне; её некогда мягкие и слегка полноватые руки изрезали голубые вены и острые косточки, впившиеся в бледную кожу; даже яркие красные розы на её любимой юбке, которая сейчас на ней, поникли и будто бы высохли, свернувшись в некрасивые тёмно-бордовые комки. Она вытаскивает муку, достает маргарин из холодильника, снова берётся за нож и, спустя пару секунд отложив его вместе с недорезанными для начинки яблоками, садится за стол рядом с Джено, так и не посмевшего нарушить тягостную тишину.       Слова крутятся у Джено в голове, доходят до горла и застревают в щели меж голосовых связок, заставляя его нервно прокашляться и покачать головой в ответ на тихое «ты снова начал курить?» У него неприятно ноет где-то глубоко под ложечкой, ноет впервые за всё это время, скручивает чем-то одновременно и теплым, и горьким, сжимается под ребрами и не отпускает ещё добрых пять минут. Мама верила ему. Верила, когда будучи подростком Джено заверил её в том, что он никогда не притронется к сигаретам. Верила, когда Джено выкуривал практически целую пачку за раз и давился дешёвым едким дымом, разъедающим его легкие и гортань. Верила, пока Джено пытался залить ноющую в груди рану горьким никотином, чей вязкий и противный вкус ещё долгое время оставался у него во рту. Джено не бросал, он просто терпел, потому что у Ренджуна была аллергия на сигаретный дым, и он страшно кашлял каждый раз, стоило Джено закурить.       Теперь Джено может уничтожить хоть десять пачек разом, только он всё равно терпит. До сих пор терпит. И, как бы иронично это не звучало, всё ещё из-за Ренджуна.       — Он в порядке?       Джено кажется, будто ему пришлось приложить немало усилий, чтобы выдавить из себя эти три слова. Выходит негромко и сипло — Джено не узнает самого себя, слыша свой голос будто бы откуда-то с другой стороны. Он впервые боится взглянуть на мать — ту самую маму, всегда добрую и заботливую, которая ни разу не повышала голос ни на одного из своих детей и всегда защищала их перед отцом, несмотря на то, как сильно они набедокурили.       И в этот раз она упросила отца отправить Ренджуна в другую страну, чтобы ни один, ни второй не совершили одну и ту же ошибку снова и снова.       Джено готов натыкаться на неё хоть миллион раз, только Ренджуну, кажется, теперь это не нужно.       — Да, Джено. Он в порядке, — отвечает мисс Хуан после минутного молчания, когда Джено уже был готов вскочить на ноги и покинуть родительский дом. Она поправляет складки на старой и местами залатанной юбке, и Джено отстранённо думает о том, почему же она продолжает ходить в ней, а не купит новую, ведь заработок отца всегда позволял им приобретать более чем хорошую одежду.       Джено хочет расспросить её о многом. Лежащие тяжёлыми камнями на его душе вопросы в прямом смысле разрывают его, но он не может вымолвить ни слова больше, продолжая молча разглядывать свои ладони. Его распирает от желания спросить, почему Ренджун решил оборвать связь с ним, эту последнюю тоненькую ниточку, которая связывала их все эти месяцы после его отъезда; ему хочется, чтобы его заверили в том, что у Ренджуна практика, и ему некогда сидеть в мессенджерах; что он обязательно ответит, но позже; что он, не предупредив, уехал к своей бабушке в деревню, куда до сих пор не провели интернет; что угодно, любое глупое объяснение, лишь бы оно его хотя бы немного, но успокоило.       Джено не хочет думать о том, что всё это полная чушь, и Ренджун обязательно отправил бы хоть одно слово, чтобы предупредить Джено о своем отсутствии. Отправил бы, если посчитал бы нужным и если бы захотел.       Прошло чуть больше полгода, а его сердце по-прежнему ноет, словно это злочастное Рождество было вчера. Вчера он рано утром возвращался домой, ехал в полупустом вагоне метро и наблюдал за тем, как крупные хлопья снега кружили над его ботинками. Сегодня он сидит в одной футболке возле открытого окна, сидящая напротив него мама чистит большие зелёные яблоки, а Ренджун всё ещё не хочет вылезать из его головы.       — Он звонил мне вчера, — тихий голос матери вырывает Джено из раздумий и бьёт под дых, лишая возможности нормально вдохнуть, — сейчас у них практика, а потом он поедет навестить своего дядю, — она смотрит с грустью и одновременно нежностью во взгляде, считая, что немного успокоила его и утешила.       Джено же смотрит себе под ноги и ничего не видит.