Звездопад

...проданной веры второй эшелон.

***

      Спустя часы Леголас дергается, ощущая как рука Владыки, бережно сжатая в его ладонях, едва заметно дергается. Она все такая же липкая от пота и горячая, словно кузнец только-только вынул ее из огня.       «На рассвете, — сказала ему Элийя. — У тебя есть время попрощаться».       Владыка приоткрывает глаза. Светлые, влажные ресницы, цепляясь одна за одну, дрожат, и веки, обессиленно, поднимаются. Его всегда такие чистые и яростно живые глаза — сейчас покрыты туманом — густым, пугающим и последним, — но все же безошибочно находят того единственного, ради которого готовы раскрыться в последний раз. Того единственного, которого хотят видеть. Кого узнают, даже будучи слепыми.       Леголас мгновенно подрывается. Колени протестующе скрепят от долгих часов сидения в одной позе, и он через силу заставляет себя двигаться.       Слезы вырываются, неконтролируемые, и раньше, чем он успевает поймать их, скрыть и спрятать глубоко в себе.       — Ada? — хрипло выдыхает он.       Трандуил сипло, натяжно стонет. У него нет сил, чтобы шевельнуться или хотя бы повернуть голову на звук голоса. Он лишь удерживает глаза открытыми и пытается сжать ладонь сына.       — Ionn nin, ты не ранен? Она не задела тебя?       — Нет-нет, — Леголас мотает головой, так, что его волосы хлещут по щекам, смахивая соленые капли. — Я цел, но ты... Ada...       Владыка находит в себе силы, чтобы второй рукой дотянуться до его лица и ласково провести кончиками пальцев по щеке, стирая остатки влаги. С каждым движением он все слабее, а каждый вздох — словно последний.       Леголас подается вперед и утыкается в ласкающую ладонь. Его движение порывисто, нетерпеливо, словно попытка надышаться перед смертью, и отец прикрывает глаза, не в силах выносить муку на любимом лице.       — Тебе больно? — спрашивает Леголас. Лишь бы только слышать его голос. Лишь бы только ухватиться за ускользающую и далекую, прекрасную, словно во снах, реальность прошлого.       — Нет, — удивленно отвечает Транудил. — Только... Голова кружится. Темно перед глазами. — Он издает странный лающий смешок, и этот звук больше похож на удар камня о камень. — Так странно...       Леголас утыкается лбом в обессиленно упавшую на простыни ладонь и крепко зажмуривается. Отцу не больно, но ему самому — это хуже всех ран, что когда-либо получал, хуже всех потерь на его бессмертном веку.       — Мне жаль, Ada, мне так жаль, — шепчет он. — Я подвел тебя, это лишь моя вина...       Трандуил прерывает его хриплым голосом, но все тем же повелительным тоном. Тоном Владыки. Для Леголаса не будет другого.       — Случилось то, что должно было случиться, Леголас.       — Нет-нет, не должно было, Аda, нет. Если бы только не...       — Одно путешествие заканчивается, и начинается другое, — продолжал Владыка, не обращая внимания на его слезы, словно на последних мгновениях жизни пытался раскрыть саму тайну мироздания. — За ливнями всегда приходят снега. И даже когда восходит Солнце, — он закашлялся, — нет... Даже если оно однажды не взойдет, смерть — часть этого мира.       Леголас отстраняется и с ужасом глядит на отца, не в силах поверить, что тот принимает неизбежный конец вот так просто, будто с распростертыми объятиями, как давнего друга, что давно ждут в гости.       — О, Ada, как ты можешь так говоришь? Прошу тебя...       — Мне лишь жаль разбивать тебе сердце, melamin. Твои слезы, твоя боль — я сожалею только об этом.       Трандуил устало прикрыл глаза. Казалось, в этот самый миг Владыка боролся со своими страхами. Он усилием заставлял себя дышать, подавляя ту боль, что прорывалась сквозь затуманенный травами Элийи разум.       Он знал, что его душа ему больше принадлежать не будет. Драконье пламя, сталь, закаленная им — худшие из смертей. Цикл смертей и рождений теперь был нарушен для него. Стерт. Отныне он отрезан от пути в лунный свет, а его судьба...       Что ж, старые эльфы сказали бы, что его судьба никогда не исполнится. Вот только это была бы неправда.       Потому что вот она. Его судьба. Сидит прямо пред ним, льет слезы — искренние, чистые, любящие столь же сильно, сколь и любимые.       Быть может, ему удастся переродиться птицей? Леголас всегда любил пение птиц по утрам на их террасе. Или, быть может, цветком, что однажды увенчает его корону. Или листом высокой кроны дуба, что, гонимый ветром, ласково коснется щеки.       Хотя все эльфы верили, что после смерти они переродятся звездами — сияющими и далекими — Трандуил никогда не теплил в себе такой надежды. Он не хотел быть звездой. Пусть всего на несколько смен луны, но он лучше станет бабочкой, присевшей на плечо своего принца, — красивой, с огромными распахнутыми и переливающимися на солнце крыльями.       Трандуил не хотел бы переродиться звездой, если бы Эру позволил ему выбирать, и все же он тихо говорит:       — Я бы хотел увидеть звезды на последок. — Леголас подрывается, когда слышит его голос, и тот час же приникает ближе. — Небо сегодня чистое? — торопливый кивок в ответ. — Хорошо. Тогда помоги мне.       Он собирает все свои оставшиеся силы, всю свою магию, до последнего пытающуюся поддерживать жизнь, и, с крепкой рукой на спине, присаживается. Ему и вправду почти не больно — лишь тянущее ощущение в боку, жар и пелена перед глазами. Он опирается на Леголаса, позволяя ему перенять на себя всю тяжесть, а когда они выходят из шатра — прямо перед ними во всей своей красе стоит Серогрив, отблескивая белыми боками и спиной в свете костра, оставленного постовыми на ночь.       Трандуил верхом, и Леголас, смиренно идущий рядом.       Весь лагерь тих и пуст, будто многотысячное войско вмиг испарилось, оставив после себя лишь непотушенные — прощальные — костры.       Они выходят на ту же поляну, где Леголас плел венки из красных цветов. Вот только цветов тут больше нет, и только под стрекотание кузнечиков одиноко стоит неровно срубленный пень лозы. Это хорошо, думается Владыке, крона не будет застилать небосвод.       Леголас помогает ему спешиться и, раскинув свой плащ, опирается на остатки дерева, укладывая голову отца себе не грудь. Сидеть так не очень удобно, но очень близко. Ближе, чем Трандуил мог себе представить в свои последние часы жизни.       Дышать становится все тяжелее, зато холодный степной ветер холодит измученное жаром тело.       Звезды такие же как он помнит. Быть может, только лишь немногим тускнее, или это ему они уже не кажутся такими яркими, как прежде, как дома, но он, пожалуй, рад им и таким.       — Посмотри, как они прекрасны, ionn nin, — шепчет он, совсем не по-королевски утыкаясь носом в нательную рубаху на груди принца. — Ты все еще помнишь их имена?       Леголас кивает. На оба вопроса или на какой-то один, он не знает, но на небо он глаз не поднимает. Смотрит лишь на отца, перебирает его волосы мозолистыми пальцами, крепче прижимает к себе.       — Да, Аda, каждую из них.       — Нет, — усмехается отец, — не думаю.       — Ты учил меня чтению неба. Я знаю каждую из тех звезд, что ты показывал мне.       Трандуил поднимает дрожащую руку и указывает в сторону востока — на горизонт, где на фоне иссиня черного неба клубится непроглядная тьма холмов. Леголас переводит взгляд и едва лишь может подавить удивленный вздох.       Там, прямо над ладонью Владыки, только далеко-далеко, сверкает звезда, имя которой он не знает. Никогда не видел ее прежде. Ничем не отличимая от своих сестер-алмазов, не самая яркая и не отличающаяся цветом. И, быть может, если бы отец не указал ему на нее, то он и вовсе бы не знал о ее мерцающем и тусклом существовании.       — Говорят, новая звезда — новая жизнь, — тихо подмечает Леголас, вспоминая рассказы старых нянек.       — Глупости, — усмехается Трандуил. — Она всегда была там. Просто ты был не самым прилежным учеником, ernil nin.       И Леголас не решается с ним спорить.       Он лишь зарывается носом в светлые волосы отца и тихо-тихо молит:       — Не оставляй меня. Никогда, прошу...       И Владыка кивает. Смиренно, будто повинуясь приказу или обещая, клянясь.       — Не вспоминай обо мне слишком часто. Я не хочу, чтобы ты грустил. Просто живи... хорошо. Просто живи, ind nin, Леголас. Я всегда буду рядом.       Леголас тоже кивает. Так же покорно. В таком же обещании.       Они оба знают, что их обещания сейчас — ложь.       А на рассвете, когда та самая безымянная звезда теряется в первых лучах, принц губами ловит последний вздох своего Владыки.