Звездопад

Отныне долгая счастливая жизнь каждому из нас...

***

      Вот только вздох тот не становится последним. И стоит лишь безымянной звезде скрыться в лучах солнца, холодные мертвые губы Владыки шевелятся в ответ.       Ни один живой и ни один мертвый, ни смертный, ни бессмертный той звезды больше никогда не увидит.       В первые мгновения Леголасу кажется, что он сошел с ума. Окончательно спятил от горя или это Эру сжалился над ним и позволил уйти вслед за отцом, но...       Нет.       Ветер все так же треплет кончики золотистых волос, утренние цикады заводят свои извечные песни, и даже впервые за все время слышимая вода в ручье плещется, отрешенно перескакивая с камня на камень, словно ожидая, когда утренние пташки прилетят умываться.       По утрам мир отдыхает.       По утрам Владыки ловко уворачиваются от смерти. Снова.       По утрам принцы сходят с ума, целуя своих повелителей. Прощаясь с ними, хороня их, а затем вновь — приветствуя.       Все еще холодная, лишь только начинающая сбрасывать цепной паралич рука Владыки трепетно касается волос. А потом, теряя всякую осторожность, будто голодный зверь, почуявший кровь, зарывается в светлые пряди на затылке. Стискивает крепко, безжалостно.       Голодно.       Навсегда.       Стискивает, будто делала так всю жизнь, все их тысячи лет.       И Леголас поддается ей, покорный. По щекам бегут слезы. Из искусанных — изгрызанных зубами — всего за мгновения губ — кровь. Алая и соленая. Живая.       А ему хочется лишь орать, потому что если это та самая, обещанная в легендах обетованная земля — он не против. Он счастлив принимать ее. Счастлив и благодарен на блаженную бесконечность подле своего Владыки.       У него острые зубы. Горячий язык. С каждым мгновением все теплеющие губы. Цепкие пальцы, прижимающие все ближе, словно стремящиеся соединить два тела в одно.       — Ada... Как?..       Он может лишь хрипло пытаться что-то сказать, когда ему позволяют на мгновение хлебнуть воздуха.       Отец обхватывает его лицо ладонями. Все еще холодными. Леголасу отчего-то думается, что жизнь возвращается в тело постепенно, медленно. Не во все части сразу. Эта мысль так пугает его, что в тот же миг он как обезумивший принимается растирать руками тело под собой.       Плечи, грудь, все еще обмотанную бинтами рану.       Он знает, что ее там больше нет. Ни жестких воспаленных краев разреза, ни текущей кипящей крови, ни боли.       Лишь шрам.       Уродливый и будто проплавленный, неисцеляемый. Стыдливый. Еще один. Но вместе с тем лелеемый и оберегаемый, достойный идолопоклонства и обожествления.       Леголас клянется себе — себе, отцу, звездам, бегущему ручью воды и даже пролетающей мимо иволге — что он будет целовать этот шрам каждый день. Говорить как он прекрасен, как его любят — убеждая не себя, не отца. Не Эру.       Лишь говоря правду.       — Тише, тише, мой дорогой, — шепчет Владыка, держа его лицо в ладонях. — Мой свет, моя жизнь...       Леголас смотрит на него, не в силах отвести взгляд. Даже когда далекое свечение лучей достигает их лиц, окрашивая в белое и розовое золото, стелящееся с горизонта и даруя ореолы света своим детям.       Где-то на самом краю сознания он понимает, что под его собственными ладонями в едва теплой груди отца бьется сердце. Этот стук словно победный крик — удивление, возбуждение, неверие — громкий и ясный, и Леголас молится о нем.       Просит, взывает, умоляет, клянется оберегать каждый из ударов этого сердца.       Все его страхи, сомнения — они больше не имеют значения. Не теперь, когда у Леголаса есть все, о чем он может мечтать. Не теперь, когда мир больше не омрачен войной. И не теперь, когда все ледники между ними растоплены последними лучами той единственной звезды, имени которой не знали они оба.       — Ты жив, — не осознавая бормочет принц, роняя слезы, — жив, но как?..       — Я не знаю, Леголас, не знаю. И не хочу знать...       Его голос искажается, скрипит, поднимаясь и опускаясь с такими родными переливами. Как расплавленное золото, как сыплющиеся в воду самоцветы, как давно позабытый сон.       У Леголаса по спине пробегает дрожь от направленного взгляда, немигающего, целенаправленного, почти хищного. Он знает, что ни этот взгляд, ни эти руки — его не отпустят. И от этого собственное сердце заходится в счастливом галопе.       Когда солнце выходит из-за горизонта, наполовину поднимаясь на острыми пиками верхушек деревьев и длинными раскидистыми холмами, они все еще не могут оторваться друг от друга.       Но это и не нужно.       Леголас глядит на отца — такого сияющего и яркого! — глядит на то, как он делится с ним своим светом, и совершенно не становится от этого грязным. Он видит в этом, пожалуй, счастье, и если оно и вправду существует, то это — это первозданнейшая форма.       Трандуил знает, что их любовь, быть может, злые языки назовут ересью, но он готов защищать своего принца от этого — от каждого слова, от каждого взгляда, от каждой мысли. Ему это под силу. Ведь сердце в груди, прижимающейся к его собственной, так стучит из-за него.       Для него.       Мои глаза, мои руки и ноги, моя корона... моя душа тоже. Я отдам тебе все, пока оно будет тебе нужно.       Поэтому останься со мной.       Как вчера.       Как сейчас.       Как через все время этого мира.