Лунная соната

      Ульф спал. Глубоко и беспокойно, судя по тому, как беспорядочно бегали глаза под неплотно прикрытыми веками, а глубокая морщина рассекла лоб, скрываясь под криво и наспех будто прилепленным к нему бинтом. Он выглядел особенно несуразно с этими длинными ногами, перекинутыми через подлокотник кресла, и скрещенными на груди руками, как если бы его мучил озноб. Чудовищно несуразно и… просто.       Это выводило Мию из себя.       «Посмотрите, мол, какой безобидный парень. Чёрта с два!»       В документальных хрониках и новостях она видела разных людей. Людей, способных на неоправданную жестокость и леденящие кровь преступления, с бессильным страхом в глазах взирающих на беснующуюся толпу — соразмерно ему безжалостную — с тупым непониманием встречающих своих обвинителей и карателей. Мия часто гадала, была ли в том игра на публику. Скрывала ли неосознанность в застывших взглядах больную веру в то, что несудимы те, кто мнят себя высшими существами? Это научило её находить успокоение в том, что как бы ужасен не был лик, в конце его стянут, как ненужный хэллоуинский костюм, и обнажится человек. Никаких подкроватных монстров и злых пришельцев. Всего лишь маленький и слабый человек.       Но, глядя сейчас на мирно спящего посреди развернувшегося хаоса Ларсена, Мия всё больше понимала, насколько большим был этот недочёт её картины мира. Ведь беспомощность было ненавидеть сложнее. Она презирала себя за это, потому что точно знала — некоторые не заслуживают ни чужой человечности, ни понимания, ни уж точно прощения. Она бы хотела ненавидеть, но эта внешняя уязвимость отчего-то неизменно окатывала её ледяной водой и тушила уже обожённое инквизиторским огнём сердце с бесповоротной резкостью.       И Мия злилась. Видела, как вампиры с какой-то снисходительной деликатностью обходили его кресло стороной. Как тише становились голоса и сдержанность обрубала их разговоры, исподволь зашедшие «не туда», словно в немой признательности перед его хлопочущей теперь над князем матерью. Как взгляды, не выражающие ни сострадания, ни заинтересованности легко стекали с него, миновали, как очередной предмет интерьера — и это равнодушие со стороны вампиров было лучшим признанием его безобидности. Мия злилась, потому что после всего, что она пережила за эти чёртовы сутки, Ульф Ларсен просто не имел на это права, даже если был в действительности не виноватым. Потому что проклятое сочувствие на этот жалкий, побитый вид безвольно ластилось и к её душе. И потому что взгляды, которые нет-нет да кидали исподтишка на неё были совсем другими.       Заметив краем глаза повернутые в её сторону лица, она наконец не выдержала и в упор взглянула на двух беседующих в отдалении мужчин. Застигнутые врасплох, они заметно стушевались, рот одного так и остался чуть приоткрытым, обнажив кончики острых клыков. Видимо, попытавшись вернуть над ситуацией контроль или придать ей будничности, второй едва заметно кивнул ей, вытянув уголок губ в выдрессированной улыбке — как бы извиняющейся, но снисходительной — этакой «А чего вы, собственно, ждали?» улыбке.       Мия почувствовала, как напряглись крылья её носа, а верхняя губа изогнулась в несдержанной презрительности. Если в их глазах она выглядела так, будто угрожает их европейскому гнёздышку и может в любой момент размазать кого-нибудь по этим древним стенам - пусть так. Она не ждала и не хотела их сочувствия. Она бы ненавидела их за это. Но сейчас отдала бы всё на свете, чтобы на краткий миг стать в глазах всех находящихся в комнате вампиров привычной и потому незримой мебелью.       Дождавшись, пока два любопытных взгляда первыми капитулируют в их маленькой битве, Мия тоже отвернулась, миновав глазами и Ларсена, и зло уставилась в окно. Точнее, на непроницаемое полотно штор, скрывшее его, что раздосадовало только больше.       Она не хотела находиться здесь. Горящие мышцы вибрировали натянутыми канатами, на последнем издыхании удерживающими в неподвижности тело, что уже рисковало сделать свой преждевременный ход. Всё в ней рвалось отсюда прочь. Подальше от липнущих, полных невысказанных вопросов и нелестных оценок взглядов. Подальше от лицемерия и фальши; этого роя притворно-скорбных, тихих бесед, напоминающих стройную, многоголосую а капеллу, в которой каждый со всей чуткостью улавливал тот момент, где и когда ему нужно вступить. От зудящего чувства изгнанности, что придавало разговорам оттенок насмешки и заставляло верить, что обсуждали не иначе, как её, и так беззастенчиво, как если бы она была глухонемой. Что в сущности ощущалось почти правдой, ведь в море непонятной ей голландской речи Мия не могла выловить истинный смысл.       Но ей не хотелось выглядеть сдавшейся.       Едва ступив за порог комнат Равеля в поисках Софии, Мия получила ударную дозу этого нелестного внимания, мигом породившую желание скрыться ото всех в обратном направлении. Мягко говоря, ей были не рады. Ставший слишком восприимчивым Дар легко считал немое обвинение, пренебрежительность, недоумение, раздражение и даже возмущение, не имеющие конкретного источника, но направленно тронувшие её, словно парфюмерное облако. От этого разболелась голова. И, вероятно, будь она немного умнее или смелее, давно бы покинула это место, наплевав на возможные пересуды. Но Мия всегда была никудышной бегуньей.       Твёрдо решив, что возникшее неудобство обязано стать обоюдным, она вежливо поинтересовалась у близстоящего вампира, здесь ли находится госпожа фон Гельц, и, получив подтверждение, спокойно прошествовала вглубь помещения, расположилась на пустующей козетке возле окон и приготовилась смиренно ждать, пусть даже подобное бездействие жгло нервы хуже любой горючей смеси. Она знала, что всё прочее выглядело бы в глазах вампиров, как трусость или негласное признание вины, а ей не за что было оправдываться или испытывать стыд.       «Я сделала всё, что смогла,» — снова и снова повторяла Мия про себя, иногда особенно остро желая, чтобы этот мысленный крик стал осязаемым и острой рапирой вонзился в мозг каждого враждебно настроенного к ней вампира. В чём вообще они считали уместным её обвинять?! Её, когда прямо под их безупречными носами хозяйничала чёртова Тильда Ларсен!       В голове Мии совершенно не укладывалось, как после случившегося та могла сохранять хоть какую-то свободу действий и иметь возможность разыгрывать скорбь и участливость, ни на шаг не отходя от Алена. Почему её не заключили под стражу? Почему ни одно мыслимое и немыслимое обвинение или осуждение не коснулось её, скатившись так же просто, как с масла вода?       Ну просто грёбаный театр абсурда!       Мие оставалось только гадать, чем оправдывала свою полезность Тильда, находясь в смежной комнате за запертыми дверьми спальни Равеля, и что в этой странной компании собравшихся там женщин могла выискивать София. Ей до зудящих ладоней хотелось это выяснить. Но любопытство моментально сошло на нет, стоило до слуха добраться… звукам. Тихим, инородным звукам, так ярко обозначившим воображению бессильное, мучимое агонией и беспамятством тело. Звуки тут же терялись, когда вампирская а капелла в такие секунды словно нарочно становилась громче, и девушка успокаивала себя тем, что ей, вероятно, померещилось. Но когда за порог выскользнула сгорбленная фигурка очередной горничной, прижимающая к себе массивную чашу, и удушливый шлейф запахов крови, антисептиков и чего-то тошнотворно приторного коснулся чувствительных рецепторов, Мия твёрдо уверилась, что сама она ни за что не войдёт в те двери. Это было выше всех доступных ей физических и моральных сил.       Наверное, она поступала, как последняя трусиха. И, невольно воспроизводя в памяти неизменную доброжелательность к ней Алена, его искрящийся весельем и гордостью взгляд — подумать только, какие-то жалкие сутки назад! — она думала, что в этой трусости есть даже что-то подлое. И всё же ей отчего-то очень сильно не хотелось видеть и запоминать улыбчивого голландца таким. Наивная вера или упрямое игнорирование всё продолжали твердить в ней: что бы ни мучило его теперь, это трудности временные и вне всяких сомнений преодолимые. В конце концов, вампир он старый и сильный, недаром же князь.       Так Мия и провела последний десяток минут, бессильно стискивая пальцами то шёлковую обивку, то беспрестанно загорающийся и гаснущий от нервных импульсов телефон, томясь в ожидании, чувствуя, как с каждой сменившейся на дисплее цифрой оно становится мучительнее, как если бы ей приходилось сидеть не на мягкой кушетке, а в медленно накаляющемся котле.       И между всем этим она порой находила себя за тем, что пялилась. Пялилась на проклятого Ульфа Ларсена, что посмел материализоваться ровно напротив её козетки (хотя стоило сразу догадаться, что пустующее до неё место не просто так игнорировалось другими).       В первый миг, оглушённая несправедливо вываленными на неё эмоциями вампиров и слишком сосредоточенная на том, чтобы выудить пусть даже крупицы смысла в бросаемых голландцами англицизмах, Мия его даже не заметила. Но после, как крошечное пятно на одежде, выросшее и собственнически взявшее в плен внимание самим фактом своего обнаружения, он уже не покидал её поля зрения.       Хотелось по-глупому его задеть. Варварски вырвать из безмятежности сна, как была ещё недавно вырвана она сама. Хотелось вторгнуться и растоптать этот оплот безопасности — незаслуженный и нечестный — в котором у самой Мии, казалось, больше не было возможности найти прибежище.       Одно его присутствие служило слишким ярким напоминанием обо всём, что чёрным мазутным пятном растеклось по её сознанию — о каждом образе мучительного сновидения, вытянутого то ли из недр воображения, то ли чужой памяти — угодив в которое, уже поздно было барахтаться и ждать спасения. Только, захлебнувшись, тонуть. Ни к чему бесплодные надежды на то, чтобы скрыться от него в другом углу дома, другом городе или даже на другом материке: она не смогла защитить самые важные, самые прочные из возможных стены и теперь Ларсен вальяжно обживался в её собственной голове. А как можно выжечь то, что пожрёт в необузданном пожаре и её, стоит чиркнуть спичкой в этой наглухо заткнутой печи?       Ощущение закипающего на коже воздуха всё росло и, казалось, тем больше, чем дольше она находилась рядом с Ларсеном. Слишком рядом. До нестерпимого, мучительного «рядом».       Рука рефлекторно потянулась к волосам, убирая короткую, непослушную прядку со лба. И Мия с удивление нашла, что кожа была чуть липкой от выступившей испарины, как если бы температура в комнате и правда подскочила на десяток градусов. Она скосила глаза на спящего парня — чёрт бы его побрал, снова — и ей вмиг захотелось оказаться, как можно дальше от этой комнаты. Внутри стянулось и заворочалось, как бывало всякий раз, стоило оказаться в опасной близости к какому-нибудь заразному больному: она могла поставить на то, что кожа Ларсена выглядела нездорово белой, как молоко, тело била едва заметная дрожь, и даже жар, который грел её щеки, исходил не иначе, как от него.       «Чёрт, да тебя лихорадит, парень! И чтоб я провалилась, если это что-то нормальное».       Мия поёрзала на месте и непроизвольно теснее придвинулась к спинке. Метнув косой взгляд в собравшихся здесь непрошенных посетителей, она попыталась найти на их лицах хоть самый крохотный знак, что виденное не было паранойей и плодом беснующегося воображения, но датчанин предсказуемо оставался для них невидимкой. Счастливчик.       Ещё раз настойчиво всмотревшись в него, Мия нашла, что ясность начинает ускользать от неё. Она чувствовала себя странно. Болезненно до накатывающей дурноты и мутной пелены под веками. Казалось, чем дольше Ларсен остаётся в поле её зрения, тем отчётливее дыхание незримой заразы опаляет лицо, словно дозированно пуская в её сторону яд воздушно-капельным путём.       Раздражённо утерев выступивший под носом пот, Мия уткнулась в телефон. Лучший повод делать отсюда ноги придумать можно с трудом. Она помедлила, лишь перейдя в окно журнала вызовов и взглядом остановившись на верхней строчке, обозначенной лаконичным именем Софии. Они созванивались каких-то восемь минут назад. Будет злиться? Снисходительно улыбнётся, убедившись в её беспомощности и абсолютной неприложимости к подобным обществам? Проще уж наступить себе на горло. В буквальном роде.       Но колебаниям не дано было разрешиться, потому как Мия вдруг ощутила, как некто приземлился на другой стороне козетки раздражающе близко от неё. Она погасила экран и демонстративно отвернулась к окну, не имея ни малейшего желания вести беседы, и про себя надеясь, что вампиру хватит деликатности хотя бы на то, чтобы понять и молчаливо принять это.       Напрасно, чтоб его.       — Не сочтите за наглость, — раздалось сдержанным полушёпотом, что одел голос в волнующий велюр. Наверняка мужчина прекрасно знал, что редкая женщина осталась бы равнодушной к подобной уловке и беззастенчиво ей пользовался, — Амилия?.. Вот уж кого не ожидал увидеть здесь в такой час.       Мия дёрнулась, хрустнув пальцем. К собственному удивлению, больше от откровенного намёка на подозрительно бодрый вид, чем на произнесённое имя.       «Пусть будет Амилия. Плевать».       Почему-то в данный момент и в данной компании это показалось ей правильным. Одной из многих декоративных фальшивок. Ещё одной маской в этом паршивом спектакле. Всего лишь уместной ролью с характерными манерами и заученными фразами. Она с готовностью растянула губы в улыбке — не гротескно радушной, но вежливой — и повернула лицо к собеседнику.       — Во плоти и в полном здравии. — И быстро признав знакомого вампира, добавила: — Аренд Хольц, правильно?              — Просто Аренд. — Глаза фривольно блеснули, когда он чуть подался к ней корпусом. — Польщён, что вы помните.       Девушка про себя заметила, что подобную манеру общения не запомнить трудно. Как, впрочем, и холёный вид, заимствующий небрежную элегантность у английских денди, которой он не изменял вот уже столько лет. Мия подавила улыбку, оценив покоящиеся на его бёдрах подтяжки и клетчатые брюки, ещё сильнее обнажившие щиколотку, когда тот закинул ногу на ногу. С их последней встречи он отпустил редкие, рыжевато-русые, как и густая шевелюра, усы, сделавшие его щёголем даже большим, чем он был.       И без всякого вампиризма природа щедро одарила Хольца: выразительные скулы, крупная, мужественная челюсть, горделиво изогнутый нос и глаза, казавшиеся ещё больше из-за нечестно длинных ресниц. Без сомнения, подавляющая часть женщин находила его привлекательным. По мнению же Мии красота эта была вычурной и чрезмерной. Как неуместная нигде, кроме выставок и подиумов, блестяшка, созданная с единственной целью — привлекать внимание. Но, что поразительно, голландец казался вполне осведомлённым таким впечатлением и только поэтому до безобразия расточителен в том, чтобы одаривать ответным вниманием окружающих. Этой взаимной игрой, ничего не обещающей и ни к чему не обязывающей, он наслаждался.       — Мы встречались в каждый наш с мужем визит сюда. Поверьте, не знала бы Алена, решила, что вы в этом замке прописаны.       — Виновен.       Он положил ладонь на грудь и тихо рассмеялся на её иронию, совсем не выглядя обиженным. Судя по всему, вампир давно и всецело примирился с тем, что правда не может обидеть. Обезоруживающее качество. Можно ли мечтать о большем, чем быть тем, кто ты есть, и не стыдиться этого?       Но, несмотря на шутливость замечания, Мию в самом деле поражало (и, что уж там, раздражало) количество собравшихся. Как-то Анхель Мора сказал ей, что сплетни среди вампиров разносятся быстро, но даже тогда она не могла подумать, что это может происходить с подобной стремительностью. С трагического происшествия не прошло и суток, а голландцы уже заполнили поместье с не поддающейся объяснению естественностью. Видимо, вопрос недолгого времени, как скоро об этом узнают другие князья и менее приближенные к Алену вампиры.       Большинство здесь присутствующих, как и Аренд, являло собой местное высшее общество и было хорошо ей знакомо, так как включало завсегдатаев всех устраиваемых Равелем званых вечеров и прочих увеселений. Они составляли его близкий круг и, вероятно, он считал их если не друзьями, то полезными и в моменты скуки вполне сносными приятелями. Но чем больше времени утекало, тем неопределённее виделись Мие приведшие их сюда цели. Желали они выразить своим присутствием участливость, пусть даже не самую искреннюю, с расчётом, что когда-нибудь и она им зачтётся в глазах князя, или же прибыли назначить виновных, без суда и следствия сложив им головы, или, что хуже, ждали момента, когда власть ускользнёт из ослабших рук и каждый из присутствующих сможет с готовностью выставить свою кандидатуру, не терзаясь совестью или сомнениями, потому что вершить судьбу Нидерландов приоритетнее каких-то там дружеских чувств. Мия очень ясно понимала, что в этой комнате разворачивается нечто большее, чем простой визит старых знакомых и верных подданных.       — Не сердитесь на меня, — вновь подал голос Аренд, видимо, заметив отрешённость девушки. — Не хотел быть назойливым, но в этой чёртовой компании ваш уголок почти ниспосланная благодать.       — Заметьте, не я это сказала. — Мия удивлённо вытаращилась на него, а после коротко оглядела разбредшихся по комнате вампиров, судя по бросаемым в их сторону взглядам, не сильно довольных то ли самим поступком Хольца, то ли его заискивающими словами. — Поверьте, мне всё равно, будут местные сливки передо мной лебезить или нет. А вот вы, задерживаясь и отдавая предпочтение моей компании, рискуете стать для них нерукопожатным. Уверены, что это то внимание, которого вы жаждете?       — Очень мило. Не то чтобы я хвастался, но в подобном внимании купаюсь дольше вашего. Искренняя симпатия здесь почти реликт, а равнодушие мне невыносимо.       — Я поняла. Нарочно действуете им на нервы.       — Это моё кредо.       — Хорошее. Мне оно близко.       Аренд Хольц был… сносным. В любой другой ситуации подобный тип мужчин Мия назвала бы тошнотворно назойливым и даже отчасти пугающим тем, как много места он занимал в пространстве, фигурально, естественно: невысокий и хорошо сложенный он выглядел уместно везде, где бы ни оказался. Но, вероятно, она просто обманывалась и внутренне слишком жаждала хоть какой-то компании и общения, только бы не теряться во всём немом и гнетущем, заполнившем эти стены подобно градовой туче.       — К слову, я их отчасти понимаю. В смысле, посмотрите на бедного парня, — Мия только теперь обратила внимание на курительную трубку, зажатую в пальцах вампира, когда он небрежно ткнул её узким концом в сторону Ларсена. Обыкновенно чистый, звонкий и вместе с тем гулкий голос Аренда из-за сдержанной громкости ощущался эхом, запертым глубоко в груди. От этого создавалось чувство, что спинка козетки за ней гудит. Но это гудение имело очень мало общего с тем, что вдруг завибрировало по телу, когда взгляд вновь вынужденно остановился на Ульфе. — Столь ужасающие трагедии оставляют больше, чем внешние раны. Сыграть такое нужен особый талант. Нет, проще принять правду. Вы же напротив свежи, бодры и даже находите силы приветливо улыбаться, хотя готов поспорить, здесь мало кто вам приятен. Je ziet er charmant uit.       Аренд вдруг озорно рассмеялся, словно сказал совершенную непристойность, за которой должно было последовать наказание, но он ловко от него увернулся. Фривольно устроив локоть на спинке их общего сиденья, поигрывая унизавшими пальцы золотыми кольцами, он небрежно добавил, не глядя в её сторону, словно эти слова были проявлением вынужденной вежливости и ничем более:       — Это правда, но никому не говорите, что я так сказал. Ван Арт собственник даже по части комплиментов. Удручающе, ведь чего ради существует всё прекрасное, как не для того, чтобы принадлежать каждому и никому в частности.       Вампир в театральном сожалении вздохнул. Мия в общем-то поняла, что сказано было нечто спорное и далёкое от светской почтительности. Но немного погодя не вспомнила бы ни одного произнесённого слова: все они ускользнули от неё по касательной и мимо, как если бы были грядой облаков, стремительно сменившейся на фоне неба. Она была поглощена тем, что по-прежнему неотрывно смотрела на Ларсена.       К горлу вновь подступало что-то похожее на тошноту. Но когда губы её приоткрылись и жадно втянули горячий воздух, а грудную клетку сжал короткий спазм, наружу попросились только невесть откуда вытянутые слова.       — И что же вы чувствуете в нём?       Мия нахмурилась, зло отвесив себе в мыслях пару «ласковых», не желая признавать, как испугала её эта откровенность в присутствии кого-то вроде Аренда. Но до чего же хотелось понять!..       Она только теперь скосила на него взгляд. Тот повторил за ней, выглядя явно удивлённым, и медленно произнёс, не отводя от девушки глаз, словно спрашивая, отвечает ли он на то, что под незамысловатым вопросом подразумевалось:       — Нервное истощение, я полагаю. Много глюкозы, что после пережитого стресса естественно в общем-то. О, даже описать вам не смогу, как сладка такая кровь на вкус! Одна из причин, почему вампиры находят особый азарт в преследованиях. Не все, разумеется. Как по мне, из диабетиков так себе деликатес. И ещё страх, — Хольц с досадой цокнул, — да, запах страха всегда всё портит.       Девушка окинула его выразительным взглядом в ответ, безмолвно передав, что это совсем не та тема беседы, которую ей хотелось бы поддержать. Вампир коротко кашлянул, невесомо скользнув костяшками по губам.       — О чём мы?.. Ах, да. Ещё…       Он отрешённо потёр между собой подушечки пальцев, словно ощупывая ими воздух, чуть заметно втянул его носом, уже внимательнее посмотрев на датчанина.       — Хм, а вот это, пожалуй, удивительно.       — Что?       Мия напряглась, готовясь услышать что-то важное, и непроизвольно отзеркалила движение Хольца, когда он вдруг подался вперёд и бегло продолжил с каким-то встрепенувшимся энтузиазмом:       — Удивительно, но у парня норадреналин просто зашкаливает!       — Это плохо?       — Нет, но странно. В момент опасности он помогает вам не впадать в ступор и действовать. Гормон ярости, или «льва», как его называют. Нелепость, с кем он собрался драться здесь, да ещё в отключённом сознании? Слишком уж запоздалые проявления, вы не находите? Хотя… Взгляните, как быстро двигаются белки. — Она невольно подалась чуть ближе, стиснув ладонями край козетки. Девичьи брови сошлись к переносице, выдав глубокую включённость в обсуждаемый вопрос. И, как оказалось, её реакция занимала голландца куда больше, потому что он глухо хохотнул, вальяжно откинувшись обратно на спинку, и, не пытаясь сгладить довольной улыбки, заключил: — А знаете? Позволю себе предположить, что парень всего-то близок к тому, чтобы проснуться! Вот незадача, совсем ничего необычного и ничего, о чём следовало бы переживать. Не беспокойтесь вы так.       Мия почти подскочила на месте, почувствовав, как нагрелась шея от досады и последней брошенной реплики.       — Я н-не беспокоюсь, боже. — Она раздражённо взглянула на Хольца, тоже вернувшись в прежнее положение и скрестив на груди руки в невольной защите.       «Ну что за придурок… Неудивительно, если он не пользуется популярностью у местных вампиров. Искусство игры на чужих нервах он явно освоил в совершенстве».       Да и его удовлетворённости Мия не разделила. Ответ показался ей глупым и недостаточным, и только усилил зудящее чувство, что она видела то, чего не было. Неужели и правда совсем ничего не почувствовал? Ни жаркой лихорадки, ни отравы болезни, ни её жадных щупалец, протянутых к ним от него? Неужели разум её в действительности был лишь хрупкой безделицей, так просто сломанной чьей-то неосторожной игрой? Протестуя против этой последней мысли, сухие губы тихо шепнули:       — И всё?       — А вы хотели услышать что-то конкретное? — В багряных глазах блеснул неожиданно напористый интерес. — Ну же, направьте мой взгляд, и я весь ваш.       — Прекратите это. Просто любопытно. Сами знаете, что вам такие вещи открыты больше, чем мне. Да и… должны же они ощущаться иначе, чем все другие существа. Гибриды. Нет, разве?       Взгляд Хольца тут же потух, и сам он как-то скис, будто Мия задала самый скучный предмет обсуждения из возможных. Ждал от неё иного вопроса или искал в её любопытстве ответы на собственные?       — Представьте себе. Мы не ощущаем тех же людей как-то по-особенному. Они пульсируют горячей кровью и всякими химическими соединениями, и различны между собой, как смешанные в разных пропорциях одни и те же элементы в парфюмерии. Вампиры могут чувствовать друг друга по той простой причине, что делят между собой кровь одного прародителя, даруя её во время обращения и через укус вплетая в эту бесконечную цепь всё новые звенья. Так что, в каком-то роде кем бы то древнейшее существо ни было, благодаря такому способу нашего… скажем, размножения, оно всё равно что до сих пор ходит по этому свету. Ну а оборотни, — верхняя губа Хольца выгнулась в неподдельном отвращении, и он почти выплюнул: — от них просто несёт зверьём.       — Так уж и несёт? — не удержалась от ехидства Мия. Вампир взглянул на неё чуть снисходительно, но беззлобно.       — Lieve meid, это генетика. Не знаю, что за истории об истоках нашей вражды вы слышали и, клянусь, сам не знаю, какие из них можно счесть за правду. Но, с большой вероятностью, отторжение друг к другу вписано в нас кровью.       — По мне так звучит, как удобное оправдание.       — И чем же по вашему оправдан страх полугодовалых младенцев перед змеями и пауками, которых они отродясь не встречали? Просто для примера. Доказанный факт, что человек рождается с ним, только потому что в ходе эволюции природа выработала у приматов целую группу нейронов, нужную для быстрого распознавания этих естественных врагов. А уж волки самые что ни на есть естественные для нас враги.       — Вы находите вампиров не сложнее младенцев и приматов? Бросьте. Дома мы живём с оборотнями на достаточно тесной территории. Никаких особенных сложностей это не вызывает, мы все давно уже цивилизованные существа, не так ли?       — Ах, Новый Свет славится своей демонстративной толерантностью. Жаль, истоки проблем от этого не решаются, — с притворным сожалением проговорил Аренд, после чего вкрадчиво подался к Мие и добавил: — Скажите честно, после случившегося ночью, вы действительно верите, что нам всем нужны оправдания?       На его лице играла мягкая, даже сочувствующая улыбка. Она словно говорила: «И как вы только живёте с такой-то наивностью?».       Мия вспыхнула, поняв, что момент действительно не лучший, чтобы рассуждать о всеобщем уважении и мире. С другой стороны, разве не подобные переломные события вновь и вновь позволяли раскручиваться кругу бесконечного насилия? Дело ведь было не в христианском всепрощении или состоятельности причин для каждого из враждебных другу другу видов. Главная проблема заключалась в отсутствии единого закона, по которому все они равно должны были бы ответить. Закона разумного, а не продиктованного давно изжившими себя традициями или какой-то там генетикой. Закона, гарантом исполнения которого, по её скромному мнению, и должен был стать Орден.       Мия не знала, как объяснить вампиру всё это, чтобы не уйти в философские дискуссии и не усугубить положение Стражей, которых сегодня и так не сильно жаловали за прошлые заслуги. Она постаралась взять себя в руки и спокойно ответила:       — Поверьте, Аренд, эта проблема уже решается. И я гарантирую, что виновные не уйдут от ответа, кем бы ни были. Всё выяснимо. В двадцать первом-то веке.       Голландец на секунду вскинул ладони и прикрыл веки, шутливо капитулировав перед таким же шутливым аргументом, но улыбка так и не сошла с губ — играй, мол, девочка, в своё правосудие, а мы посмотрим. Мия нервно выдохнула и тут же поспешила соскочить с неудобной темы.       — А про гибридов вы так и не ответили.       — Как я уже сказал, удивить Вас мне нечем. Всё равно что люди. Ни нашей крови, ни яда, лишь капля генетического материала. Как такое почувствуешь?       — По этой причине и Стражей не отличаете? — спросила Мия, уже вполне уверенная в положительном ответе. Раньше её удивляло, как легко находящие друг друга вампиры так долго оставались слепы к её собственной изменившейся природе, но теперь всё вставало на свои места — Рождённые Луной не принимали от вампиров крови, которой те так кичились. И ей подумалось, что подобная невидимость даже вполне удобная черта. Но Аренд Хольц вдруг повернулся к ней всем корпусом, коснулся пальцами подбородка. Багряный взгляд совершенно раскованно прошёлся по ней, словно у оценщика, заполучившего занимательнейший объект.       — Ну почему же… Что-то от вампира в вас определённо есть. Если хорошо присмотреться, нащупывается сила, которой гибриды лишены. Но её природа… иная.       — Иная?       — Неестественная.       — Это вампир мне говорит?..       — Не смейтесь, говорю, как чувствую. Наша сила в плоти, ваша… как бы и не ваша вовсе. Вы ведь понимаете? Я не эксперт, но кое-что и мне было любопытно про Орден прочесть. И мне вот всё казалось, что это несколько… грустный обмен. Луна одаривает щедро, пока вы ей служите, и всё же вы её вечные узники. Такие благочестивые и правильные, что зубы сводит.       — Ну знаете… — Мие как-то враз стало не по себе. Вопреки елейно заданному между делом вопросу она даже близко не поняла, о чём говорит Хольц. И почему-то возникло чувство, что каждое слово навесило на неё тяжёлую цепь чьего-то — невообразимо большего, чем она сама, могущественного и неизбежимого — покровительства. Как будто она была должником, слишком долго ускользавшим от хозяина, прячась за незнанием, но теперь он следовал за ней по пятам, напоминая, что у взятого есть не только цена, но и немалый процент сверху. — Мои суждения, как и решения, и действия, только мои, а не продиктованные каким-то там придуманным обменом. А функции, которые присвоил себе когда-то Орден, дела давно минувших дней, и нам только гадать остаётся, почему и как в сверхъестественном мире всё так сложилось. Да и Дары у нас, к слову, идентичные. Тоже прислуживаете Луне?       — Ну что вы, только своим непотребным желаниям. Свою независимость мы оплачиваем сполна, пусть даже ради этого приходится слыть в чьих-то умах кровожадными монстрами. Вообще мне всегда думалось, что мы её любимые дети.       — Смешно.       — Вот вы и улыбнулись, — заметил голландец, когда уголки девичьих губ и правда дрогнули от абсурдности сказанного, — я успел подумать, что расстроил вас.       — Не льстите себе, я не настолько впечатлительная.       — И всё же вам приятнее было бы услышать, что ваша природа ближе человеческой, не так ли? Дары вы принимаете как полезный атрибут, кулак, которым можно бороться за что-то правое. В остальном же судите, как человек. Чувствуете, как человек. Что уж там, даже выглядите и пахнете, как человек.       — Это… бессмысленный диалог, — утомлённо выдохнула Мия, уже не в силах подбирать какие-то аргументы. Разговор что-то в ней задевал, что-то личное, и это было неприятно.       — Прошу прощения. Вы и правда ещё не вполне оправились от пережитого, а я только подкидываю дров. — В ответ на её вопросительный взгляд, Хольц чуть прикрыл ресницы, потянув носом, и тут же пояснил: — Слишком много пролактина. Ещё один гормон стресса, но более, м-м, женский.       Мия невежливо скривилась, но промолчала. Она зло ругала себя за то, что повелась на обаяние Аренда и даже додумалась назвать его сносным, потому что теперь в его присутствии становилось невыносимо душно. Даже спящий, молчаливый Ларсен показался на его фоне компанией не самой худшей.       Повисла тишина. Но только не в её гудящей, как растревоженный улей, голове. Мучая себя, Мия вновь и вновь прокручивала странные фразы Хольца в невольном стремлении отыскать в них новые смыслы — менее гнетущие и кислые. Сердце словно ударялось о рёбра, неповоротливо и гулко, как бы пытаясь сказать, что оно из примитивной плоти и крови и даже если Луна дала ей второй шанс, жизнь всё же оставалась в её собственных руках. Оставалась ведь, так?..       Глаза слепо бегали по нелепо скрючевшемуся в кресле Ларсену. И за этим вновь неизбежно накатывало негодование. Это его идиотские фразы, его непонятные действия взрыхлили почву, на которой теперь буйно цвели сомнения. Ему было нужно, чтобы она поверила в какой-то там рок, настигающую её судьбу и злую предрешённость всего разом и резко навалившегося. Зачем?       «Зачем, зачем, зачем…» — как заевшая пластинка, искусственно усиленное эхо продолжало отдаваться по черепу. Испарина горячо жгла веки, дыхание стало неподъёмным, словно её стиснуло каменными глыбами с двух сторон. Мия была близка к тому, чтобы в ту же секунду сорваться с места и броситься от этих двоих наутёк.       Краем глаза она поймала, как Хольц поднёс кончик трубки к своим губам. Она неоправданно сильно этим возмутилась и тут же решила, что, если он вздумает здесь дымить, лично его придушит. Но, вероятно, это был лишь импульсивный порыв, рефлекторный жест, сопроводивший охватившую его задумчивость.       Отрешённо рассматривая датчанина, Аренд ни с того ни с сего апатично выдал, будто продолжив мысленный монолог:       — И всё-таки несчастные создания. Какие у их существования цели? Какие перспективы? Можете ли вы представить, каково это, знать обо всём многообразии этого мира и понимать, что ни один его уголок никогда тебя всецело не примет? Пожалуй, узнай я о том, что зародил в какой-нибудь женщине такое твореньице, убедился бы, что оно не задержится в материнской утробе и не увидит этого света. Так, мне думается, милосерднее.       Бам. Невидимый, но такой ощутимый гвоздь глубоко вошёл в её плоть под виском. Бам-бам-бам. Посыпалась частотная дробь ударов за глазницы и в скулы. Давление крови стало таким нестерпимым, что Мия уже не смогла избавиться от ощущения, будто та горячо сочится через паутинку трещин разбившейся маски лица, как если бы её кожа была не мягче, чем яичная скорлупа.       В комнате теснилось так мало кислорода и так много вампиров со своими ненужными разговорами. За полотном тёмных штор угадывался разгорающийся солнечный костёр. И Ульф по-прежнему спал. Какие лживые безмятежность и покой. Чей больной ум придумал все эти абсурдные декорации, когда на её личной сцене готов был развернуться камерный армагеддон?       — Так вы думаете?.. — не своим голосом, механически переспросила она.       Её мелко затрясло, мышцы лица окаменели, и само оно наверняка стало не ярче, чем побелка. Она не смогла бы разобрать, что именно в словах вампира ударило её словно наотмашь. Был ли это безобидный вопрос, явно лишённый намёка на неё, но ставший в возбуждённом уме издёвкой, принятой на свой счёт? Ведь Мия в самом деле представляла. Как точно он это сказал. Всё многообразие мира, которому нечего тебе — и только тебе — дать, словно ты случайная оплошность, которой не должно было быть.       Она забыла то недолгое время, когда мысли об Ордене вызывали у неё воодушевление и радостное предвкушение грядущих дел. Таких больших и значимых дел. Не просто потому что он представлялся ей чем-то правильным и важным для их мира. Но потому что впервые за всю жизнь что-то придало ей такую чёткую определённость. Оправданную полезность. Смысл. Это было её особое место, личное. Как почётно выставленный за общим столом стул. Но год за годом Мию преследовало лишь чувство отторгнутости и напоминание, что стул этот давно разобранный и разбитый, и в общей трапезе её никто не ждёт.       Вампиру, разумеется, не понять каково это ощущать, словно тебя грубо собрали из несходящихся, противоречащих друг другу половин. Но, может, понимали они? Мутный взгляд продолжал вопросительно сверлить голову Ларсена, как если бы она действительно ждала от него ответ.       Пальцы бездумно поддели тонкий шнурок платья на талии, скрутив его несколько раз, пока он болезненно не впился в бока.              Нельзя касаться живота.       Нельзя привлекать внимания.              Но так нестерпимо хотелось. Потому что слова Аренда задели в ней и другое. Тупой бритвой стесали по самому нарывающему, истончённому, оставив её хуже, чем голой. Многие ли вампиры лелеяли в головах мысль о том, что есть существа, которым не стоит покидать материнской утробы? И вспоминая все разговоры, когда-либо касавшиеся темы вампирского потомства, она понимала, что да. Для них это что-то вроде аксиомы. И, как ни смешно, в этом они с волками похожи. Впервые за минувшие годы в памяти всплыла история с Кловисом и брошенные как бы между прочим слова Макса о том, что рождённых от предателя волчат хладнокровно убили бы, не моргнув и глазом. Всего лишь за то, кто был их отцом, и потому что таков их древний жестокий закон.       Некоторым не разрешено появляться на свет. Вот так просто. И как иронично вампиры и оборотни усвоили простую истину о том, что жизнь есть величайший дар. Для избранных, разумеется. Ниспосланный свыше? Чушь. Одобренный сильными мира сего. Позволенный. Естественный отбор в своей извратившейся сути.       И разве не принимал это непреложное в сверхъестественном мире убеждение её собственный муж? Гибриды — тупиковая ветвь развития. Так он ей однажды сказал. Просто и холодно, как неоспоримый, давно всем известный факт.       Теперь эта ветвь потянулась от самого Виктора. Едва обозначившаяся, неокрепшая, давшая в ней лишь робкий росток. Их общая. Половина на половину. Но что передастся ей от Мии — человеческая или вампирская суть? Даст ли она ей силу или превратит в очередную оплошность, лишнюю для этого мира?       Она не должна была и не хотела позволять себе подобных мыслей, но теперь осознала с особенной чёткостью, что они с мужем никогда прямо об этом не говорили. Мия впервые задумалась, какие чувства о грядущем отцовстве крылись за нежностью Виктора — этой привычной нежностью и безграничной любовью к ней — и где в этом уравнении некто третий. Мучили ли его сомнения о её собственном положении? Или он с лёгкостью оставлял их на задворках разумности, пока беременность до поры до времени оставалась незримой частью самой Мии? И как долго этот фокус продлится? Был ли ребёнок… необходим?       От этой мысли на миг перехватило дыхание. Она почувствовала себя самым дурным в мире человеком, а ещё обманщицей. Казалось, они с Виктором разыграли самый большой из возможных обман, потому что на какое-то (непростительно долгое) время позволили себе притвориться, будто подобное событие совершенная естественность, обычность, как если бы они были людьми. Но доступно ли таким, как они, даже желать этого? Надеяться? Казалось, их чувства уже были излишеством, роскошью, и, если попытаться ухватить чуть больше, судьба не применёт спросить с них цену, которую они не смогут заплатить.       Все эти мысли о том, что кому-то не дано познать жизнь за один лишь факт своей природы, всего-то набора физиологичного и плотского, не принятого в чьи-то умах и ветхих устоях, о высших силах, что рисуют путь и, словно алчная цыганка, обирают за это до последнего цента, вконец её вымотали, иссушили. Вновь забурлила злость на Хольца, затеявшего эту паршивую тему, на всех вампиров и оборотней с их жестокими, изжившими себя обычаями и уставами, на Виктора и на себя, за то, что получилось всё так глупо и несвоевременно. И потому, когда голландец наконец заметил её состояние и с привычной манерностью, в которой не было ничего, кроме игры самоназначенного актёришки, сказал:       — И вновь сердечно каюсь. Моя оплошность, простите. Совершенно недостойные разговоры в обществе молодой женщины.       Мия вскипела и, метнув в него гневный, блестящий от подступивших слёз и ярости взгляд, запальчиво ответила:       — А расскажите мне о недостойных разговорах, Аренд, потому что я, кажется, перестала понимать, где они заканчиваются и начинается великосветская банальщина. По мне так всё одно, и хвалёная вампирская деликатность здесь не меньший реликт, чем крохи симпатии друг к другу. Или оно только для избранных? Иначе не вижу причин, почему все здесь находящиеся считают уместным обсуждать решения одного Князя и напрочь игнорируют, как внаглую запускают сюда руки другие? Наверное, те другие просто особенные. Наверное, кому-то это удобно. Выгодно. Кто-то сговорчивее, беспринципнее. Наверное, без стеснения обсуждать несведущую простушку достойнее, чем пригретую змею, я понимаю, змеи они такие… могут дать сдачи, мало ли? Я в общем-то тоже могу, да не хочется руки марать. Как вы сказали? «Правильные, что зубы сводит»? Виновна. Но так уж вышло, что дело Ордена я и правда считаю правым и сделаю всё, чтобы восстановить прежний порядок. И для вас, в конечном счёте, стараюсь, ну вдруг вас тоже чьи-то — не будем показывать пальцем — сомнительные идейки смущают. Кроме того, я не просто Страж, я — супруга Князя, нравится это кому-то или нет. А уж дело простых вампиров маленькое — не отсвечивать и соглашаться. Собака лает — караван идёт. Здесь, правда, этих собак, м-м… вам не несёт?       Грудную клетку будто резко дёрнуло вверх незримым крюком, когда Мия жадно хватанула воздух — казалось, её несдержанная речь забрала всё, до последнего миллиметрового кубика. Только бушующая ярость не отпускала. В комнате стало тише, и она знала, что все здесь находящиеся её услышали. Она хотела, чтобы её услышали, к чёрту. Хотя островком ясности и понимала:       «Переборщила».       Она была грубой и до неприличия откровенной. Вряд ли хоть один из этих надушенных, старомодных мужчин счёл её сильной и храброй. Скорее уж вульгарной. Но ей впервые было так честно наплевать. Мия сказала, что думала, и от этого стало почти легко и радостно. Она окинула взглядом глазеющих вампиров, сложила дрожащие губы в глуповатой улыбке, которую наверняка хотели бы на ней видеть, и с разыгранным смирением тише добавила:       — Но, боюсь, я забылась. Это ведь недостойные для женщины разговоры, кажется.       Аренд Хольц сидел, развернув к ней профиль, по-прежнему протянув одну руку по спинке козетки, а во второй — поигрывая трубкой. Разгадка последовательности клеток на брюках теперь казалась ему, по-видимому, интереснее разговоров с ней. Мия видела, как были плотно сжаты его губы. Задела такая мелочь? Да быть не может. Кого угодно, но не этого вампира.       «Только попробуй меня осудить, франт ты напыщенный!»       Белые пальцы, с аккуратно оформленными ногтями, вдруг соскользнули со спинки, тронули губы и застыли так на мгновение, придерживая подбородок, словно на лице была маска и он слишком боялся, что она вот-вот отлепится. А затем пальцы сжались в кулак, и Мия заметила, как вампир прячет улыбку. Её почти ужаснуло, когда он чуть наклонился в её сторону, неподобающе растёкшись по сидению, и поднял взгляд. Блестящий, искрящийся от возбуждения и восторга взгляд. Аренд чёртов Хольц пребывал в невообразимом восторге и, казалось, из последних сил сдерживался, чтобы не разразиться хохотом в полный голос.       — Позвольте неприличный вопрос, Амилия… Вы курите?       Она была близка к тому, чтобы затолкать проклятую трубку ему в глотку. Мия читала в его наглых, бесстыжих глазах немую просьбу «ответьте «да», молю», и ей вдруг стало очень не по себе. Возмущение его реакцией, этим дурацким вопросом, несмолкающая буря, что хозяйничала под рёбрами, поднялись до горла, высушив его до вулканической крошки. Не узнав свой голос, она холодно бросила:       — Нет.       — Жаль…       Это была точка, она знала. Простым отказом она вновь что-то погасила в Аренде. И пусть он не терял приподнятого настроения, Мия почувствовала, что разговор был окончен и он вот-вот покинет это место, оставив ей и вампирам иллюзию, будто даже его, закоренелого возмутителя спокойствия, спугнуло столь недостойное поведение. Где-то вспыхнуло и погасло что-то похожее на сожаление.       — Тогда я, пожалуй, — заговорил Хольц, изящно поднявшись и поправив стрелки на брюках. Нависнув над ней, он будто всё не решался уйти или поделиться чем-то ей непонятным. Но, видимо, предпочтя так и оставить её в неведении, улыбнулся и продемонстрировал ей трубку: — поищу более подходящие места для… всего этого.       Он намеренно сделал акцент на последних словах, как бы подчёркивая, что имел в виду нечто большее, чем курение.       «Что за игры?..»              Мия недовольно нахмурилась. Вампир слегка поклонился и протянул к ней раскрытую ладонь, но девушка, сама не зная почему, по-детски спрятала от него руки за спиной. Тот в ответ выдал короткий смешок, тоже заложив руку за спину, как будто передразнивая.       — Dit is erg leuk.       «Скажи спасибо, что не сломала,» — мысленно бросила ему вслед Мия, не поняв сказанного, но расслышав, как он бубнил под нос что-то про занимательнейший разговор, скрываясь в коридоре.       На неё глазели, словно её выходка дала вампирам добро делать это без малейшего стеснения. А может, уход Аренда стал тем, что подстегнуло бурные обсуждения. В любом случае ей было всё равно, что о ней скажут. Скорее раздражал тот факт, с какой простотой голландцы это делали. Под шквалом хорошо уловимого шёпота Мия чувствовала себя хуже, чем пустое место. Она чувствовала себя бестолковым животным, запертым за прутьями вольера, в которого тыкают пальцем и строят ему безобразные гримасы. Вероятно, такое непонимание давало им жалкое ощущение превосходства и власти.       Уже не контролируя захвативший её аффект, девушка быстро нашла в телефоне онлайн-переводчик, вбила элементарную фразу, несколько раз пробежалась по ней глазами. Сердце билось громче, чем её голос, и всё же она нашла в себе силы расправить плечи и твёрдо, без единой запинки, не терзаясь сомнениями из-за акцента или неправильно выстроенного предложения, уверенно сказать:       — Ik hoor trouwens alles perfect. — Насладившись резко установившейся тишиной, зная своей более совестливой и правильной частью, что это будет лишним, Мия всё равно несдержанно прошипела под нос: — Klootzakken.       И это последнее показалось ей слаще всего. Может, оттого, что всплыло в мыслях как-то само, с тех далёких уже времён, когда она, охваченная одновременно смущением и весельем, объясняла едва знакомому тогда Артуру премудрости современного слэнга, а он щедро отсыпал ей в ответ необходимую базу любого иностранного языка — ругательства, так забавно звучащие для её слуха на голландском. Виктор не был в восторге от её обучения, но сейчас Мия готова была расцеловать его старого друга, изойдясь в благодарностях, потому что молчание стало звенящим.       Пускай она не была изящной и утончённой, как любая вампирша. Не была такой образованной, как София или Тильда Ларсен. Но она умела выживать. Одной фразой она поставила этих высокомерных аристократов на место, заставив теряться в сомнениях, действительно ли она знала и как-то, что она могла слышать, сыграет против них. Не чёртовы вафли же они здесь обсуждали.       Мия чувствовала контроль, который протянулся к ним от неё, как самый крепкий гипноз. Чувствовала пьянящую власть, которая не была подлинной, ведь в действительности она не владела никакой информацией, и могла лишь догадываться. Но этот трюк, особенный именно тем, что был столь примитивной обманкой, поднял её выше. Она не была больше слабой. Она чувствовала себя победительницей.       Безумный кураж, ликование, и неутихающая вопреки всему злость — такая неправильная, дикая, близкая к первобытной — ударяли в голову сводящим с ума коктейлем, кислотной шипучкой, стреляющей на языке. Мия невольно подумала, а не валил ли из её ушей пар. Потому что она кипела. Буквально и заживо.       И в какой-то момент она даже ощутила, что ей страшно. За грудиной свербило, жгло изнутри так, что хотелось чесаться, и одежда вдруг показалась лишней. Мышцы горели, подрагивали, словно в них вкололи убойную дозу кофеина. Сердце частило, как у ломающейся наркоманки, раздулось до неспособных к нормальному функционированию размеров. А сердце ли? Что-то росло в ней, стремительно и безжалостно, рвалось наружу, невзирая на то, что крохотная оболочка, в которой оно теснилось, будет бесповоротно уничтожена, потому что посыпятся рёбра и лопнет кожа. Что-то знакомое. Что-то новое. Что-то, у чего был голос.       Она слышала.       Делая частые, поверхностные вдохи, Мия прижала обжигающе горячую ладонь к взмокшей от жара груди. Лёгкие задыхались, гудели, как передутые шары. Но даже так не могли его заглушить.       Слышала. Она слышала.              Вибрация расходилась по воздуху, и Мия никак не могла понять, почему никто больше не обращает внимания. Почему никто не боится. Почему никто до сих пор не бежит.       Ведь она так чётко слышала. Слышала рык.       Грудной, злой, запертый и так отчаянно молящий выпустить его наружу. Зовущий и отвечающий. Зовущий её.       Она слышала этот рык.       А потом она вновь посмотрела на Ульфа. Может, помутневшим глазам просто нужно было на что-то смотреть. Может, потому что видела, как он ломано дёрнулся. Может, потому что это больное, замурованное и зовущее так ясно ощутилось ровно напротив. В нём.       Мия предчувствовала что-то, чего не должно было случиться. Не сейчас и не в этих комнатах. Но знала, что миг промедления и оно станет неминуемым, и что-то в самом мироздании надломится, пойдёт неправильно и не так. И только этим чудовищным знанием, накинувшим неподъёмные цепи на её запястья и нацепившим глухую повязку на глаза, подчиняющим, она могла оправдать себя и то, что случилось в следующую минуту.       Словно кольнутая, Мия подскочила с места. Запнулась от испуга, когда телефон с оглушительным в повисшей тишине звуком, грохнулся с коленей об пол. Угодив под носок ботинка, он с прямой неотвратимостью проскользил по паркету и звонко ударился о ножку кресла, в котором спал Ульф. С горящим, теперь от стыда, лицом девушка метнулась за ним. Вцепившись в подлокотник для равновесия, потому что ни черта перед глазами не видела, присела на корточки, на ощупь доставая пропажу. И, выпрямившись, оцепенела.       Веки Ларсена были раскрыты. Но вместо чернеющего зрачка — боже, дай ей поклясться в этом или же окончательно уверь, что она сошла с ума — Мия увидела белое. Серебристое-белое, как полная Луна. За секунду оно мелькнуло и погасло, как в стремительной перемотке съеденное уходящими фазами ночное светило. Зрачки вновь были крупными, чернильно-чёрными. Совершенно обычными. Но чувства ужаса и заворожённости её так и не покинули.       Пробуждение вышло слишком резким и неожиданным, не оставив Ларсену и шанса скрыться за привычной ему ширмой, сотканной из равнодушной пустоты. В глазах, холодных и невзрачных, как северное море, плескались страх случившегося и нет, и тлеющая злость, и разочарованность, помешанная с тоской по чему-то ускользнувшему, ушедшему. Была благодарность и слишком много одинокости, такой беспросветной, что серело не только внешне, но и внутри.       И Мия вдруг поняла, что всё было кончено.       Глубже, чем раньше, утонувший в кресле, с покрывшей половину лица тенью, ломаной и заострившей углы, Ларсен по-прежнему выглядел болезненно. Но не было больше лихорадки, не было ни ломки, ни страшной боли в груди, будто кто-то рвал её изнутри, ни рыка. Мия чувствовала себя пристыженной и напуганной, но в порядке.       Ещё слабо дрожа от пережитого, она выпрямилась. Взгляд Ульфа метнулся ей за спину, отразил секундный страх. Он мучительно выдохнул, нахмурился и сжался ещё больше, снова прикрыв глаза, словно этот нелепый защитный кокон тела мог его спрятать. Реакция была странной, но почему-то не удивила так, как могла. Спиной Мия и сама чувствовала, как под лопатку грубо ввинчивался чужой взгляд.       Она медленно обернулась. Створки двери, ведущей в спальню Равеля, были приоткрыты. На пороге замерла Тильда.       Впервые она выглядела в глазах Мии такой слабой. Она была одета в то же платье, что пережило эту долгую ночь и проливной дождь, в тот же… испуг. Волосы убраны в низкий, растрёпанный хвост, губы сухие, а глаза дикие, почти неосмысленные. Она с силой удерживалась за ручки двери, грозясь их сломать, будто представляя на их месте чью-нибудь шею. Наверняка, Мии. Или же… Ларсена?       Она был оскорблена, была в ярости, полна какого-то пылкого обвинения и неверия, словно ревнивая жена, ждущая, подозревающая так долго и наконец поймавшая супруга в самый пик адюльтера. Попранная и утратившая над чем-то жизненно важным контроль.       Мия чувствовала беспрестанно бегающие с неё на вампиршу взгляды непрошенных наблюдателей этой немой мизансцены. Чувствовала презрительный гнев Тильды. Плечи напряжённо развернулись. Её молчаливо изгоняли, но вовсе не это побудило её сделать степенный шаг к выходу. Ей было дурно, и она грозилась вот-вот обозначить свою слабость и испортить весь ранее вытканный злостью и уверенностью эффект. Нужно было ставить точку, громкую и неоспоримую. Собственной рукой.       Ни на кого не глядя, заложив подрагивающие кисти за спину, она, словно прогуливаясь, двинулась к выходу, преодолевая невесть откуда взявшееся сопротивление этой громоздкой, тонущей в полумраке и молчании, комнаты, кравшей лёгкое эхо её шагов. Большое, как декоративное панно, зеркало, вывешенное над каминной полкой, поймало тонкий девичий силуэт, и она невольно замедлила ход: бурое, цвета старой крови или ржавчины, пятно ненавистного платья зацепило её взгляд. И Мия вопреки собственному вкусу признала, что в выбранном для неё Софией наряде, в меру элегантном, лишённом помпезности и вычурности, выглядела она в общем-то… безукоризненно. Не как жертва автомобильной аварии, как минимум. И за это её стыдили? За то, что сами вампиры всегда высокомерно напоминали, как важно быть уместной и ублажать взгляды подходящим обстановке и компании видом?       Задетая этим неожиданным лицемерием, Мия, не сдержавшись, остановилась возле вампирши. Окинув высокий силуэт притворно-сочувствующим взглядом, она прошептала, зная, что все прекрасно их слышали:       — Вам бы переодеться, мисс Ларсен. Даже я знаю, что неприлично появляться в обществе в таком виде, особенно называя себя фавориткой князя. Но я понимаю… — Тёмные, мутные, как красное бутылочное стекло, глаза прожгли её, будь девушка всего навсего досаждающим ей жуком. Но Мия почувствовала, что даже такая мелочь смогла её задеть, и улыбнулась. — Тяжелее разыгрывать роль без подходящего костюма?       — Я предупреждала тебя, девчонка… — сдавленно прошипела вампирша в ответ, приподняв верхнюю губу, из-под которой показались маленькие, аккуратные клыки. От усталости и злости её лицо выглядело подурневшим. Почти как в том сне.       Мия вспомнила Амстердам, экскурсию по музею, грубо брошенное предупреждение Тильды — держитесь подальше от Ульфа — и захотелось рассмеяться. Потому что внемли она ему, действительно была бы теперь благодарна. Но стало поздно. Она чувствовала, что не могла. Не после прижигающего вены лунного камня, нападения, гипноза и спутавшихся между ними воспоминаний. Ей нужны были его тайны, или она уничтожит его, чтобы выполоть эту связь на корню: чувствовала, что третьего в их случае не дано.       — А я туго воспринимаю приказной тон, — почти утомлённо выдохнула Мия, невольно признав, что прозвучавшее сожаление даже не было в полной мере игрой.

***

      В коридоре ей стало совсем скверно, и она мысленно порадовалась лишь тому, что здесь никого не было. Ни единого лица, ни единого выпуклого звука. Узко приставленные друг к другу стены давили, тянули из лёгких и так дефицитные крохи кислорода, и даже низко повисшие потолочные балки грозились в любой момент рухнуть, погребая её под древним камнем, пылью и ничем не выводимой вековой тьмой — истинной хозяйкой этого дома.       Ноги отяжелели, тянули к полу, как примагниченные. Приходилось срываться на короткие перебежки, чтобы всего-то увеличить расстояние между собой и проклятыми комнатами. Перед глазами слегка плыло из-за мучающей Мию одышки. В какой-то момент её повело к стене, и ладонью тронув грубо обтёсанный камень, она на ощупь свернула за какой-то угол бесконечно длящегося коридора.       Она даже не могла сказать точно, в какую часть дома попала и далеко ли смогла убраться. Согнувшись практически пополам, глубоко выдыхая, она пыталась вытолкнуть нечто, удушливо облепившее лёгочные мешки ядовитыми газовыми облаками. И наконец сражённая всем случившимся опустилась на корточки, виском приложившись к холодной каменной кладке и крепко зажмурившись.       «Что за чертовщина там происходила?! Что я почувствовала? Что наделала?..»       Количество повторяющихся вопросов не приближало ясности, не давало объяснений. Накатившие на неё в той комнате чувства могли быть частью дурного сновидения, гипертрофированного, невозможного. И всё же они по-прежнему сидели в ней, притихшие и замершие, но неотвратимо давшие корни, тонкие и болючие, как иголки. Из-за них Мия ощущала теперь себя… сломанной. Лишённой какого-то крохотного осколка самой себя, о котором до этой минуты даже не догадывалась. Хуже только непонимание, потерялась эта разбитая часть в тот миг, когда нечто пугающее, по-животному яростное буйствовало за рёберными прутьями, или это рыщущее, разрывающее своими неотёсанными лапами лишь обозначило острую нехватку чего-то до боли важного, чего она никогда не имела, но должна была.       Хотелось заплакать. Хотелось ругать себя последними словами. Потому что она сделала не то, что следовало. Потому что нечто её вынудило, твердя что так необходимо и правильно. Потому что пару-тройку минут назад могло решиться всё — от истории с лабораториями до загадки лунного камня — так Мие отчего-то представлялось, когда она думала об Ульфе, и мучающей его лихорадке, отозвавшейся в ней с такой убедительной яркостью, какая возможна лишь если бы они разделяли на двоих одну плоть. Она знала: что-то обязательно вышло наружу, если бы она так глупо не помешала.       «Но я выбрала защитить его тайну, — с ужасом и неверием медленно осознавала Мия, беззвучно вторя внутреннему голосу пересушенными губами, будто убеждая себя в неудобной правде. — Я сделала это специально».       Она не знала, сколько так просидела. Казалось, прошёл не один час, за который обида и ярость сменились пугающим равнодушием. Она словно высохла. Она больше не верила ни одному самому элементарному закону, песочными столпами удерживающему этот мир, не понимала, как вернуть себе убеждённость хоть в чём-то, не понимала самую себя и выбрала ничего не чувствовать.       В коротком ответвлении коридора, где Мия оказалась, царила почти усыпляющая атмосфера. Впереди сияло дневным светом позабытое слугами небольшое зарешеченное окно, потоки искрящейся пыли рассекали удушливую тьму. По крайней мере, можно было быть уверенной, что здесь не притаилось ни одного вампира.       Здесь вообще было тихо. Так тихо, что в какой-то момент это показалось Мие неправдоподобным и противоестественным. Шаги и вкрадчивый гул какой-то деятельной возни за стенами в большей степени ощущался, чем слышался. Эта обстановка с перепутанным в тенях скорбным флёром неведомым образом даже напоминала ей церковь.       Мия вспомнила, как, живя с бабушкой, порой составляла той компанию и пересекала порог скромного даже по меркам Медфорда храма, хоть и без большого желания. Куда больше общения с Богом её интересовало, что же из раза в раз заставляло обращаться к этому безмолвному собеседнику умнейшую и не лишённую прагматизма женщину, какой она знала Маргарет Данн с детства. Со временем Мия стала понимать, что больше, чем в высшие силы, бабушка верила в деда. Загадка обрела свой ответ, хоть и не лишённый банальности: любовь не имеет препятствий для тех, кто клянётся хранить её и в жизни, и после смерти, даже когда единственным местом свиданий остаётся неф с рядами скамей, а ответом на самые сокровенные признания звучит лишь молчаливый реквием усыхающего храма. А может, любовь просто делала всех слегка ненормальными.       Мия находила в церкви своё, пусть и неправильное очарование. Место полнилось гулкой тишиной: исповеди, декламируемые под нос и шёпотом, были в сути своей криком, способным вознестись выше неба, но не замечались никем, надёжно скрытые пеленой интимности. Люди были там не одни, но наедине с собой и своим невидимым собеседником. Люди были, как нигде, откровенны: легче всего быть честными с теми, кто не способен услышать.       Наверное, она была не самым хорошим человеком (или подросткам простительно?), но Мия любила слушать эти приглушённые людские стенания, мольбы и обещания. В то время ей не к кому и незачем было обращаться в поисках собственных ответов, а все советы и наставления из дополнительного курса по журналистике она понимала слишком буквально. Использовать хоть одну из подслушанных историй было бы зазорно, но привычка собирать их повсеместно и увлечённо так её и не оставила.       Сейчас это ощущалось почти проклятьем. Всё же некоторым дрянным разгадкам лучше не потворствовать с такой упрямой жадностью.       Неожиданно фантомной болью засаднило запястье, и Мия с неприкрытой горечью обернула его пальцами, сдавила так, как если бы хотела перекрыть ток крови, нетерпеливо бегущей к сердцу. Та протестующе забилась, будто под кожей пряталось что-то дышащее и воинственно попыталось отстоять своё право на жизнь. Стало одуряюще, болезненно приятно. Мия скучала по этому ощущению. Скучала по своему камню.       Кто владел им теперь? Кто чувствовал эту удушливую силу, так неприкаянно ластящуюся, но непокорённую, несдавшуюся? И чувствовал ли? Почему-то хотелось думать, что именно их с адуляром связь — его и Мии — была неповторимой, особенной. Ждущей и созданной лишь для неё одной. Может, дарованной, как и силы Стражей, самой Луной?       Мия подняла воспалённые глаза на окно, за которым растеклась кобальтовая акварель, уходящая в ослепительно белый. Ей казалось, она способна увидеть полупрозрачный след извечной спутницы Земли, как видела её минувшим утром, в час перед рассветом, яркую, почти круглую, как надорванная кружевная салфетка. До полнолуния оставалось меньше четырёх дней. Никакие законы физики не позволили бы Мие увидеть теперь её лик, и всё же она знала, что ночная стражница там была. Чувствовала. И почему-то чудовищно разозлилась на этот мёртвый, равнодушный небесный объект.       «Смеёшься надо мной? Наказываешь за то, что позарилась на твою тайну? Чего ещё ты ждёшь от меня?!» — зло возопило что-то внутри.       Мия не привыкла верить в высшие силы. Должна ли теперь, когда сама была живым доказательством чьего-то нерукотворного вмешательства, умершая и по её воле возрождённая? Отвечала ли Луна хоть кому-нибудь за те века, что человек её боготворил и обращал к ней свои молитвы? Отвернулась ли за то, что, как многие другие, была скинута и позабыта?       Мия презрительно усмехнулась. Как бы там ни было, на ответ она не надеялась: глупые, алчные до знаний люди и их жестокие боги — история, старая, как мир. Никакого снисхождения, даже если это лживое божество дарует тебе вторую жизнь.       — … минут сорок… уже третья.       — … бурной деятельности…       — …имитирует?       — Если эта женщина в действительности смыслит хоть что-то… извинения и…       «Какого?..»       Мия испуганно обернулась, едва не завалившись на пол от неожиданности. В коридоре по-прежнему никого не наблюдалось. Сторонние голоса стихли, будто и не было. Будто она их всего-навсего выдумала. С колотящимся сердцем она осторожно поднялась на ноги, выглянула за угол, убеждаясь, что никто не притаился за поворотом. Лишь вдалеке растекалось по полу приглушённое пятно света, обозначая раскрытые двери комнат Равеля.       Не так уж и далеко она убралась, как вышло.       В висках слабо пульсировало. Вопросительно обернувшись к окну, смущённая, Мия признала, что слукавила, пусть и невольно. Что-то в ней всё же потянулось к этому невозможно далёкому, взмолилось и позвало так, как подсказало единственное, что связало их с Луной — своим Даром. Услышанное не было заветным ответом, всего лишь чьей-то ненужной болтовнёй, пойманной, как помеха, обострившимся слухом.       А потом на неё накатило осознание, тело прошибло горячим потом. Разговор доносился не из ненавистной комнаты с Ларсенами и вампирами, ведь она поняла сказанное. Разговор вёлся на английском и где-то совсем рядом.       Вновь навострив уши, теперь намеренно, Мия тихо двинулась в сторону своей цели, ближе к окну, где с противоположной ей стороны обнаружился тёмный прямоугольник неплотно прикрытой двери. Она не знала зачем и не питала надежд, что у неё есть малейший шанс услышать нечто ценное. Вероятно, в её случае это было просто-напросто тем, что называют дурной привычкой.       Она подкралась ближе. Слова зазвучали отчётливее, смешались английские с нидерландскими. Мия смогла различить по меньшей мере четыре голоса, один из которых она однозначно определила, как женский, другой же… Другой же без единого сомнения принадлежал вездесущему Аренду Хольцу, чтоб его!       «Вот оно, значит, таинственное место для курения и всякого прочего, — мысленно заключила девушка и, вновь кротко метнув взгляд за окно, с ироничной признательностью хмыкнула: — Что ж… И на том спасибо».       — Побойтесь хоть бы этих стен, господа… — скользнуло сквозь каменные щели шипение ещё одного голоса, грубоватого и особенно недовольного. — Она всё же фаворитка Князя.       — Всего лишь и всё ещё. Тем хуже, дорогой Йост, — раздался вкрадчивый, не прячущий насмешки ответ Хольца. — Мы все знаем,что именно должно было случиться на минувшем вечере и чего, ко всеобщему удивлению, не случилось. Для неё это наверняка оскорбительно, а женщины существа мстительные.       — Особенно фаворитки…              Тут же последовал глухой звук, словно кто-то одобрительно, с благодарностью за понимание прищёлкнул пальцами. Явно задетая словами собеседница фальшиво рассмеялась, выдав что-то жалящее и краткое на нидерландском. Ещё несколько непонятных Мие фраз раздалось в ответ, прежде чем некстати завязавшаяся перебранка оборвалась заинтересованным, а потому особенно приглушённым вопросом:       — Вы всё про де Рьё?       — Никто до сих пор не знает, где и как Филипп сгинул, а они уже больше века держат под каблуком всю Францию. Я бы не стал их недооценивать. — Последняя фраза невнятно смазалась, заглушенная свистящим выдохом, словно бы через зубы. Мие показалось, что даже в коридоре отчётливо потянуло запахом табака, и непроизвольно поморщилась.       — Ты не можешь всерьёз полагать…       — Полагаю, вариантов не то чтобы много.       — Брось это, Аренд, — процедил вампир, явно не сильно воодушевлённый тем, в какое русло завернул разговор. Если Мия правильно разобралась, именно его назвали Йостом. Имя показалось ей знакомым, как и особенно выделяющийся в их круге акцент, но она была слишком сосредоточена на беседе, чтобы ворошить галерею хранящихся в памяти лиц. — Мы все обеспокоены произошедшим и солидарны в том, что оно наверняка не обошлось без участия этой женщины. Но подозревать княжескую семью!.. Не в нашем оно праве.       — Разве я кого обвиняю? Всего лишь предлагаю трезво взглянуть… ну, скажем, на Ван Левена. Он всегда был близок к Алену, его мнение ценится. Теперь вот скорое родство с французской знатью. Как удачно для него… или для них?.. всё складывается. Ты подумай, Йост, подумай, — с напускным снисхождением почти пропел Аренд. Едва различимый вдох обрисовал очередную затяжку. Собеседник однако остался не впечатлённым, непреклонно отчеканив:       — Ван Левен пусть и змей редкостный, но доверие не завистливыми обвинениями и голословностью выслужил. А пока доказательств не предоставишь, имей честь держать язык за зубами…       Вампир в ответ цыкнул и выдал что-то ёмкое и неразборчивое. Даже не найдя в этом наборе звуков ничего близко знакомого, Мия определила по резкому тону и последовавшей после этого паузе ругательство и невольно улыбнулась.       Её искренне удивляло, как мало эти тихие, притушенные речи походили на смиренные исповеди прихожан, слетая с губ с той же поразительной прямотой, возмутительно нахальной, словно доверяли они не друг другу, а своему глухонемому богу. Была ли в том смелость или глупость? Мия знала, что даже мысленно допускать вещи, о которых, не сильно таясь, переговаривались вампиры, было, мягко говоря, опрометчиво и недальновидно. Мало ли кто мог стать их свидетелем. Но, к счастью для неё, неопределённость ситуации и непомерная жажда в сохранении своих привычных позиций развязывали им языки успешнее дипломатичных уговоров, угроз или алкоголя.       Мия расслабленно привалилась к стене спиной, выставив вперёд ноги для устойчивости и удобства, приготовившись задержаться здесь на подольше. Впервые в этом месте она почувствовала себя чуть менее противопоставленной и отторгнутой, и даже слегка пожалела о своём скоропалительном отказе от предложения Хольца: незримо она тоже видела себя частью этого разговора, частью плетущихся подозрений против датчан и французов — наконец-то их озвучил ещё хоть кто-то! — не требующих оправданий за то, что в своих суждениях она была слишком эмоциональной, глупой или безумной.       Но отчего-то никто больше не посмел нарушить молчания, словно испугавшись ступать на столь скользкую тему. И потому вновь заговорил Аренд. Уже без напускной велеречивости и издёвок, так бесстрашно в своей серьёзности — заранее исключая все мысли о том, что он лишь отыгрывает роль, а в действительности совсем так не думает — что цепкие зубья тревожного ожидания сжали девушке плечи.       — При всём уважении, я в верности не Равелю клялся.       — Как и все, кто бежал под крыло Ван Арта, стоило только вновь нарисоваться такой возможности. Нидерланды, Штаты… Есть ли таким разница?       — Удивляет, что ты до сих пор медлишь, Аренд.       — То всегда успеется, — спокойно заметил тот, как будто и не расслышав ехидно брошенный о «таких» упрёк. — Нидерланды — мой дом, я имею право волноваться о его благосостоянии. А Равель в последние годы… сдал. Вы знаете, что это так.       — Верно говорят, — не упустил возможности вклиниться в беседу Йост. Тон его не был ни злым, ни раздражённым. Он обращался к Хольцу так, как обращается старший товарищ к нерадивому младшему, утомлённый тем, что его наставления из раза в раз остаются без внимания. — Не стоит ждать преданности от тех, кому всё равно, с чьей кормушки живиться.       — О, избавь меня от этого! Я не из стыдливых, — прозвучало в ответ беззаботно, почти игриво. — Пока дела идут, как они до сих пор шли, меня устраивает. Я в подданстве у страны, а не де Лангенберга, Ван Арта или Равеля.       Тусклая полоса света, сочащаяся через оставленную в дверном проёме щель, неожиданно погасла, будто съеденная тенистым покрывалом. Мия дёрнулась, неловко пошатнулась, сбитая с толку и напуганная. Но раньше, чем успела дать дёру от наступающих шагов, отзвук набоек каблуков лишь больше удалился, что-то скрипнуло и затихло. Она слабо выдохнула, поняв, что вампиры не более чем сменили положение и не собирались вот-вот ступить ей навстречу.       Концентрация спала, и пришлось вновь натужно прислушаться, чтобы в последний момент зацепить окончание мысли Хольца.       — Так ведь честнее, Йост. В этом мы думаем одинаково. Таково уж клеймо, оставшееся тем, кто служил Сандеру де Лангенбергу. Помимо шрамов. — Мужчина резко стих, глухо звякнул коротким «т-ц» и отчего-то несколько мягче продолжил: — Прости, старина. В конце концов!.. Будь оно иначе, ты бы стоял сейчас не с нами, а с теми лизоблюдами, что оккупировали комнаты Алена.       — Они считают, что, если случившееся и отвечает чьим-то интересам, так это князя Штатов. Попытка вернуть себе влияние над Равелем и Голландией, — торопливо вклинился другой голос, словно желая срочно сменить тему.       — Стесняюсь спросить, чего ради?              — Здесь его родина. Все знают, что стало, когда де Лангенберг попытался подмять под себя и Бельгию. Он не прощает своеволия, Аренд.       — А уступил титул тому, кто половину жизни провёл при французском дворе, потому что?.. Пф-ф, Бельгия! Сказочка для недалёких умов. У той войны куда более глубокие и куда более личные корни, уж поверь. Ван Арт потух, и Нидерланды не могут дать ему ничего, что разожгло бы былой огонь. Для него это давно не родина, а пепелище. Конченная история.       — К слову, вы видели, во что превратилась машина Князя? — с пылкой воодушевлённостью вступил другой вампир, грубовато чеканя слова на немецкий манер. — Потому что мне — к счастью или сожалению, уж не знаю — довелось стать свидетелем. И, если брать в расчёт правдивость тех слухов, Виктор Ван Арт последний, кого разумно подозревать в подобного рода инциденте. К тому же пострадала девочка, его супруга.       — Боюсь, следуя данной логике, господин фон Винке, и мисс Ларсен окажется лишь невинной жертвой. Ведь и её выкормыш чудом избежал участи быть съеденным.       — Значит, правда… волки? — послышалось одновременно встревоженно и брезгливо.       — Кто же нам сейчас скажет.       Кто-то самодовольно хмыкнул. Не иначе как Хольц, вспомнивший их с Мией недавний диалог, но отчего-то не решившийся разделить его со своим конспирологическим кружком. Девушка же старательно пыталась унять разогнавшийся сердечный бит и мелкими волнами начавшее накатывать негодование.       Она могла снести недоверие и пугливую презрительность к себе любого из здешних вампиров. Могла даже закрыть глаза на все эти гадкие, циничные вещи, что ставили под большой вопрос их преданность Равелю. Ведь стоило ли удивляться услышанному? Подобные слова были не менее естественны в этом светском круге, чем обсуждение биржевых цен на Всемирном экономическом форуме. Мия понимала — сложившаяся в вампирском обществе обстановка не располагала к спокойствию, и эти мужчины — далеко не пылкие студенты, спорящие из-за спортивного матча или девушки. Ситуация была накалённой, и каждый стремился отстоять привычный им мирок, как мог.       Но они заговорили о Викторе. С такой лёгкостью, будто он был для них ещё одной обезличенной фигурой на шахматном поле — занимательной, не более. Не хватало ещё, чтобы из-за чьих-то бездумно вспорхнувших слов его сделали крайним и по поместью побежали слухи о подстрекаемом им заговоре.       И, словно подтверждая неутешительные выводы Мии, послышался женский голос, жеманно, на грани с фальшью протянувший:       — А всё же любопытно… Как эти двое оказались на месте аварии? Только представьте, вот мы спорим, за кем из них правда, а Ван Арт и мисс Ларсен давно уж разыграли свою кулуарную партию…       — Намекаешь, детишки могли преднамеренно устроить западню князю? Да у тебя исключительный дар воображения, min liefje! — совсем уже беззаботно, со снисходительной весёлостью от столь глупого и невозможного предположения заключил затеявший неудобную тему Аренд.       Казалось, от этого легкомысленного итога, зависшего тончайшим, воздушным тюлем, всё предыдущее вмиг обратилось чем-то мелким и незначительным, потеряв и свою занимательность в умах вампиров, и солидность. Слова, недолговечные, невесомые, разлетались, как воздушные потоки, и совсем ничего им не стоили. Так просто.       Для всех, кроме Мии.       Уши её горели, будто оправдывая расхожую примету, а на грудь давило что-то тяжеловеснее, чем стальная пластина. Она чувствовала своё сердце, заходящееся в волнении, и активнее побежавшую к мышцам кровь, и сухие губы, приоткрывшиеся то ли в удивлении, то ли в немом негодовании, не имеющем возможности облечься сейчас в паре крепких слов. Спохватившись, Мия слабо зажала зубами кончик языка, чтобы уж наверняка не выдать себя своей несдержанностью.       «Пустоголовая идиотка, лучше тебе держать рот закрытым, пока не лишилась способности открывать его даже изредка,» — мысленно ответствовала она женщине, с трудом заставив себя успокоиться и разжать пальцы, зло скомкавшие бархат платья.       С каждой новой брошенной фразой её всё меньше устраивало, куда необратимо и стремительно, словно слетая с крутого трамплина, нёсся разговор вампиров. Хотелось пресечь эту вакханалию безнаказанности — нагло, резко и на корню. Так было бы правильно. Так сделала бы какая-нибудь София, отстаивая репутацию и титула Виктора. И всё же что-то в Мие пусть и пристыженно, но продолжало молчать, словно признавая, что любой, кто был далёк от слепого восхваления и сочувствия Тильде, был вполне терпимым.       Вдавливая стопы в пол, заставляя тело оставаться на месте, она напоминала себе снова и снова, что хороший журналист должен слышать любую точку зрения, какой бы неприятной и неугодной она не была для собственных взглядов. Напоминала, сколько в обладании информацией силы. Напоминала, что оставаться в неведении — всё равно что добровольно спуститься в кромешную тьму подвального помещения или повернуться спиной к одичавшему зверю. Напоминала, чтобы заглушить терзающий изнутри протест хоть чем-то, не отдающим отчаянием с такой силой.       — Как бы там ни было, а я всё же убеждён, что эта дамочка подозрительна сверх всяких приличий. Если для того, чтобы здесь стало одной очаровательной головой меньше, придётся вновь запятнать себя предательством и быть за Ван Арта, я стану. Так будет лучше для Нидерландов.       — У тебя нет чести, Аренд.       — Мою честь забрала трактирная девка лет так триста назад. И завязывай уже со своими нравоучениями! Не я до последнего оставался верен свихнувшемуся Сандеру. Твоя честь тебе дороже правды.       — Правды… — почти выплюнул Йост, как гадкое ругательство. Тон его стал холоднее и ниже. — Правда в том, что последние сто лет здесь царили мир и праздность, которой ты так упиваешься, Аренд. До того, как сюда нагрянул весь этот сброд из французов, северян и всех прочих. Пусть годы покоя и усыпили бдительность Равеля, эта женщина по-прежнему не у власти, как видишь. Ален честный князь, и во мне не будет вины за бесповоротную верность ему, чем бы по итогу ни разрешилось.       — Ну, чем бы ни разрешилось, одному из нас придётся вновь запятнать своё честное имя, а другому — этим же поручаться за второго, известно.       — Eikel.       — Ни дня не жалел, что мы друзья, старина!       За стеной посыпались невнятные, отрывистые, но беззлобные реплики и тихий, сдержанный смех, что обозначили аккуратную точку в неразгоревшемся конфликте. И как бы окончательно сглаживая обстановку, молодцеватый голос, едва ли до этого участвующий в разговоре, сменил тему, шутливо заметив:       — O vrouwen! Уж в этом одном де Лангенберг точно оказался прав. Женщина всё равно, что чёрная кошка — стоит вашим дорогам пересечься, и всё кончено. Проклятие Нидерландов, он говорил.       — Экспертом он был явно не в прекрасном поле: ни жены, ни фаворитки за все долгие годы. Хотя я и правда слышал от него нечто такое. Слова цыганки, что ли… Она ему эту дурь нагадала. Тот всегда был не в меру суеверным, но последние годы разум совсем оставил его.       — Из-за слов какой-то ярмарочной гадалки? Бросьте! Наверняка он просто боялся повторить судьбу предыдущего князя, — томно, со знанием проговорила единственная собеседница. — Это было слишком давно, чтобы кто-то действительно помнил, но рассказывают, что его заколола собственная супруга, а после сожгла их фамильное гнездо с собой и всеми подданными. Вероятно, бедняжка была ужасно несчастна в браке.       — То было Средневековье. Кто вообще был счастлив в Средневековье? — то ли иронично, то ли ворчливо заметил немец.       — И всё же посмотрите, где мы сейчас. Снова. Прямо или косвенно — не в том суть — Сандер всё же пересёкся с женщиной, чужой женщиной, и в конце концов от ублюдка осталась лишь горстка пепла. Ван Арт упустил нидерландский титул. Теперь появилась эта сомнительная дама. Я уверен, то, что произошло с Равелем, не просто несчастный случай. Помяните моё слово, ничем хорошим это уже однозначно не кончится.       — Великолепная теория, Тако! — давясь от смеха, вторил ему Аренд. — Я даже готов подкинуть тебе ещё одну кандидатурку на роль судьбоносной девы.       Будто заранее зная, кого упомянет этот бессовестный мужчина, щёки Мии заалели, а ладони зачесались от желания всё-таки ворваться в эти двери и хорошенько ему врезать.       — Маленькая американка… Неужели?       — Воинственная девочка! Я даже понимаю Ван Арта. Подрастёт ещё немного, и не то что палец — руку откусит по самый локоть.       — Стоит ли ждать этого момента, в таком случае?       — А я бы поглядел, что выйдет. К тому же, если слухи правдивы и в происходящем окажутся замешаны волки, пусть уж это будет головной болью Стражей Ордена. Должны ведь и они приносить пользу?       — Какая нам может быть польза от неокрепших детей? — мрачно вопросил Йост, как будто вконец утомлённый ведущимся разговором.       — Свежий взгляд? Новые идеи?       — Новая кровь?.. — накинул ещё вариант Хольц и, получив одобрительные посмеивания от двусмысленности последнего предположения, нескромно продолжил: — И всё же интересно, какова она на вкус.       Голова Мии непроизвольно дёрнулась, как от пощёчины, она отскочила от стены, устремив пылающий взгляд на дверь. Кипящая кровь протестующе вздулась комом в горле, застучала в висках, когда женский голос по ту сторону манерно выдал в ответ:       — Не знаю, что там со вкусом, но думаю, не просто так проскользнул слух, будто в той битве с Итаном Вудом девочка дала Ван Арту свою кровь. Как бы ещё он смог одолеть вампира, уже начавшего поглощать силу какого-то там жуткого ритуала? Думаю, их кровь даёт эффект куда интереснее простого насыщения.       — А вот это уже опасные разговоры, min liefje! Всё же сомневаюсь, что он её пьёт.       — Это бы многое объяснило. Знаешь, я давно заметила, что вы куда больше привязаны к тем, с кого кормитесь.       Стало жарко, будто дикое пламя неистовствовало в каких-то жалких сантиметрах от её лица, грея скулы и заплывшие мутной пеленой глаза. Воздух так тяжело нагнетался в лёгкие, словно кто-то приставил невидимые мехи ей между рёбер. Мия непроизвольно метнулась вперёд. Замерла в одном порывистом толчке хлипкой двери, в одном безрассудном намерении ворваться в эту комнату, в лицо каждому трусливому ублюдку высказать всё — неприличное и даже особенно — что она думала об их гнусных домыслах. Но тут же потухла. Отпрянула на шаг. Ещё на один, желая лишь развернуться и броситься к лестнице, а после стремительно вниз, подальше от этого вековечного серпентария, куда-нибудь в сторону дома или хотя бы к Виктору.       Мия помнила слова Ингрид. В их головах политика и личная жизнь совершенно несовместимы. Такие, выходит, разговоры здесь ходили. Мерзкие.       Запястье снова засвербило, привлекая к себе внимание этим слабым отголоском давней боли, когда собственные зубы в безумном запале рванули тонкую кожу. Когда в израненную плоть вошли другие, опасно острые клыки вампира, уже тогда бывшего таким дорогим и близким её юному сердцу. Мия с досадой скосила глаза на поблекший уж шрам, тонкий, как паутина, оставленный её неаккуратностью, накатившим страхом и душевной мукой. Она никогда о нём не жалела и не смогла бы. Но Мия помнила. О том, как вместе с надорванными жилами онемел в тот роковой миг и Дар, а ослабшая рука так и не смогла повергнуть непримиримого врага. О том, как легко это оказалось подвластно рукам Виктор, скрутившим голову Вуда парой уверенных движений.       Порой, в минуты слабости, нахлынувших неуверенности и сомнений, она задавалась вопросом — не должно ли это было стать её моментом? Не к этому ли её вело всё, случившееся тем далёком летом? И не было ли это очередным испытанием, которое она провалила, как и в тот раз, когда упустила шкатулку, бросившись к «невинной» девочке? Вопреки наставлениям Аши, Мия не собиралась соглашаться на жертвы: жизнь не была к ней щедрой и научила не бегать от трудностей, не бояться того, что достаётся в битвах — даже маленьких, даже если с собой — ведь если есть возможность, надо брать не меньше, чем всё. А в тот миг Виктор был для неё всем. Невзирая на то, что её заминка могла стоить успеха всей их кампании по устранению опасности в лице Итана и даже чьей-нибудь жизни — не то что иного варианта, самого осознания выбора для неё тогда попросту не существовало.       Задумываться о произошедшем она начала гораздо позже. Когда посыпались, словно докучливые осадки, долетающие из-за вод Атлантики, пересуды европейцев, направляемых Мора, о том, что Орден бесполезен и неудобен. Ведь вампиры со всем справились сами. Она добровольно дала им все карты в руки, так к чему теперь было кусать локти? К чему фантазии о том, как к ней и Стражам отнеслись бы князья, стань палачом не Ван Арт, а она сама? И был ли у неё такой шанс? Ведь единственное, что Мия знала с несокрушимой уверенностью — она никогда не отказалась бы и не откажется впредь от спасения Виктора. Что бы ни стояло на кону.       Но она так же знала, что в тот момент отчаянной жертвы случилось что-то за гранью обычного. Необъяснимое. Кровь, что делала её человеком, не просто вдохнула угасающую жизнь в любимого, но в действительности разделила между ними те силы, что позволили ему на равных противостоять начавшему проводить ритуал вампиру. Те силы, что ещё пару последующих недель так явно ощущались в нём даже под солнцем, даже в дни голода до первой после битвы охоты. Мие достаточно было молчаливо лелеять в себе ощущение особой связи, не терпящей слов и третьих лиц. Их личной. Тайной. Но всё вернулось на круги своя, и говорить об этом стало лишним и ни к чему. Потерялось в рутине и прочих препятствиях, что остро выступили в размеренно текущей реке их жизней. А Виктор больше ни разу не взял её крови, словно тот эпизод в ночь Кровавой Луны стал его непреодолимым бастионом.       И потому, услышав эти дурные разговоры, Мия почувствовала не только злость и досаду, но почти ужас. Ведь права Ингрид оказалась и в другом, заметив, что такая сила не просто пугает. Такую силу всегда хочется и себе. Стражи бесследно пропадали. Стражи умирали. В голове в который раз, как слайды извращённой презентации, пронеслись встреча в клубе с Бенни, непонятный препарат, найденный у Алессии, полудённые убийства в Италии и лаборатории Тильды. Впервые так явно в душе свернулся страх того, что эта цепь событий включала не просто мистический адуляр, не просто стремление воспрепятствовать появлению Ордена. Что, если Рождённых Луной действительно пытались… использовать? Присвоить себе силы, которые и века назад вызывали зависть и желание их разгадать? Непосвящённые, не знающие о самих себе и их общем прошлом Стражи были всё равно что живые мишени. И, как бы ни пытался убедить её в обратном Виктор, Мия знала, что именно она стала той, кто позволила этому случиться.       Голландцы всё продолжали свой мелочный спор. Девушка чувствовала себя утомлённой его бессмысленностью, его глупостью. Хотелось перестать слушать, но фразы продолжали долетать до её слуха, как бы она не пыталась от них отрешиться, словно звук доносился из колонки с заклинившей кнопкой громкости.       — Kom op, дело во впечатлениях. Себе подобные перестают быть занимательными после полтинника — ты всё это уже знаешь и тысячу и один раз слышал. Молодость придаёт взглядам… приятную неопределённость.       — Бестолковость.       — Ох, Йост, побойся хоть бы этих стен, — не преминул возможностью передразнить приятеля Аренд. — Она супруга князя.       — Не о ней речь…       — А я согласна. Стоит ли связывать вечность с неразумным ребёнком ради нескольких угасших через время впечатлений и любования заурядным личиком?       В голове зафонило. Виски туго стиснуло невидимым обручем. От горячего раздражения горело лицо и хотелось выть.       «Хватит, — мысленно простонала Мия, с силой прижав ладони к ушам. — Я больше не могу это слушать. Устала…»       Но мольбы, которые она обращала к своему поломанному, утратившему контроль Дару, оставались напрасны. Обрывки сказанного продолжили третировать голову, как градовой вал.       — Заурядным!..       — … показалась весьма неглупой…       — … как ты зеленеешь от зависти! Даже Йост…       — Его гордыня…       — … ни одна не была дурой. Что-то в характере…       — … находит её прехорошенькой. А он ведь такой принципиальный.       — Аренд!       Густая капля сорвалась к губам, испачкала подбородок. Резкая боль в носу на миг ослепила, но словно срезала тот узел, что удерживал сознание в болезненном напряжении. Мия почувствовала головокружение. Ладони уперлись в стену, приятно отрезвившую своей холодностью. Она выпрямила руки, надавила сильнее, как бы толкая её от себя, чуть наклонившись и уронив голову. Становилось легче.       «Прекрасно. Осталось дождаться, когда окончательно прояснится зрение, и можно убираться отсюда. Что бы там не возразила София… К чёрту всё это».       Мия втянула губы, слизывая металлический вкус. Тишина коридора оставалась столь неестественной, что она по-прежнему могла расслышать голоса вампиров, пусть даже они резко потеряли чёткость и различимые оттенки тона.       — Не хотел тебя смутить, Анника вынудила. Какой-то бессмысленный спор. Но знаешь… Я не умаляю ваших бесспорных достоинств, а всё же у человеческих самочек есть одно совершенно восхитительное преимущество, которое ни одной из вас недоступно.       — Тебе ли не знать, что и кровь вампира бывает вполне приятной… при сопутствующих условиях, — проворковал высокий голосок женщины.       — Duivel, ты знаешь, за это я тебя и обожаю, — слишком громко для того, кто вёл тайные беседы, хохотнул Хольц. — Увы, я про другое. А юное, неискушённое тело не дано и тебе.       Мия непроизвольно закатила глаза, а женщина почти взвизгнула:       — Je bent maar een eikel! — Явно обиженная, она задиристо добавила: — Боюсь, время туманит твой ясный взор, мой старый Аренд.       Завязалось совершенно нескромное обсуждение каких-то бывших пассий. Мия поспешно отступила от стены, решив, что это уж точно не та информация, без которой она не смогла бы обойтись.       Кроме того, она услышала шаги. Размашистые, чеканные, они неумолимо приближались к двери, грозясь уличить её в подслушивании в любой момент. Она небрежно мазанула под носом тыльной стороной кисти, и уже без всякого проблеска мысли тут же сорвалась с места. Ноги уносили её обратно в коридор, где располагались комнаты Равеля.       У неё не было вразумительного плана. Если бы не опасность стать обнаруженной, она бы спокойно набрала номер Софии и дождалась её в каком-нибудь более приятном месте. Но паника неумолимо гнала её вперёд, к единственному просвету, что помог бы скрыться. Оставалась лишь пара ударов бешено колотящегося сердца, но вдруг перед её носом распахнулась дверь смежной спальни. Какой-то мужчина выступил из полумрака, и Мия влетела в него со всей безжалостностью, не успев унять набранной скорости.       Он пошатнулся, перехватив её локоть. Задетая дверь тяжело скрипнула, отъехав назад, но не закрылась полностью. В нос ударил знакомый уже медицинский запах и резкий аромат одеколона, вылитый на незнакомца в необъяснимо сильной, почти отупляющей концентрации. Стало дурно и очень-очень неудобно. Мия почувствовала, как лицо наливается краской.       Заговорили они одновременно.       — Простите…       — Неудачное, однако, место! Совсем вас не видел.       Мужской голос прозвучал громогласно в пустом коридоре. Показалось, что сквозила в нём некая небрежность, словно он обращался к бросившейся ему под ноги дворняжке. Девушку это задело. Неудобство тут же рассеялось, и она раздражённо одёрнула руку.       — Ну так не обязательно открывать двери на весь коридор — не мебель выносите.       Мужчина, явно не ожидавший такого напора, удивлённо воззрился на неё. Мия тайком взглянула на него, с облегчением заметив самые обычные, водянисто-серые глаза, и мысленно порадовалась, что в полумраке коридора человек не различит её испачканного кровью лица.       На вид ему было глубоко за сорок — выдавали расчертившие лоб и ямки глазниц морщины. В тусклых русых волосах и густых бакенбардах, блестящих от геля и выровненных словно по линейке, с трудом просматривалась седина. И всё же ухоженность и раскосый, чуть бестолковый взгляд могли скинуть ему едва не десяток лет.       — О, — воскликнул вдруг он, по-детски округлив рот. — Миссис Ван Арт? Не ожидал, что вы уже на ногах…       В голосе послышалось почти сожаление, а может, такое впечатление создалось от того, как близоруко тот сощурился, силясь её рассмотреть. Мия, не сдержавшись, выгнула брови, снисходительно окинув его взглядом исподлобья.       — Не припомню, чтобы мы были знакомы, мистер?..       — Хансен. Лейф Хансен, — торопливо и чуть заискивающе объяснил мужчин. — Меня попросили…       — Вы из Дании? — оборвав его, резко спросила девушка. Тот потупился на вспыхнувшее в ней раздражение и невинно поинтересовался:       — Акцент? Или выдала фамилия?       — Вы не ответили.       — Да, верно. Ассистирую мисс Ларсен в некоторых… профессиональных вопросах, мы вместе работали. Я доктор. Вот, выдался шанс помочь с донорской кровью и прочим по мелочи. Ну вы понимаете.       — Из скромных лабораторий в замок вампирского князя… Удачно сложилось.       — Грех жаловаться.       Мия вымученно приподняла уголки губ в ответ на его улыбку. Теперь мужчина нравился ей ещё меньше. Вся эта история с лабораториями вынуждала её с подозрением относится ко всему, хоть как-то связанному с медицинской средой или Тильдой. Человек перед ней пролетал по всем критериям доверия.       Держать «прикормленное» лицо среди работников больниц было в общем-то обычной практикой для вампиров: даже им в редких случаях требовалось врачебное участие, ведь регенерация не являлась чудодейственной пилюлей от всех напастей. Серьёзные травмы, вроде той, что они с Максом и Виктором наградили Анхеля Мора в ночь на городском кладбище, требовали как минимум косметического вмешательства. Не говоря уже о том, что подобные связи были неотъемлемой частью одного из гуманных способов добыть вампиру пропитание, пусть и предпочтение они отдавали спонсированию подпольных банков крови. За деньги и возможность обращения люди легко соглашаются не задавать лишних вопросов. Взаимовыгодный обмен. Мия научилась не осуждать, признавая, что в современном мире торговля стала практически новой религией. Продавалось всё и все, и с куда худшими целями. А в случае с вампирами всё лучше, чем усеянные трупами городские улицы.       Но Хансен… ощущался липким. И дело вовсе не в близости к Ларсен. Просто в отношении людей интуиция действительно редко её подводила.       Мия попыталась обойти его стороной, но мужчина преградил ей путь, толкнув дверь и заставив её совсем закрыться с тихим стуком. Брови взлетели в немом удивлении. Датчанин отчего-то решил прикинуться идиотом, недоумённо взглянув в сторону комнаты, как если бы она заперлась сама по себе, и спросил:       — Вы собирались войти? — Она не собиралась. Но действия Хансена ей очень сильно не понравились. — Князь ещё не приходил в себя, и Тильда как раз отошла… Поверьте, первое, что необходимо любому пострадавшему — это абсолютный покой. А в той комнате, по правде говоря, устроили настоящий проходный двор, совсем не протолкнуться!       — Я как раз собиралась найти свою знакомую и уйти, не беспокойтесь, — едва сдерживая грубость, процедила Мия.       Она вильнула в другую сторону, но мужская рука вновь неожиданно зацепила её локоть, приморозив к месту этим возмутительным жестом. Кожа тут же покрылась мурашками — настолько ощущение показалось ей липнущим и гадким. В ауре мужчины сквозила тревожащая смесь эмоций, среди которых особенно чётко проступали волнение и лёгкое нетерпение. Стало до того не по себе, будто в горле зудела сотня разъярившихся комаров. Глаза Хансена смотрели на неё так, как если бы он наконец обнаружил идеальный образец для препарирования, и подобный напор скорее пугал, чем действовал на нервы.       — Вы… хорошо себя чувствует?       — Спасибо, у меня всё прекрасно.       — Вот уж вряд ли! Я слышал об аварии. Знаете, не все травмы дают о себе знать сразу, я бы настоятельно рекомендовал вам провериться. Я мог бы…       — Вы, кажется, чудовищно спешили, мистер Хансен, — с нажимом перебила она. — Нашлось время помочь? Займитесь Ларсеном. Клянусь, его… — Мия запнулась, едва удержав рвущееся с языка «тупая башка», и мягче исправилась: — Его голова абсолютно точно не в порядке, ну и крови было!       Пальцы мужчины тут же выпустили её руку. Неожиданно, как и схватили ранее. Он виновато свёл брови, почти обвиняюще взглянув на свою ладонь, и стиснул челюсти, отчего над бакенбардам забелели напряжённые скулы. Брови девушки ответно сошлись к переносице. Странная перемена, почему-то заставившая поёжиться, а сердце — разогнаться в бездумном беге. Это от упоминания парня его так перекосило?       — Да, Ульф… — Лейф Хансен нервно оглянулся, потёр внутренние уголки глаз, и тут же улыбнулся, нервно и будто с сожалением. — Интересный молодой человек. Мне и впрямь было бы любопытно, жаль, мисс Ларсен не приняла моей помощи в этом деле. Но я понимаю! Какая мать не желает уберечь своего ребёнка от всякого постороннего?       Уберечь.       Ребёнка.       Мия скривила губы, вспомнив свой странный сон, и хищные пальцы, режущие спину, и громкий вскрик, прогремевший над ухом подобно раскату грома злым, со всей холодностью брошенным «пусть сдохнет, Грета!» Вот уж точно, какая мать…       «Не позволила Хансену осмотреть Ульфа, значит. С каждой новой крупицей информации эти двое становятся всё подозрительнее, хотя, казалось бы, куда больше… Видимо, у Ларсенов этот шкаф со скелетами воистину бездонный.»       Заметив, как мужчина выступил вперёд, приоткрыв рот, Мия дёрнулась на шаг назад и заговорила, не дав ему начать:       — Послушайте, мистер Хансен…       — Этот человек докучает вам?       Лицо датчанина вмиг потеряло цвет. Он отшатнулся, выглядя заметно напуганным. Да и сама Мия ощутила, как посторонний голос хлестнул по лопаткам, вызвав неконтролируемое желание сжаться и вопреки этому развернуть плечи до болезненного предела. Низкий, грудной, непреодолимо сильный голос. Она слышала его утомлённые интонации каких-то пару минут назад. Это был голос Йоста.       Ей стало до жути стыдно, будто она так и не смогла избежать его преследования. Мог ли он слышать её учащённое от трусливого бегства дыхание? Оставленный ею в том коридоре запах? Или заметить предательское пятно на старом камне от соскользнувшей с носа кровавой капли?       Мия обернулась на него через плечо. Взгляд упёрся в скрытую чёрной рубахой и таким же чёрным кожаным жилетом грудь. Сердце ухнуло в пятки, когда она наконец поняла, кому принадлежало это имя. Долго же доходило! Таких, как Йост ван ден Хааг ни с кем не спутаешь.       Вампир ростом под два метра, если не выше, широкоплечий и крепкий. Рваные кончики тёмно-каштановых волос доставали до подбородка, но сейчас большая часть была небрежно убрана в низкий пучок. Верзилы, вроде него, органичнее выглядели в фильмах про криминальных боссов, и потому на этом фоне правильные, тонкие черты его лица казались каким-то сюрреализмом. Но он был поразительно красивым мужчиной. Когда-то был. Теперь лицо его походило на живую иллюстрацию к мифам про двуликого Януса. Бледный, уродливо зарубцевавшийся шрам стягивал левую щёку от уголка рта до нижнего века. Везение, что не лишил его глаза. И всё же такая травма оказалась неподвластна даже вампирской регенерации.       Йост не был частым гостем на вампирских сборищах. На его месте Мия бы тоже их избегала, зная, какие разговоры про него ходили в местном обществе. Вампир слыл тем, кто до конца оставался верен своему князю, пусть даже полубезумному и жестокому. Был шрам на его лице следствием этой жестокости или беспрекословной верности? Мия не знала и в общем-то не хотела, каждый раз малодушно отводя глаза от этого печального зрелища. Отвела и сейчас, коротко скользнув взглядом по его плечу, всё ещё пристыженная своим подслушиванием.       — Спасибо, всё в порядке. Мы просто столкнулись.       — Такая нелепость! — с жаром поддакнул Хансен. Голос казался заглушенным, словно ему не хватало воздуха. — Я как раз вышел найти ту рыженькую девушку из персонала. Нам нужно больше танинового раствора и марли, вот мы и…       — Тогда вам стоит поторопиться, не правда ли? Как лекарь, вы то уж всяко должны понимать, что в некоторых деликатных вопросах промедление может обойтись очень дорого. — На этих словах шрам Йоста, казалось, выступил ещё ярче.       — Господин, — подобострастно выдохнул вконец побледневший мужчина, нервно тронул воротник рубашки и даже чуть поклонился вампиру. Метнув в сторону Мии последний взгляд, он с болезненной улыбкой выдал: — Если всё же надумаете и вам понадобится моя помощь, не стесняйтесь…       Но, видимо, оценив брезгливое выражение её лица, не рискнул закончить фразу и поспешил скрыться из их поля зрения. Отчасти она понимала его. В компании голландца находиться было неуютно до мурашек. Не зная, куда себя деть под сверлящим взглядом этой каменной громады, Мия как бы невзначай тронула волосы, убирая тяжёлую прядь за ухо, и под нос буркнула:       — Спасибо. На самом деле…       — Не хотел спугнуть. Вам точно не нужна его помощь? — Девушка искоса взглянула на вампира. Лицо его осталось совершенно бесстрастным, когда он вскинул кисть, небрежно обрисовав область рта. — Перенапряглись?       Всё внутри покрылось тонкой корочкой льда. Понял? Ну и к чёрту. Почему Мия вообще задумывалась о какой-то морали и вине? Да, она услышала то, что не предназначалось для её ушей, но и все эти подлые вещи вырывались не из её рта, чтобы чувствовать за них стыд.       Вскинув подбородок, заряжаясь тем самым толикой уверенности, девушка нашла в себе силы заглянуть в глаза Йоста и вежливо улыбнуться.       — Думаю, это нервное. Да и переживаю за Алена, знаете. Князь добрый друг нашей семьи, и мне очень хочется верить, что он полностью оправится в скором времени. Уверена, ему будет приятно узнать, как все здесь переживали за его благополучие не меньше. Столько народа собралось, поразительное единодушие!       Они ещё какое-то время буравили друг друга взглядами. Щёки начало сводить от улыбки, а чёртов вампир даже не моргнул ни разу! Когда он вдруг подался навстречу, нависнув над ней заслонившей свет тенью, Мия глубоко втянула носом воздух, собрав все силы, чтобы не отшатнуться. В голове совершенно некстати прозвенели обрывки фраз Хольца:       — … даже Йост… находит её прехорошенькой…       Щекам стало очень горячо, и она тут же уткнулась взглядом в носки обуви. Чужой обуви. Она уже собиралась пылко заметить, что совсем необязательно нарушать чужое личное пространство, чтобы доносить свои мысли. Но сбоку вдруг скользнул луч света, потянуло густым запахом болезни. Мия вскинула глаза, заметив бледные пальцы вампира, сжимающие ручку открытой двери.       — Уверен, среди всех прочих, ваша компания польстит ему куда больше. Вы ведь собирались войти?       «Нет. Не собиралась и не пойду. Не. Хочу. Туда. Нет. Чёрт, нет!»       Сердце словно стиснули в крошечном кулаке. Накатило странное чувство болезненного протеста и захотелось разреветься, как в детстве. Жаль, что теперь это желание было совсем уж неприличной роскошью и никто не стал бы потворствовать её капризу. Улыбка дрожала. Поэтому Мия поспешно кивнула, глухим голосом выдохнув тихое:       — Благодарю.              Лёгкие раздулись, до предела запасаясь относительно чистым воздухом. Уже не глядя на зло подставившего её Йоста, она шагнула за порог спальни, молясь про себя только о том, чтобы её не стошнило.

***

      Комната, в которой Мия оказалась, была, по её мнению, самой французской из всех, существующих в этом замке. Слишком золотая, слишком синяя, поистине огромная, с украсившими стены пилястрами, лепниной и двумя колоннами, выделяющими зону соразмерно большой кровати — первородный ампир, словно занесённый сюда с прямой подачи самого Наполеона Первого. Даже мелькнула мысль о том, что, может, это такая особенность невысоких людей компенсировать отсутствие внешней величественности роскошью убранств и властностью. Мия пожурила себя за то, что думала всякие глупости, но не сильно — своим примером и она едва ли отступала от этой смехотворной гипотезы.       Неуверенно замерев на входе, она по-прежнему боялась упустить запасённый кислород или сделать чрезмерный вдох. Она чувствовала себя здесь лишней и неуместной. Вибрирующим комком хаоса посреди сонного великолепия этого симметрично-правильного интерьера. Хотелось броситься назад, но она не слышала удалявшихся шагов Йоста, только собственный дёрганный, выстуканный по барабанным перепонкам, как по клавишам печатной машинки, пульс.       — Мия?       От неожиданности она вздрогнула и про себя чертыхнулась. Было что-то странное в том, чтобы расслышать в этой мертвецкой тишине чьё-то живое присутствие. Да и живое в общем-то с натяжкой. Голос Софии воспринимался скорее уж бесплотным элементом комнат. Правильным, гармонирующим и выдержанным в едином стиле со всем, что являло собой это помпезное пространство. Будто ещё один фантом, рождённый жадной фантазией.       И всё же незримая компания фон Гельц её успокоила. Чтобы наверняка обозначить своё присутствие, Мия натянула губы в сардонической усмешке и приглушённо ответила:       — Это я.              Говорить здесь вообще казалось излишним. Говорить чуть громче шёпота тем более. Часть её убеждённо знала, что их здесь было трое, пусть даже глаза старательно избегали громоздкое ложе, глухо завешенное тяжёлым, с золочёной росписью на дорогой ткани балдахином. Проще было игнорировать. Не думать о том, что за ним скрыто.       Ещё раз вскользь пройдясь взглядом по помещению, но так и не дождавшись, когда силуэт вампирши отделится от полумрака и выступит ей навстречу, Мия неспешно сделала шаг вглубь, ведомая глухо звякающими, постукивающими звуками в дальнем от неё углу.       — Неужели все разошлись?       — Ещё нет, но Дебора уже взялась за этот вопрос. Она особа старательная, так что будь уверена, в течение пары минут здесь никого не останется.       Умиротворённый выдох всё же вырвался из груди. Сказанное означало, что и для них с Софией пришло время уйти. Какое облегчение! Находиться здесь было попросту не по себе. Дико. И даже не потому, что все органы чувств вопили о спрятанной за стерильностью боли и язвах той битвы, что велась со старухой-смертью. Место было личным, интимным. Его не покажешь гостям, похваляясь убранством и сокровищами культуры. И в дурном сне Мия не представила бы, что кто-то мог вторгнуться в покой их с Виктором домашней спальни. Увидеть её сломленной. Увидеть её обнажённой в своих слабостях.       Она остановилась у приоткрытых створок двери, ведущей в смежную комнату. Взгляд тут же уткнулся в коротко стриженный затылок Деборы, воинственно перегородившей путь к спальне своими маленькими плечиками и грузными бёдрами, грубовато отчитывающей вампиров, словно учительница нашкодивших детей. Кто-то пытался протестовать, бросал оскорблённые взгляды, но все одинаково покорно смещались к выходу, и девушка не смогла сдержать улыбки. Подумать только, высокомерные снобы терялись под горячим шквалом эмоций местной экономки.       Мия не часто видела в поместье Дебору: как истинный режиссёр, она творила красивую картинку комфорта и роскоши старого замка из тени, оставляя на волю фантазии предположения о том, сколько труда крылось за тем, чтобы вести хозяйство и держать многочисленный персонал в ежовых рукавицах. Но по редким встречам запомнила её громкой, властной, скрупулёзной и очень преданной вампиршей. После всего услышанного Мия порадовалась, что в окружении Алена были и такие приятные личности.       Голландская речь становилась тише. Толпа, ещё недавно заполнявшая комнаты, редела. Взгляд попытался выхватить знакомое кресло, но узкий обзор и высокая фигура женщины успешно препятствовали этому. Мия, досадую на себя, втянула щёки, и коротко обронила:       — Тильда?..       — Отлучилась… переодеться, я думаю, — одобрительно усмехнувшись, ответила София. Девушка непроизвольно распрямилась, словно на макушку возложили венец победителя, необъяснимо довольная то ли этим скромным выигрышем, то ли молчаливым признанием вампирши. Мелочно? Пусть. Но до чего приятно.       Наконец обернувшись, Мия метнула уже привычный к темноте взгляд к дальней стене, легко различив там какое-то движение, а после и узкую спину Софии. Кажется, она собиралась поторопить её, но, приглядевшись и сложив все детали открывшейся её взгляду картины, опешила, застыла с открытым ртом, напрочь забыв, о чём хотела сказать и хотела ли вовсе. Слышанные ранее звуки доносились, как вышло, из глубины сложно выполненного, белёного дерева секретера с многочисленными потайными ящичками. Секретера, который беззастенчиво, очень спокойно и по-хозяйски потрошили руки вампирши.       Возникло щекочущее, очень противное чувство, будто у Мии загорелся нос. Скрестив на груди руки, она возмущённо прошипела:       — Ты что делаешь?!       София замерла, но не обернулась. Показалось, что плечи её на миг приподнялись, как если бы она тяжёло, осуждающе вздохнула. Очевидно, она решила игнорировать девушку. Без суеты осмотрев содержимое какой-то шкатулки, вернула её на место, попутно захлопнула пару ящиков. Послышался тихий шелест. Брови Мии поражённо взмыли ко лбу. Решив, что это совсем уже не лезло ни в какие рамки, она поспешно двинулась к фон Гельц.       — Как тебе общество?       Неожиданный, лишённый контекста вопрос заставил её застыть. Было в нём что-то до обидного глумливое. Как будто Мие требовалось ещё одно напоминание, что она не вписалась. Что нарушала какой-то там изживший себя этикет. Не справилась. Провалилась.       — Это… — Она попыталась заметить, что собеседница некрасиво и грубо ушла от темы. Но мысли уже сами собой потекли от одного гнетущего разговора до другого, начали увязать, как в застывающем желатине. Каждое подслушанное слово цепляло за собой следующие, тянуло несказанное, вообразившееся, почувствованное, закручиваясь в неостановимую спираль, больную и жгучую.       — Можешь не отвечать. Если бы все вампиры перекочевали сюда из той комнаты, то заняли бы меньше места, чем твои эмоции.       — К чему всё это? — попыталась огрызнуться девушка, но София спокойно, с нажимом продолжила:       — Что бы ты не думала до этого, надеюсь, теперь это разбитые иллюзии. Не ищи здесь друзей, Мия. Не ищи своих. Научись абстрагироваться от личности. Есть только информация, которую можно использовать: кому-то предложить, обменять, надавить. В знании власть, слепая доверчивость возможным союзникам ведёт к… Что ж, взгляни хотя бы на Равеля.       От возмущения Мия едва не подавилась глотком воздуха.       — Ты жестока…       — Предпочитаю «расчётлива», но называй, как угодно.       Пачки конвертов, каких-то жухлых, состарившихся бумаг продолжали быстро мелькать в пальцах вампирши, как карты будущего расклада. Что сулил он: желанные выгоды или чьё-то неминуемое падение? Подумалось, что уж кто-кто, а София точно вынесла бы из любого свои приобретения. Но Мия не была бы собой, если бы так просто смирилась. Её передёрнуло ещё на ехидно брошенном предложении, от одной мысли, что она стала бы смотреть, и всё же глаза украдкой скользнули к плотно задвинутому балдахину. В упрямом непонимании девичьи губы шепнули:       — Он же… прямо здесь. Это его вещи, личные.       — Когда оно пускает круги по воде, это уже больше, чем личное. Что бы Ален не пытался утаить, это привело к тому, к чему привело. Жаждешь его разрешения? Пробуй, может, через пару-тройку дней он соизволит тебе ответить. Но главный фокус любой информации в том, что равно как не дожать, её так же просто передержать. Хорошо, если она всего-то становится бесполезной, гораздо хуже, если оборачивается против тебя.       — Наверняка, у него были свои причины для…       — Бога ради, Мия!.. — прошипела собеседница, вскинув тонкий профиль к вычурно расписанному потолку. Это заставило девушку вскипеть.       — Что?! Без всяких «но» это подло. Мне мерзко просто находиться здесь, не говоря о том, чтобы быть частью этого, — она осуждающе ткнула пальцем в многострадальный секретер, — Достаточно дерьма здесь наслушалась, ладно, плевать на них, наверное, это какой-то особый вид ваших высокородных развлечений — чем ещё, как не интригами и сплетнями. Но он один, и слаб, и с этой… Ларсен, а тут ты, которой он доверяет и называет другом, тоже… Что бы здесь ни было спрятано, это не оправдание, чтобы рыться в его тайнах или молча стоять на стрёме, если ты этого от меня ждёшь!       Из-за того, что приходилось шептать, злости не хватало голоса, не хватало воздуха, речь комкалась и превращалась во что-то совсем несуразное. София демонстративно не смотрела в её сторону, и это бесило особенно. Мия обречённо опустила руки, которыми активно дирижировала до этого. Но ни язык жестов, ни грубость формулировок, ни безысходная ярость не смогли поколебать вампиршу.       — Постой… где-нибудь. С пониманием, молча или выплёвывая обвинения мне нет разницы. Мы скоро закончим. Отвечая на твой изначальный вопрос — я просто не трачу впустую время.       Мия поморщилась и замолкла. София была непробиваемой, так к чему зря сотрясать воздух. Только раздражать себя. Пока она вернулась к своему бесчестному занятию, девушка бросила последний осуждающий взгляд в её спину и отошла обратно к стене, что отделяла соседнюю комнату. По-прежнему слышался басовитый говор Деборы, ведущей диалог с каким-то мужчиной. Мия мягко приблизилась к дверной щели. Поразительно, но там и правда никого уже не было, кроме двух беседующих.       И Ульфа, конечно.       Возникшее при взгляде на знакомую фигуру — то ли действительно спящую, то ли старательно изображающую — чувство до неправильного напомнило облегчение. «Врагов держи ближе,» — как бы оправдывая себя, мысленно заметила девушка.       — Знаешь, это похвально, что ты можешь быть честной с собой. Откровенно признать, в чём твоя жажда, на что готова и нет ради её утоления пойти, уже что-то. Многих власть манит, как блестящая погремушка ребёнка, но немногие для неё созданы. Немногие готовы. Такие, как Ален и ты — нет. Я понимаю, почему ты питаешь к нему симпатию. Он мягкосердечен, идеалист. Хочет видеть лучшее даже там и в тех, где ему очевидно нет места. Это дурные для Князя качества…       София так же неожиданно прервалась, как начала свой монолог, и Мия подумала, что было бы лучше, если бы она не стала продолжать. Сказанного уже было достаточно. Сказанное раздражало спину, как крошечные кошачьи царапки, недостаточно глубокие, и оттого сильнее ноющие.       «Сначала похвалила и следом облила помоями. Ну прям по заветам психологов. Спасибо, София».       Она не знала, что на это ответить. Не знала, ждала ли этого вампирша. Было просто горько, как от неудачно съеденной таблетки, вставшей поперёк горла. Зачем вообще были эти слова? Примирить? Снисходительно, как бестолкового, готового вот-вот разбушеваться ребёнка.       Мия решила не отводить взгляда от Ларсена. Это её… успокаивало. Переполняющая злость находила свою цель, и было в этом что-то естественное, закономерное. Заземляющее.       — И всё же хорошие — для друга, — вдруг прошелестело где-то между сухих бумаг. Тихо-тихо. Мия несколько раз озадаченно моргнула, решив, что ей послышалось. Что выпала какая-то необходимая часть разговора. Что она просто на минуту забылась. Однозначно послышалось! Не могли эти слова быть произнесены вампиршей. Это было так же нелепо, как представить её в джинсах.       «Ничто человеческое не чуждо… Неужели и тебе тоже?..»       Почему-то Мие было тяжело в это поверить. Слишком уж крепко сложился в её голове образ фон Гельц — несгибаемой, хладнокровной, язвительной до остроты, словно причиняемые обиды были необходимой для её существования подпиткой. Можно было гореть от гнева, протестовать, смиряться, съедать живьём себя, но обижаться… Бессмысленное занятие. Первое (и главное), что усваивается после знакомства с ней — София всегда права.       Но если действительно существовали чувства, которые что-то для неё значили, это было неожиданное открытие. Делало её чуть живее безупречного, бездушного манекена. Вот только… стоило этому радоваться? Мия промолчала, не став оборачиваться. Обхватила себя за плечи. Будто сквозняком повеяло. Отчего-то ей показалось, что приоткрывшаяся на миг суть вампирши сулила что-то страшнее, чем привычно отстранённая вежливость.       — Он не сказал тебе? — насмешливо то ли спросила, то ли констатировала фон Гельц, и, не получив реакции, чеканно выделила: — Виктор.       — Не сказал что?       Мия старалась, чтобы вопрос прозвучал не заинтересованно и ровно, хоть предательское сердце и дало осечку. Она вспомнила оборванный диалог в столовой. Бумаги, переданные Габриэлем.       — Почему я до сих пор здесь. Почему делаю то, что делаю. Это была его… просьба.       Лучше бы это были чёртовы бумаги.       Мия неопределённо пожала плечом, скривив губы, почувствовав, как быстро по груди поползло анестетиком равнодушие.       — Сложно поверить, что тебе нужны для этого особые распоряжения. Да и мне в общем-то… всё равно.       София коротко, почти беззвучно рассмеялась, и как-то враз убедительными показались все изыскания учёных о том, что смех служит выражению агрессии. Идеальное воплощение.       — Охотно верю. Секрет в том, чтобы вовремя отвернуться, правда? Закрыть глаза. Тогда это… почти даже не притворство. И волки своё получат, и шубка белая.       Мочки ушей нестерпимо зачесались, а голова запылала так, будто её толкнули в камин. Что это — обвинение в бездействии или лицемерии? Шубка у неё, значит, белая?! Мия с силой впилась ногтями в плечи, только бы не обронить какое-нибудь грязное ругательство.       Да когда она вообще навязывала свою мораль вампирам? Когда самолично выставляла себя за рамки их цинично-бездушного мира? Она со многим не соглашалась, многое было для неё дико, многое ранило и вынуждало лишь крепче цепляться за свои принципы. Проявлялось ли это в грубости и презрительности? Что ж, Мия никогда не была сильна в дипломатии, и быть удобной не любила и не могла. Но она училась принимать. Вампирами были её друзья, её семья, те, кто восхищал и кого было за что уважать. Вампиром была и она, пусть даже отчасти, пусть сглаженным юностью и не совсем правильным.       В конце концов, она не святая. Она тоже совершала дрянные поступки. Новый мир диктовал свои правила, а приобретённые силы манили своей чрезмерностью, пьянили обещанием недоступных простому человеку могущества, власти. Но обречь себя на бессердечие? Отказаться от доброты, сочувствия, привязанностей? Что тогда от неё останется?       — Виктору очень важна твоя невинность, так что ты правильно делаешь. Слишком редкое сокровище, чтобы зря пачкаться — для этого легко найдутся другие. Оставайся хорошей, Мия, так и правда… всем проще.       Она знала, в этом была тихая, но не менее грозная сила вампирши — уколоть, испытать, искусить. Нет нужды говорить прямо. Слова были её безупречным оружием — ядовитыми спорами, занозами, которые травили медленно, пока в попытках избавиться от них, не начнёшь сама сдирать с себя кожу.       И Мия сдирала. Упёрто повторяла про себя — она не была хорошей. Она не брезговала и не боялась испачкать руки. Она бы тоже измазалась по локти, по самую голову, если бы он попросил. Только Виктор никогда не попросит. Не толкнёт и не позволит сорваться. Это было взаимное понимание. Он видел хрупкость грани, переступить которую ей было легче лёгкого, ведь Мия всегда неслась без оглядки и сломя голову. Она была порывистой, а он — её якорем, даже если для этого приходилось самому переступать черту и на миг зависать над пропастью.       Кто знает, к чему привели бы её игры с огнём, если бы не его непоколебимая готовность покрыть себя шрамами и копотью, только бы не позволить ей ступить в этот чан с дёгтем. Как могла она судить его наравне с другими, когда в этом самозабвении Виктор защищал её душу, наивно и всецело ему вверенную? Как могла противиться, когда через неё он жадно тянулся к обожжённым остаткам собственной?       Мия понимала Виктора. Или очень хотела. Оправдывала ли, закрывала глаза? Плевать. Она понимала, ради чего он делал то, что делал. И совсем не понимала Софию.       «Ради каких выгод? Ради кого пачкалась ты?»       Губы растянулись в злой ухмылке. Если бы едкие слова содержали чуть меньше упоминаний мужа, чуть меньше издевательского намёка, что уж она то без оговорок принимала, что она его знала, они задели бы Мию сильнее и глубже. Но в них сквозило что-то абсурдно личное. Девушка несдержанно проговорила себе под нос:       — И почему у меня такое чувство, что за этим стоит какое-то слишком близко принятое оскорбление?       «Боже, только не говори, что когда-то он разбил тебе сердце. Сомневаюсь, что оно у тебя есть — это первое. А во-вторых, меня просто стошнит, — язвительно заметила в мыслях, а после с какой-то усталой обречённостью добавила: — Проклятое место. Вы все здесь тронулись. И я большего всего».       — Артикуляция, Мия. Тяжело воспринимать собеседника, когда он невразумительно бурчит себе под нос.       — Повторю, сегодня день поганых разговоров, о котором меня не предупредили? Сказала же, мне всё равно. Думай, как хочешь. Удивлена, что ты считаешь нужным оправдаться передо мной.       Что-то резко щёлкнуло за спиной, вынудив тело невольно вздрогнуть. Последние слова явно оказались лишними. Мия не хотела ссоры, но осознавала, что сказала это нарочно. Она чувствовала непреодолимую нужду задеть её в ответ.       Голос вампирши неуловимо стал слаще, чем сироп. Неуловимо ближе.       — В том, что ты называешь грязью? Дорогая, я в ней по горло. Это почти чувство… дома. Мой вопрос в том, — послышался размеренный стук каблуков, неспешный, почти угрожающий, требующий повернуться к нему лицом, — примешь её ты или так и продолжишь фанатично драить то, что никогда не отмоется от черноты? Может, пришло время снять свои розовые очки, Мия?       Девушка резко дёрнулась всем корпусом к собеседнице. Их взгляды наконец встретились, и брови фон Гельц на секунду аккуратно изогнулись в удивлении, тут же сменившись сложной гримасой недовольства и обеспокоенности.       — Холера, что с твоим лицом?..       Мия, как заговорённая, тут же коснулась его рукой, но раньше София в мгновение оказалась рядом, перехватила её запястье и без лишних церемоний потянула к высокому, в полный рост зеркалу в углу. Плотный, тёмно-синий габардин штор ответственно прятал послеполуденное солнце, напоминающее о себе лишь мягким теплом, но даже созданный им сумрак не скрыл две женские фигуры, выделившиеся в отражении неестественной бледностью и землисто-красным цветом одежд.       Мию даже ужаснула эта неожиданная похожесть — вещи легко могли выдать принадлежность одному гардеробу. Пока вампирша отвлеклась на стоящий подле геридон, она вскользь прошлась взглядом по струящейся ткани высоких палаццо и простому атласному топу в тон, что составляли идеальный дуэт и при первом взгляде напоминали платье, немногим отличное от её собственного. Рука дёрганно оправила короткий рукав-крылышко и запах длинной юбки, лишающие образ молодой девушки лишней строгости. Как если бы желала напомнить себе об их непреодолимых различиях даже в таких мелочах.       Подавшись ближе к зеркалу, Мия тут же поняла причину восклицания Софии и досадливо поморщилась. Она успела забыть о случившемся в коридоре конфузе. Под носом и на подбородке краснели небрежно стёртые следы крови.       Сбоку раздался тихий всплеск. Большая плоская чаша, стоящая на белом мраморном одноногом столике, поймала слабый отсвет. Глаза быстро оценили и расставленные подле тряпицы, склянки и пузырьки. Девушка задержала дыхание, ощутив накатившую слабость, дёрнулась в сторону, возмущённо отмахнувшись от протянутой к ней руки вампирши.       — Успокойся, это вода, — со снисходительным недоумением в голосе заметила фон Гельц.       Узловатые пальцы сжимали сложенный в несколько раз лоскут марли, тёмный от пропитавшей его влаги. Мия грубовато приняла, не посчитав нужным поблагодарить, по-прежнему раздираемая сомнениями и раздражением на Софию, на поплывшее от дурноты зрение и всю эту гнетущую ситуацию в целом. Отвернувшись к отражению, она всё же тайком потянула носом, различила слабый аптечный запах, в общем-то обычный для марли, и, сойдясь с собой на том, что его вполне можно потерпеть, если не вдыхать слишком глубоко, начала аккуратно стирать кровь с кожи.       — Так что стряслось?       — Ничего.       — Упала?       — Боже, — зло выдохнула Мия, закатив глаза, после чего наградила собеседницу особенно недовольным взглядом в отражении. София слабо улыбалась, теперь явно уверенная, что после такой шпильки девушка ответит. — Я слушала. Под-слушивала, если так больше нравится. Долго. Как ты говоришь, решила с пользой провести время.       Та, как бы в признательность, слегка кивнула, но взгляд её стал задумчивым и затуманенным.       — Что-то дельное?       — М-м, дай-ка подумать… Бестолковые споры за власть, разговоры про грязное бельё де Рьё, инсинуации о том, что Виктор проворачивает дела с Ларсен, чтобы подмять под себя Нидерланды, или сплетни о том, что я просто кормушка князя? — с сарказмом протянула. — Скажи мне.       — Тебя это задевает?       — Меня это бесит. Враньё, пустые выдумки и сплетни. Посредственный способ придать себе значимости.       — Тебе не хватает толстокожести. В высшем обществе всё игра, и правда — самая слабая из фигур, никому неинтересная и в общем-то не сильно нужная. Неважно, кто и что говорит, важен сигнал, который за этим стоит: где искать точку соприкосновения, какую тактику выбрать, как себя повести. Тогда ничто не ранит, всё станет полезно, всё важно. Тогда и вежливая улыбка перестанет ощущаться гримасой… даже если единственным твоим желанием останется угостить лицо собеседника вином или кулаком, — покровительственно, с иронической улыбкой на алых губах произнесла фон Гельц, и тут же добавила: — Ты учишься. Молодец.       Мия изумлённо вгляделась в лицо вампирши. Разговор с ней напоминал поездку на американских горках: стремительное падение и мёртвую петлю, заставляющую внутренности прилипать к позвоночнику, сменяющуюся неспешным скольжением, как ни в чём не бывало. Ни искренности, ни симпатии. И вопреки всему в этом не ощущалось двуличия, не ощущалось притворства. Она действительно так чувствовала, действительно верила в то, о чём говорила. Наверное, в этом и секрет её многочисленных знакомств и связей. София не растрачивала себя на них больше, чем того требовала минута, ситуация — она была главным церемониймейстером любого взаимодействия. Каждое из них было коротким спектаклем, разыгранным по назначенным ею правилам. Никто не уходил прежде, чем она прочно вплетала его в свою паутину. Никто не уходил неудовлетворённым, не получив иллюзии, что он приобрёл больше, чем пообещал в ответ.       Девушка почувствовала, как горячо нагрелись щёки от злости на себя, на то позорное удовлетворение, которое незаметно впрыснулось в вены похвалой фон Гельц. Отчего-то именно её признание всегда ощущалось особенным, значимым. Мия ненавидела эту бессознательную жажду приблизиться к ней и встать на равных.       Она передёрнула плечом и как бы невзначай спросила:       — Хочешь это использовать?       — О нет. Улов твой, тебе и решать, что делать с этими сведениями.       — Ничего нового для тебя, да?              Уголки губ вампирши коротко дёрнулись вверх, но согласия или возражений не последовало.       — Тебя никто не заметил?       — Нет, — быстро отрезала Мия, но, немного подумав, с неохотой добавила: — Столкнулась с Йостом здесь, у двери. Его тоже… подслушала.       — Хорошо, если так: он не из болтливых. Не нужно, чтобы кто-то видел тебя в таком… состоянии.       — Удар хватит от небезупречного зрелища? — желчно заметила девушка. Нетерпеливо развернув тряпку, она сложила её изнанкой наверх, скрывая следы крови. Марля начинала высыхать, и теперь неприятно царапала кожу, оставляя подбородок не менее розовым, чем он был до её манипуляций с кожей. — Это просто моё тело. Немножко больше человеческое, знаешь? Устала от вашего педантизма.       — Пожалеть тебя?       Мия прикусила изнутри щёку, только бы не взвиться рассерженной кошкой. Протяжно выдохнув, она повернула лицо к Софии и с намеренной членораздельностью проговорила:       — Оставь себе. Просто, может, стоит уже определиться, что задевает вашу тонкую душевную организацию больше — людское несовершенство или то, что я единственная вылезла из этой проклятой машины без единой царапины? Брезгуете или всё же боитесь, а?       — Кто-то сегодня сильно не в духе? Понимаю. Если тебе дурно, не стоило испытывать организм на прочность и приходить сюда. Уметь вовремя и красиво отступать тоже искусство. И прекрати наконец тереть, делаешь только хуже.       Мия не заметила, как фон Гельц оказалась к ней вплотную. Бледная кисть неуловимо вырвала тряпицу из девичьих пальцев. Она безвольно застыла, широко распахнутыми глазами вперившись в лицо вампирши. Смогла даже различить своё искажённое отражение в гранатовых глазах, оказавшихся до неприличия близко.       Любое другое существо выдало бы своим пульсирующим теплом, как минимум, своим телесным присутствием. Рядом с Софией сквозило холодом. Едва ощутимым, скользящим, как возле бетонной стены или от забытого на морозе атласа. Мия не сразу почувствовала, как фаланга женского пальца невесомо прошлась по щеке, вторя критическому взгляду. Не смогла воспротивиться, когда рука перехватила её подбородок, открыв зеркалу отражение недоумения, застывшего на лице.       — Кого ты видишь, Мия? Молодую женщину, которая способна со спокойным достоинством показать вампирам, что она им ровня, или обиженную девчушку, которая по нелепой случайности и никак иначе оказалась не в то время, не в том месте? Как думаешь, кого видят они? — Глухой шёпот, припылённый, как цвет губ, с которых он слетал, едва касался хрящика уха. Колкий, как аромат морозной клюквы. — В действительности, это единственный вопрос, который ты должна себе задавать. Никому нет дела до того, что у тебя внутри. Никто не станет утруждаться, чтобы заглянуть и понять. Они увидят лишь, что ты захочешь им показать. Надо только мудро выбрать маску, с которой они смогут сыграть. К слову… об этом мы уже когда-то говорили, помнишь?       Мия помнила. Сейчас особенно явственно. Ярче, чем пережить дежавю. Слепо вглядываясь в застывшие на зеркальной поверхности силуэты — свой, неуместно светлый в этих одеждах, и Софии, холодной, контрастной, как примерещившаяся тень, — она словно вернулась назад во времени. В один из тех безмятежных эпизодов, к которым память редко возвращает за просто так.       Ей с трудом удавалось спокойно стоять на месте. Мысли без устали летали от тезисов её дипломного проекта к десятку начатых, но так и не законченных черновиков статей, до предвкушающих картин грядущего вечера, зачастую смешиваясь в один несуразный комок образов, напоминающих творения авангардистов. Порой она зависала, порой казалось, что на неё накатывало опьянение. Наверное, всего-то стоило уделять сну больше, чем три часа, времени.       Засмотревшись на потоки ливня за огромным, ничем не стеснённым окном, Мия несдержанно растянула рот широким зевком. Март в Фили по обыкновению был серым, промозглым и щёдрым на дожди, что только усугубляло не самое бодрое состояние девушки.       — Надеюсь, мне не нужно напоминать тебе об элементарных правилах этикета. Зевать с открытым ртом — это моветон, Мия, — раздался позади голос Софии.       — Если я буду умирать на вечере от скуки, так уж и быть, прикроюсь рукой. О, и я даже знаю, что должна быть тыльная сторона левой!       — Всё же постарайся делать это с закрытым ртом. Иначе рискуешь создать у князей впечатление, что их компания тебе докучает, а это совсем уже неприлично и оскорбительно. И повернись обратно к зеркалу, будь добра.       Мия глубоко вздохнула, придержав на груди полуготовое платье, и с неохотой подчинилась. Слегка покачавшись, попеременно смещая вес с одной на другую опорную ногу, она наконец нашла более удобное положение и постаралась встать прямо. Тут же засуетилась возле юбки мастерица, знакомая Софии, не так давно открывшая в городе люксовую ателье-студию. За все встречи Мия узнала лишь, что её зовут Гретхен и она немка. Вампирша была немногословна, почему-то считая нужным разговаривать с фон Гельц исключительно на немецком. Та отвечала тем же, но в такой манере, что неизменно создавалось впечатление, будто она её отчитывала. От этого здесь царила не самая тёплая и здоровая атмосфера, и, каждый раз изредка ловя взгляд Гретхен, Мия не могла сдержать себя от того, чтобы подбадривающе ей улыбнуться, хотя и сомневалась, что вампирше это нужно.       Высокие зеркала, полукругом обступившие широкую платформу, ловили каждый угол студии, делая и без того просторное помещение ещё больше. Здесь было светло, искристо, будто её поместили в бокал шампанского или в стеклянный шар с огоньками, акцентно ярко выделялись лишь бархатно-синие кресла и красные ткани, которых нынче здесь было в избытке. От этого почти рябило в глазах.       Мия на секунду смежила веки, в очередной раз задумавшись, позволено ли ей глубоко дышать, когда Гретхен возится с подгонкой боковых швов. Эта была всего лишь вторая примерка, но она чудовищно её утомляла. В её личном расписании этот пункт был неизменно отмечен знаком пустой траты времени: она не видела проблемы в том, чтобы просто купить готовое, но искушённые вампиры, очевидно, не разделили бы ни её мнения, ни вкуса. А произвести впечатление было нужно. Хотелось. Мероприятие было важным для Виктора, и она просто не посмела бы его подвести.       — Оно обязательно должно быть красным? — неуверенно поинтересовалась девушка. София вновь показалась за спиной, оценивающе пройдясь взглядом по тому, что должно было в скором времени стать вечерним нарядом. Сосредоточенность на лице вампирши, с которой она искала малейшую причину возможных претензий, и напряжённо сжавшиеся губы Гретхен, заставили Мию слегка пожалеть, что она вообще подала голос.       — Какие-то проблемы?       — Никаких проблем. Просто цвет слишком, м-м, кричащий. Не совсем мой, что ли. Вообще, если бы спросили мои пожелания…       — Это традиция, — вскинув брови, отрезала София. — Красный с древнейших времён носили представители высших сословий, императоры, папство. Это показатель статуса, силы и власти. В него облачатся все приглашённые князья и княгини, как заведено при назначении титула. Небольшие элементы вроде аксессуаров и бижутерии позволены самому близкому окружению: супругам, фаворитам, семье. Как отметка, знак высочайшего расположения.       — Что только подкрепляет мой вопрос! Какое у меня тогда право быть в нём? Мы с Виктором даже не вместе идём, — несколько потухшим голосом добавила Мия.       София вежливо сделала вид, что не заметила прозвучавшей в нём досады, уведя взгляд к юбке. Неспешно покружив вдоль платформы, она вдруг протянула раскрытую ладонь, тонкие пальцы коротко дёрнулись вверх пару раз, будто она подкинула невидимый мяч. Мия с сомнением нахмурилась, но послушно приподнялась на мысках. Вампирша однако осталась неудовлетворённой и резко бросила в сторону:       — Gib ihr die Schuhe.       Гретхен тут же подорвалась с места и поставила перед девушкой пару аккуратных «лодочек» на низком каблуке. Мия легко ступила в них, шагнула взад-вперёд, и не без некоторой доли удивления, довольно заметила:       — Удобные.       — Разумеется. На таких мероприятиях, если они удаются, обыкновенно много танцуют: у вампиров совершенный слух и подавляющая часть из нас высоко ценит музыку. Если тебя пригласит князь, отказ недопустим — только если раньше пообещаешь танец другому. К слову, отдавать предпочтение одному партнёру — дурной тон.       — Всё настолько чинно и строго?       — А ты ожидала Содом и Гоморру?       Девушка прыснула. София легко подкинула край расклешённой юбки и, дождавшись, когда атласная ткань замрёт правильными складками, вновь чопорно обратилась к Гретхен: — Der Rock sollte kürzer sein.       Вампирша согласно кивнула, вновь опустившись к платформе, и начала быстро и ловко отворачивать и снова подбирать необработанный край, закалывая его тончайшими булавками. Фон Гельц обратила наконец взгляд к зеркалу, встретившись в отражении с глазами девушки, и ответила:       — Ход весьма дерзок, но, если всё сыграет, как надо, риск окупится сполна, не сомневайся.       — Ну да, всего-то решат, что я зазналась. Или просто наглая, — Мия недовольно поморщила нос, почему-то вспомнив не самым приятным образом сложившееся знакомство с белобрысой сестрой главы клана Аши.       — Величественность не исключает степенности, достаточно спрятать гонор. Поверь, для скромности и необходимости быть незаметной ещё найдётся масса поводов. Сейчас важнее выделиться, составить у высшего света правильное впечатление.       — Знать бы ещё, какое оно это правильное впечатление…       Зеркальная София до смешного медленно моргнула, как если бы ответ девушки загнал её в тупик. Она вновь обошла платформу, остановилась рядом с мастерицей и чуть махнула пальцами, словно отгоняла дворовую кошку. Гретхен без возражений собрала немногочисленный инвентарь, поднялась и, так и не проронив ни слова, отошла в дальний конец комнаты.       Мия раньше почувствовала, чем увидела, оказавшуюся рядом с ней на платформе вампиршу. Отчего-то такую же неуютную в этой близости, как погода за окном. Вдоль позвоночника скатилась череда мурашек, когда холодные костяшки невесомо тронули её поясницу, заставляя подобраться и прямо взглянуть на их отражение.       София была немногим её выше, лишь каблук делал разницу их роста значительнее. Иногда Мия ловила себя на том, что засматривалась на фон Гельц: на правильную линию худых плеч, безупречную осанку и чудовищно тонкие щиколотки, вызывающие почти такие же острые приступы зависти и неуверенности, как и её маленький, аккуратный нос. Но сейчас, оказавшись столь рядом, как две противопоставленные карточки в каком-нибудь каталоге, подумала, что в её внешности есть что-то неприятное. Она вызывала невольное желание сравнивать. Мия вскинула подбородок, бессознательно выставила вперёд грудь и, удовлетворившись увиденным, по-детски шкодливо чуть улыбнулась тому, что хотя бы в этом она могла накинуть пару баллов уже своей более удачливой генетике.       — Лучше задай себе вопрос: «правильным» — для кого?». Ты первая в своём роде, появившаяся за многие-многие годы. Никто в Старом Свете о тебе не знает, Мора ещё не вполне оправился после своего, м-м, некрасивого поражения, чтобы навязывать другим удобное ему мнение. Это шанс, Мия. Шанс запомниться так, как угодно тебе, выбрать подходящие место, роль.       — И вырядить меня в «их» цвет вроде как показать, что я им ровня?       — Безусловно.       — Почему бы мне просто не сопровождать Виктора?       — Тогда тебя едва ли запомнят, как Рождённую Луной, скорее, как хорошенькое приложение. Решать тебе, конечно. — София иронично улыбнулась в ответ на недовольно скривившееся лицо девушки. Было в этой доброжелательности что-то сильно напускное. Мия сомневалась, что фон Гельц в действительности беспокоилась о репутации, которая сложится вокруг неё после грядущего вечера. И та быстро подтвердила свои истинные намерения. — Но я бы не советовала сейчас давать другим князьям повод усомниться в титуле Виктора и демонстрировать вашу… связь. Нам ведь не нужны пересуды о том, что он нечестно присвоил себе власть, затуманив голову неопытной девчонке с поразительными силами и прибрав её к рукам, верно? Самостоятельной фигурой ты ценнее. Для каждого из вас. Продемонстрировав расположение ему, как будущий Страж, накинешь несколько плюсов в глазах тех вампиров, которые ещё помнят значимость Ордена в прежние времена и верят во все эти истории про судьбу. А что может быть судьбоноснее, чем титул, заполученный в битве с посланником Луны плечом к плечу? Лояльный тебе и Ордену князь тоже плюс, и немалый: в обществе людей мы имеем определённое влияние, храним многие древние знания, да и взаимодействовать тебе куда чаще придётся с вампирами, а не с волками.       — Ладно-ладно, можешь не распаляться, я поняла. Если так будет лучше для Виктора, я поступлю, как скажешь. Один вечер уж справлюсь, — хмыкнула Мия, почувствовав непреодолимую потребность разбавить эту тягостный разговор, облепивший её, как удушливо плотный воздух перед грозой. В глазах вампирши на секунду промелькнуло уже виденное однажды уважение, и собравшееся в горле, словно ком земли, напряжение немного спало. — Думаешь, всё пройдёт гладко? В смысле… Они ведь признают его титул, раз уж собрались прилететь сюда?       — Не сомневайся. Это просто формальность, как и «испытательный срок» на деле лишь громкие слова. Старики любят придать себе значимости, — насмешливо выдала София. — Виктор проделал большую работу, никаких серьёзных проблем за последние полгода. Но главное — его титул давно признали те, от чьего лица он избран говорить, решать споры и вершить правосудие — местные и наиболее уважаемые из вампиров в штатах. Никто из европейцев не встанет против, все это понимают, но обменяться взаимной учтивостью необходимо. Старейшие князья выражают этим приёмом свою благосклонность, а он, в свою очередь, смиренность перед их мудростью. Так заведено. К тому же им любопытно взглянуть на тебя.       — Стану и хлебом, и зрелищем, ясно.       — Не будь так строга. Я думала, тебе нравится собирать истории. Поверь, каждый из прибывающих сойдёт за добротный многотомник, удивительные экземпляры. Не все из них приятны, безусловно, но ни одного нельзя назвать посредственностью.       — И ты мне про них расскажешь? — с сомнением спросила Мия.       — Разумеется. Но только необходимую малость, иначе в чём интерес? Будет немало тех, кто и без моей помощи найдёт удовольствие в том, чтобы увлечь тебя беседой. Титул титулом, но, как и все мужчины, князья самолюбивы и словоохотливы, когда дело касается их.       Взгляд Софии оценивающе, с какой-то затаённой хитрецой прошёлся по телу девушки в отражении. Хватило коротко моргнуть, чтобы упустить секундный миг, когда фигура вампирши вдруг выросла перед ней.       — Ты чего?..       — Волосы надо будет убрать… — Тонкая рука откинула светлую прядь с левого плеча, легко тронула правое ухо, уводя волосы от лица. Мия в каком-то необъяснимом оцепенении, будто от наложенного гипноза, видела, как в пальцах фон Гельц показалась миниатюрная баночка с красной помадой. Лицо загорелось, когда мягкая кисть прохладой коснулась губ, будто ничего естественнее не происходило. — … и добавить цвета. Не переживай, с твоими данными образ получится безупречным. Ни один женский взгляд не найдёт огрехи, чтобы зацепиться, мужчины и вовсе менее притязательны.       Мия чувствовала, как с каждым движением кисти холод всё сильнее распространялся до подушечек пальцев, но не могла заставить себя пошевелиться. Чувствовала на лице прохладное дыхание вампирши, запах её парфюма, дурманящий, заволакивающий голову, как густая дымка от благовоний для окуривания. Что-то от розы, изыска жасмина, ладана и землистой влажности, в которой расцветают в ночи тропические хищницы.       Уголки её полных губ вдруг дрогнули, секундно устремившись вверх, когда она будто между делом заметила:       — Многие из князей холосты.       «Это ещё к чему?» — возмущённо пронеслось в уме.       Дурман тут же рассеялся, и Мия отпрянула. Но женские пальцы поймали её подбородок, мгновение удерживали на месте, пока взгляд критически осматривал получившийся результат. Видимо, вполне удовлетворённая, София сама отступила на шаг, освобождая личное пространство девушки, и сказала:       — Видишь? Красный — универсальный цвет. Благородный и уникальный. Секрет в оттенке, и этот… — фон Гельц вдруг запнулась, скользнула взглядом по платью, будто впервые увидела. Скулы выделились острее, губы напряглись и стали в разы тоньше. Сквозь зубы она прошипела: — никуда не годится. Сколько раз нужно было сказать?.. Для жилета… фалунский. Гретхен!       Вампирша на мгновение опустила веки, в театральном жесте приложив пальцы к виску, словно собственный прозвеневший голос и грубый тон причинили нестерпимую боль. В следующую секунду выразительный рот растянулся в широкой улыбке, угрожающей своей доброжелательностью и не предвещающей несчастной мастерице ничего хорошего. Тут же забыв о существовании Мии, София сошла с платформы, каблуки застучали свой грозный ритм, вторя отрывистой немецкой речи.       Мия глубоко выдохнула. Сердце отчего-то колотилось, как сумасшедшее. На веки будто опустился густой туман, и потому она не сразу заметила в уголке глаза высокий силуэт, плечом подпирающий косяк раскрытой двери. Силуэт, которого ещё мгновение назад здесь не было. Силуэт, который не оставлял ни малейшего шанса её агонизирующему сердцу вернуться к здоровому ритму.       Она повернула лицо, встречая прикованный к ней взгляд Виктора, понимающий, источающий спокойную поддержку. Чуть более вожделеющий, чем обычный. Не осталось места ни удивлению его неожиданным появлением, ни тени вопроса о причинах его здесь нахождения. Губы её раскрылись, поплыли, украсив лицо ярчайшей улыбкой.       Последние месяцы Мия чувствовала себя опоённой им.       Она его обожала.       Обожала, когда усталые глаза отказывались учиться ночами, и он терпеливо зачитывал вслух университетские пособия и её неряшливые записи. Когда не хотелось злиться на пробки и тонущие в зеледеневшей слякоти и снежных комьях дороги, потому что в такие дни он неизменно забирал её из редакции и после занятий и в салоне ощущалось тепло совсем не из-за включенного отопителя. Когда замечала его нарочно согретые руки и ощущала в самом этом больше заботы, чем во всех ухаживающих процедурах, которыми она сама любила баловать измученную зимними холодами кожу. Когда бабушка настойчиво напоминала — не единожды, и не дважды — что непременно ждёт их на своём юбилее в апреле, потому что была очарована им не меньше. Мия обожала его в несуразное Рождество с семьёй, обожала во время совместных ужинов, в спальне и на поздних прогулках с Йориком. Обожала настолько, что это чувство почти уже в ней не умещалось.       Вся происходящая кутерьма с примеркой, визит европейцев и их чинный вечер, все наставления Софии, какие-то там тактики того, как себя повести и какое впечатление произвести вмиг потеряли для неё смысл. Стало неважно, во что её оденут, что будут говорить и оправдает ли она их ожидания. Мия чувствовала, что ни одна самая увлекательная беседа с древнейшим и интереснейшим вампиром не скрасит её время больше, чем молчание с Виктором. Знала, что никто не посмотрит на неё с большим одобрением, большим уважением и восхищением, и что для этого даже не было необходимости стараться и искать подходящую роль. Наверное, если бы подобные чувства были знакомы Софие, она не стала бы сомневаться — ни на йоту — что Мия всё сделает правильно. Чувство обожания было сильнее разума, сильнее её самой. Ничем не выводимое, красной нитью вшитое под кожу, стежками оставленное на сердце.       «Люблю,» — покорно шепнул неугомонный орган и, казалось, наконец умиротворённо замолк.       Мия выскользнула из туфель, беззвучно соскочила с платформы и, подобрав колючий из-за булавок подол, бросилась к выходу. Ладонь Виктора с готовностью поймала её талию, скользнула к пояснице, утягивая девушку в небольшой коридорчик, скрывший их от слепящего блеска люстр и занятых спором вампирш. Тихий смех всё же несдержанно вырвался из груди. Она приникла к вампиру, с наслаждением зажмурилась в ответ на нежный поцелуй, задевший висок. С готовностью потянулась уже за другим, более сладким и жадным, но он вдруг чуть отстранился, и это едва заметное движение кольнуло её так, будто он удалился на метр.       Густые брови слегка насупились. Виктор ласково огладил пальцами её щёки, но взгляд остался недоумевающим, отчуждённым. Взгляд, направленный на её губы. Мия вдруг ощутила, какими они были несуразно тяжёлыми. Липкими, как ядовитый цветок, и горькими, как отрава. Она даже удивилась, как могла не почувствовать этого раньше. Захотелось тут же стереть, освободить нежную кожу от этого тягостного плена.       — София… экспериментирует с моим образом на вечер, — пробурчала девушка.       — Я понял, — наконец улыбнувшись и скинув минутное оцепенение, ответил Виктор.       — Прости, не подумала. Видок бы у тебя был, конечно…       Мия хихикнула, выразительно вскинув брови. Вместо ответа вампир приник к её лбу, пощекотав его густой чёлкой, оставил короткий поцелуй, ещё один на скуле, и в волосах, и на загоревшемся хрящике уха. Разнеженная этой неожиданной лаской, она не сразу смогла спросить:       — Что, уже пришла очередь для твоих мучений?       — Рассчитывал слегка их отсрочить. Если ты позволишь украсть тебя на короткий перерыв на кофе.       — Да, пожа-алуйста, — наигранно моляще протянула Мия, в действительно желая лишь поскорее избавиться от гадкого косметического продукта и ответно расцеловать прекрасное лицо возлюбленного.       — Виктор, — отрезвляюще прозвучал за спиной чуть удивлённый голос Софии. Девушка поморщилась от досады, отстранилась, но не стала убирать руки с талии вампира. В конце концов, это ещё не пресловутый вечер и не перед кем было скрываться, разыгрывая лишь вежливость и холодное расположение. Отчего-то именно теперь хотелось демонстрировать это чувство обладаниям им. Может, за один лишь факт запрета. — Ты рано. Хотя, вероятно, к лучшему…       Взгляд Софии задержался на руке Мии, соскользнул к недоделанному наряду.       — Платье придётся отшить заново, сегодня уже нет смысла продолжать примерку. — Она холодно улыбнулась, обратив уже заметно более воодушевлённый взор к Виктору. — Займёмся фраком.       — Я не сомневаюсь в твоей необычайной работоспособности. И всё же настаиваю, чтобы вы с мисс Фохт взяли небольшой перерыв. Дай ей немного воздуха. Отдохни. Выпей кофе. Я вернусь ко времени, на которое мы договаривались.       Ван Арт говорил с привычной вежливостью, но в голосе отчётливо чувствовалось давление, не терпящее дискуссий и возражений. Мия только сейчас задумалась, что этой манерой они с Софией удивительно походили друг на друга. С той лишь разницей, что, испытывая на других эту силу, вампирша не могла противиться её воздействию на себя саму.       Блеск алых глаз вполне красноречиво выражал, что она с большим удовольствием сделала бы с предложенным кофе, но лицо держало самое что ни на есть доброжелательное и будто бы даже благодарное выражение.       — Что ж, прекрасно, — жеманно выдала она. — Уверена, ты не станешь пренебрегать нашим временем, в конце концов у Гретхен есть и другие клиенты. Менее почётные, но всё же клиенты. Через сорок минут, значит.       Вампирша, не прощаясь с девушкой, но одарив её натянутой улыбкой, развернулась на каблуках и скрылась в студии. Мия иронично дёрнула уголком рта, искоса глянув на Виктора. Но, казалось, его настрой Софии нисколько не смутил. Он спокойно заправил прядь волос за девичье ухо, и тепло произнёс:       — Собери свои вещи. Я дождусь у выхода.       — Угу, — промычала в ответ девушка, на секунду теснее прижавшись к вампиру.       Досадная новость о необходимости с нуля переделать наряд на вечер, а значит, и пережить ещё несколько лишних примерок, раздражение из-за впустую потраченного времени слегка кололись под кожей. Но отчего-то губы тянуло с трудом сдерживаемой улыбкой. Лёгкие распирало безграничное воодушевление, благодарность, почти ребяческая радость. Мия знала о его плотном графике, о важности предстоящих княжеских визитов, знала о присущем вампирам педантизме, о том, чем чревато намеренно злить фон Гельц, пренебрегая её тщательно взвешенными и выверенными планами. Но сейчас значимым было лишь то, что отдавали предпочтение её компании. Неповторимо особенным лишь потому, что предпочитали такие невообразимые мужчины таким женщинам, как София.       Она непроизвольно стиснула онемевшие фаланги. Стало вдруг очень горько и захотелось дать себе по лбу за глупость ранее промелькнувших мыслей. Глядя теперь на гордо выпрямленный силуэт вампирши в зеркале, на каждую безупречную деталь тщательно собранного и скрытого напускной простотой образа, Мия с болезненной честностью признала: нет, таких женщин не бросают, им не разбивают сердце, даже если оно у них есть. Такие женщины уходят сами и их не забывают. Непокорённая Лилит против послушной овечки Евы — итог заведомый.       — Вижу, ты свой выбор сделала. Откусила, правда, больше, чем способна проглотить. Но это ничего: способность с лучшей точностью предсказывать последствия придёт со временем.       Мия отмерла на этих словах. Словно смахивая мерзкого паука, грубовато ударила по запястью вампирши, отстраняя её кисть от лица. Губы Софии на секунду брезгливо скривились, но взгляд плохо скрывал… удовольствие. Она ждала этого. Намеренно подначивала, добивалась, чтобы девушка лопнула, заискрила, как разорвавшийся фейерверк. Вампирша говорила меньше, чем думала. Подбрасывала в разнузданное пламя сучок за сучком, но накрывала его стеной недосказанности, будто колпаком. И Мия тлела, чувствовала, как гарь отравой заполняла нутро, как сил отвечать и здраво мыслить становилось всё меньше, потому что хотелось лишь оголтело кричать, нагрубить, разодрать себе горло, чтобы невысказанные слова полились из него неостановимым, сносящим потоком. Но добираясь до рта, они оседали в нём лишь угольными хлопьями.       Едва размыкая зубы, заставляя двигаться свой неповоротливый, сухой язык, она процедила, в упор взглянув на фон Гельц:       — Какая-то проблема? У нас с тобой. Ну так не сдерживайся, облегчи душу.       — Всё играешь… — София оценивающе прошлась глазами по её лицу, слабо улыбнулась, выражая напускное понимание, и… отступила. Степенно отошла к резному комоду, на котором покоилась оставленная ею сумка. Она не желала отвечать на откровенную нападку, вступать в эту битву, а может просто ждала подходящих условий, чтобы поставить девушку в заведомо проигрышную позицию. Мия жаждала развязки, жаждала сбросить накинутое сотней чужих цепей напряжение, и только больше злилась, потому что её демонстративно оставляли за стоп-линией. — Ты мне нравишься, Мия, правда. Путь, который ты выбрала, требует немалой смелости, я это уважаю. Проблема… в том, что ты по-прежнему купаешься в иллюзии, будто всё происходит вокруг тебя и все без оглядки и сомнений пойдут тем же путём.       Она глотнула воздуха, открыла уже рот, чтобы горячо осадить вампиршу, заставить проглотить эту ложь, хотя бы повторить в лицо, а не куда-то под нос, будто брошенные слова были неоспоримой, ещё одной неинтересной правдой, до которой ей не было большого дела. И София вдруг обернулась. Загоревшийся алый взгляд хлестнул, и лёд в нём треснул и посыпался, когда она остро выделила:       — Я — нет. И молча наблюдать, как Виктор в очередной раз ставит на кон всё, что через пот и кровь пришло к нему в руки, тоже не стану.       Оцепенение, вызванное неуютным взглядом, мигом лопнуло. Мия, неожиданно даже для себя, истерично хохотнула, звонко, с надрывом, поспешно прикрыла рот ладонями, испугавшись и этой реакции, и себя. Стало противно, стало стыдно перед ним, когда она коротко увела взгляд в сторону кровати с балдахином. Щекотка по-прежнему мягко драла грудь. Но ей больше не было смешно. Её тошнило от этого разговора. Просто, чёрт возьми, тошнило.       — У тебя какая-то одержимость его титулом, или что?       — Мы начинали этот путь вместе, я помогаю ему не терять ориентиры, — спокойно объяснила фон Гельц, будто и не придав значимости только что выкинутой девушкой сцене. С каким-то непонятным лукавством добавила: — Такова функция друга.       — О, да?.. По-моему, Виктор не сильно то жаждал этого титула.       — Он вспомнит. Уже вспоминает.       — Что вспоминает?       — Азарт игры. Однажды вступив, с таких дистанций не сходят, Мия. Только мёртвыми. — Позвенев чем-то в сумочке, она вновь направилась к девушке. На миг притормозила, словно её убитый вид действительно мог что-то в ней задеть. Взгляд отразил нарочитую усталость, притворное сочувствие, как бы пытаясь убедить их обеих, что они по-прежнему заодно. Тенью скользнув за её спиной, она мягко шепнула где-то над левым плечом: — Виктор не должен упустить титул, а всё происходящее сейчас вокруг Стражей, тебя… усложняет это. Сама слышала.       Мия криво улыбнулась, больше на автомате, и заметила странно глухо, будто у неё забило пазухи:       – Ты же тогда убеждала, что нас союз будет полезен ему.       — М-м… — Отражение вампирши приняло озадаченный вид. Казалось, ей потребовалось время вспомнить или признать, что столь абсурдные умозаключения когда-то приходили в её голову. Брови вдруг коротко дрогнули, изящно изогнулись — мол, и такие незначительные оплошности случались. Она отвернулась, слух едва различил тихо брошенное: — Кто же знал, что всё так затянется.       «Мы» затянемся?» — отрешённо вопросила внутри Мия, уже не чувствуя в себе лишних сил, которые можно было бросить на то, чтобы разгневаться. Ей было холодно, пресно. Никак. Разбитые иллюзии ледяным крошевом рассыпались по всей брюшной полости. Целая тонна, не меньше.       Она смотрела на своё отражение в зеркале и не узнавала себя. Такую утомлённую, осунувшуюся. Слабую. Стоило ли удивляться, что она не могла добиться пылкого желания от Виктора — в ассоциативный ряд её и кровати встал бы лишь длительный сон, да лечебные припарки.       А ведь когда-то её отражение выглядело счастливым. Задиристым, пышущим, безрассудным. Глупым, наверное. Смиренно влюблённым и потому легко принимающим всё, что скажут, всё, что попросят. В той иллюзии было просто. Не больно.       Мие казалось, что всё вдруг резко предстало перед ней в другом свете. Все тогдашние наставления вампирши, её жеманная открытость. Правда, которой она делилась, доверяя бесценнейшие уловки, чтобы обойти правила игры, в которой они ещё были на одной стороне.       «Под кем тебе было выгоднее видеть меня, София? Каким-нибудь Стефаном? — со злым весельем пронеслось в мыслях, когда память услужливо подкинула их общую беседу с болгарским князем на том вечере, в которую вампирша старательно втягивала девушку. — Нет. Конечно, нет. Ты бы выбрала кого-то менее расположенного, менее лояльного, чтобы иметь возможность протянуть до него руки. «Всё станет полезно». Но Виктор сделал мне предложение всего через три месяца после княжеской встречи. Наверняка ты презирала его за то, что он заставил твои безупречные планы в очередной раз посыпаться».       Мия мысленно перебирала их затянувшийся разговор, словно студент, впервые заполучивший микроскоп на уроке биологии — она чётче видела упущенное, выискивала его, как одержимая там, где его, возможно, и не было. Теперь он неведомым образом напоминал ей о давнишних словах Ноэля. Она вновь стала в чьих-то глазах всего-навсего инструментом.       Тогда ей было действительно обидно. Тогда она добрых полчаса провела на кухне, льдом снимая красноту непролитых слёз с глаз и заливая в себя сухое красное, старательно пытаясь привести себя в чувства и не разбить ещё пару тарелок до возвращения Виктора. Она давно не обижалась на Миллера: ей было легко понять любовь отца к сыну. Но отношение Софии её попросту злило. Злило, потому что, как последняя идиотка, она всё ещё хотела, чтобы она — именно она — увидела её равной. Признала её сильной. Достойной какого-то неочевидного ей пока поединка.       — Слушай, я не просила никого решать мои проблемы и никого не втягивала в эту дерьмовую историю. Как будто она по моей вине происходит…       Фон Гельц оборвала её раньше, не дав даже закончить. Наверное, стоило быть благодарной. Мия понимала, что попытка была просто позорной, бездарной. Она звучала жалко.       — Конечно, нет. Ты просто поступаешь правильно, вроде как… с благими намерениями. Не думаешь, кого твои действия зацепят, не можешь предсказать эффект, который произведут. Думаешь, как скоро такими темпами на его месте окажется Виктор? — Мия видела в отражении лишь её затылок, но твёрдо знала, что смотрела вампирша на Равеля. Девушка поморщилась и промолчала. У неё не было больше аргументов, горючее, чтобы разжечь былые смелость и гнев, кончилось, она вновь ощущала запахи — удушливо яркие, болезненные, гнетущие своей трупной сладостью — и её мутило тем больше, чем стремительнее она возвращалась к осознанию своей слабости. Она почему-то подумала о Ларсене, о том бесплотном рыке, что недавно ещё ломал грудину, и том, что она была бы совсем не прочь вновь впустить в себя эту ярость хотя бы на миг. — Вот это непоправимый урон, Мия. Поверь, нам следует делать больше, чем просто молиться, чтобы Равель пришёл в себя и отстоял свой титул.       — Теперь тебя заботит его благополучие? Просто смешно, — неверяще выдохнула Мия. Она видела свои потерянные глаза в отражении, невольно подалась к нему ближе, оставив помутневший след тёплого дыхания на зеркале, твёрдо вперилась в ответ, как если бы желала гипнозом внушить себе прежнюю уверенность. Отчего-то особенно взбешённая этим тоскливым видом, она сердито коснулась щёк, увела ладони к вискам, натягивая кожу, пока она не раскраснелась чуть более здоровым румянцем. Последние крохи злости вспыхнули, как треснувший уголёк, и она язвительно выдала: — Думала, скорее порадуешься тому, что освободится вакантное место. Посадишь кого-нибудь ещё, как ты любишь это делать…       Плечо обожгло слабой болью, когда в него впились холодные пальцы, бесцеремонно дёрнув её назад. До того грубо и неожиданно, что Мия не нашла слов, в немом испуге уставившись на тесно приникшую в ней вампиршу. Действительно разъяренную. Девушка попыталась протиснуть пальцы между чужой ладонью и своей заледеневшей кожей. Безрезультатно. В груди противно заклокотало, словно настрой фон Гельц передался и ей. София была не первой за сегодня, кто посчитал, что имеет право нарушать её личное пространство и хватать, как заигравшуюся малолетку, но эта сцена стала последней каплей. Приподняв верхнюю губу в отвращении, Мия, не узнав в прозвучавшем низком голосе свой, прорычала:       — Пусти, а то ударю, клянусь, и извиняться не подумаю.       Хватка, вопреки угрозе, стала крепче, лишь сместившись к локтю, а на правильном лице заиграла улыбка, в другой ситуации и любому другому показавшаяся бы даже ласковой. София зашептала, так близко и тихо, что звуки ощущались бесплотной вязью иероглифов на коже: никто посторонний ни за что не разобрал бы сейчас разделённых между ними слов, неуместных здесь больше, чем где бы то ни было ещё.       — Иногда я забываю, что ты почти ребёнок. Тебе нравится рассуждать о высоких материях: каком-то благородстве, человечности, чести, но в мире всё проще. Равель удобен. Он прирождённый дипломат, у него есть связи и, так уже вышло, он чувствует себя обязанным Виктору. Такие союзники здесь, на другом конце света, бесценны. И, каким бы подлым тебе это ни казалось, такими можно управлять, продвигать через них свои идеи, свои нужды. И я очень надеюсь, что тебе не доведётся узнать, каким опасным в своём единодушии может стать европейский Совет, если такие, как Равель, не будут сеять в их рядах сомнения. Можешь мнить Виктора всемогущим, но даже тебя ему не отстоять в одиночку перед всеми.       — Мне и не нужно…       — … просить не нужно тоже, он сам всё сделает для твоей безопасности. Сообразительная ведь девочка, понимаешь. Тебе нужно стать в разы сильнее, если ты намерена продолжать делать то, что делаешь. Пока ты только отсвечиваешь. Ярко, назло. Но, судя даже по твоему сегодняшнему виду, ты не справляешься, и потому, когда их взгляды падают на тебя, они видят лишь уязвимость. А эту уязвимость легко можно использовать против него. Наверняка помнишь, как де Рьё заработали своё место?       Мия с трудом моргнула, всё ещё раздражённая мёртвой хваткой вампирши на своей руке. Ей не хотелось внимать её словам, не хотелось задумываться об их разумности. В этот момент она её ненавидела. Но София всегда права — это знание было вышито на подкорке крепче, чем самые примитивные, самые всепоглощающие чувства. Только поэтому она молчала, смиренно оставаясь на месте. Поэтому всё же ответила, когда пальцы, подначивая, требуя, стиснулись на миг ещё крепче.       — М-м, подсидели предыдущего князя? — не сдержав обиженного стона, глухо выдала Мия.       — Филипп был жадным до паранойи. Он был воином, выгрыз свой титул практически голыми зубами — он никогда не отказался бы от него в здравом рассудке. Но ему довелось… влюбиться. В какую-то молоденькую иностранку. Ангельское создание с прекрасными белокурыми волосами и огромными голубыми глазами. История начинает становиться банальной, да? — едко усмехнулась вампирша, проникновенно вглядываясь в глаза девушки, и Мия ощутила, как кровь на лице стремительно пересекла температуру кипения, заставляя нос зудеть. — Ходят слухи, что это сильно не понравилось его бывшей фаворитке. Но то слухи, а факт в том, что эту слабость захотели использовать против него. Девчонку похитили прямо из-под носа. Ему дали выбор: отказаться от титула, спасая тем самым любимую, или получить её по частям. И что же он выбрал?       — Её?       Во взгляде фон Гельц мелькнуло снисходительное разочарование, но Мия и без него знала, что верного ответа в этой истории не было. Наверное, ей просто хотелось до последнего верить, что и в вампирах крылось что-то человеческое. Настоящее.       — Я же говорила, что Филипп был жадным до своего титула. Он никогда не вызволял её. Поняв несостоятельность затеи, злопыхатели отпустили её за просто так. Почти. Бедная девочка пережила в недолгом плену чудовищные муки, говорили, её тело стало сплошь безобразные шрамы. Наверное, он по-своему любил её. Но могла ли любить после этого она? Потом в один момент не стало ни девушки, ни Филиппа. Никто так и не знает, что в итоге с ними случилось. Некоторые до сих пор утверждают, якобы в супруге Этьена видели отголоски той иностранки, но в свет она пришла уже вампиршей, остриженная под мальчика, а большая часть тех, кто стал свидетелями этой истории, давно сгинула. В любом случае, для нас это не столь важно. Важно, что когда ты слаб, любой выбор становится неправильным. Поэтому поступи мудро, Мия — найди способ показать свою силу или отступи, пока не стало поздно, уйди в тень, позволь другим закрыть этот вопрос. Никто не осудит за то, что ты сделала. Но зная, мы ещё сможем минимизировать последствия.       София настойчиво всматривалась в её глаза, но девушка оставалась немой, словно набрала воды полный рот. Она… ждала чего-то. Ответа, объяснения. Оправдания. Мия чувствовала. Но сама была глубоко поглощена ужасом, который придавил её к земле словами вампирши, тяжёлыми, как каменная насыпь.       Видимо, приняв, что ожидание напрасно, София выпустила её руку, на шаг отступила. Взгляд ушёл к плечу, по которому невесомо скользнули обжигающие, как кусочки льда, фаланги. Она усмехнулась.       — Слишком нежная. — Кожу болезненно стянуло то ли этого простого движения, то ли от чёрствости слов, высказанных с театральным сожалением. — Шрамы её не украсят.       — Что я, по-твоему, сделала? — будто и не слыша голоса вампирши, одновременно с ней выпалила Мия.       София на мгновение застыла, изучая, словно мысленно подставляя к развернувшейся ситуации одну гипотезу за другой, никак не находя среди них верную. Последняя оставила её неудовлетворённой. Она коротко опустила веки, взгляд слепо повело в бок, будто досадующий на то, сколько времени было потрачено впустую. Мия почувствовала себя неудавшимся изобретением, лабораторным образцом, сулящим близкий успех, но так и не прошедшим финальной проверки.       Но раньше, чем успела засыпать её градом вопросов, вампирша вдруг встрепенулась. Тонкие ноздри дрогнули, на губы легла лёгкая, свойственная расчётливому этикету улыбка. Она чётко, ощутимо более громко после всей их беседы произнесла:       — Дебора.       Мия похолодела, метнув взгляд за спину Софии. Двери, ведущие в смежную комнату раскрылись, и в спальню степенно вступила названная женщина. Она не уводила прямого взгляда, лицо было нечитаемым, выдержанно спокойным, не прячущим ни вины, ни осуждения от произнесённого Софией. Безупречная безэмоциональность.       «Подслушивала? Или всё же не слышала?»       — Gelukkig ben je er nog, — вежливо добавила фон Гельц, тоже повернувшись. Экономка услужливо склонила голову в ответ.       Было очень не по себе, Мия не знала, как себя повести и стоит ли что-то говорить, да и в горле стоял ком. Но к счастью, никто не ждал, что она станет третьим участником абсурдной сцены. София вдруг протянула в её сторону руку. На ладони покоилась маленькая баночка кремовых румян, привычной ей цветовой палитры.       — Приведи себя в порядок. И добавь цвета, выглядишь кошмарно. — Только присутствие Деборы заставило девушку натянуть улыбку, приняв подачку вампирши, и не послать её к черту в особенно грубых формах. Фон Гельц с той же искусственностью дружески ей кивнула. — Я загляну к себе, внизу встретимся.       — Mag ik even met je praten? — обратилась она уже к Деборе. Быстро преодолев разделявшее их расстояние и попутно подобрав с комода сумку, вампирша подхватила свою новоявленную компаньонку под руку и повела её к выходу из комнат.       Когда дверь, ведущая в коридор, с тяжёлым стуком захлопнулась, Мию хватило только на то, чтобы болезненно выдохнуть. Мышцы лица потянуло вниз, пол словно качнулся под ней, и она даже слегка испугалась, когда локтя вновь коснулось что-то холодное — проклятое зеркало, которое отчего-то стало таким близким и необходимо поддерживающим. Нечеловеческое напряжение, в котором она, сама не догадываясь и не осознавая, находилась всё это время, отпустило тело и оно вдруг стало аморфным, как желе. Словно из неё вытянули удерживающую ось-спицу.       Казалось, голова её плавилась, будто пластик. Невыносимо мутило. Мия икнула, тут же испуганно прикрыла нос и рот ладонью, только бы не дышать даже на малость этим проклятым, застоявшимся воздухом. Ни секунды не думая, она порывисто метнулась к шторам, на ощупь нашла среди сплошной гардины прореху, ведущую к окнам, и тут же скользнула в неё.       Яркий солнечный свет ослепил, заставив глаза слезиться. Она с трудом различила, что окно вывело её на небольшой балкон, грубо сложенный из того же камня, что и несущие стены, тронутый вместо декора лишь буйным плющом. Навалившись грудью на парапет и свесившись вниз, Мия закашлялась, в общем-то смирившись с тем, что её скудному завтраку суждено разбавить огибающий замок канал, но ничего не происходило. Проходила секунда, десяток, другой. Отпустил спазм, но не злость, и она мысленно обратилась к тому единственному, кто был причиной её проблем в этом больном моменте:       «Прекрати делать это со мной, сколько можно?! Не до этого сейчас. Не до тебя, чёрт!»       Хотелось взвыть. Она позволила себе лишь тихо, сжав губы, простонать. От вины, от бессилия, от обстоятельств, развернувшихся теперь перед ней, как одно из красочных, но уродливых полотен в музее Амстердама.       «Он не виноват, что появился. А я дурной человек, — разочарованно, с неясной обидой на себя подумала Мия. — Как же устала».       Она осела на колени, по-прежнему цепляясь руками за мшистый камень ограждения. Плечом небрежно обтёрла мокрую щёку и затихла, уперев подбородок в сложенные предплечья. Под ногой вдруг требовательно завибрировал выскольнувший из влажной ладони телефон, но у неё не был сил ответить. Ей нужно было всего-то немного времени. Немного чистоты в отравленных мыслях.       Мия глубоко вдыхала свежий воздух, восхитительно зелёный, восхитительно летний. Из-под полуприкрытых век она наблюдала спокойный шелест кудрявящихся верхушек деревьев, бесконечно высокое небо, чистое и равнодушное к происходящим на земле бедам. Всё казалось мелочным в сравнении с этим. Тепло отогревало её замёрзшую кожу и сердце, окутанное ледяной крошкой всего услышанного. Её понемногу отпускало, и всё же Мия чувствовала, что проиграла в какой-то значимой, так и не начатой битве. Проиграла заведомо и с треском.       «Откусила больше, чем следовало… И в чём она не права?»       Мия поставила на камень маленькую баночку румян, которую по-прежнему стискивала в пальцах, да так сильно, будто желала обратить её в прах. Покрутила пару раз, наблюдая, как солнце ласково касалось прозрачного стекла, играя с ярким природным цветом, будто с лепестками гортензии.       Диалог с Софией был… отрезвляющим. Казалось, ей дали в нос и осколки очков брызнули по глазам, уродуя окружающую реальность. В этой реальности у неё не могло быть союзников, кроме разве что Литы и Виктора. Но Виктор был князем, и, отстаивая её интересы, он рисковал поставить под удар себя, вызвав сомнения в том, что он способен заботиться о благосостоянии доверяющих ему вампиров. Лита и вовсе порой казалась куда больше увлечённой идеей Ордена, чем сама Мия, и точно не стала бы мяться на перепутье, не в силах сделать необходимый, но болезненный выбор. В этой реальности Мия чувствовала себя единственной, разобщённой в себе, грубо и где-то посередине. В этой реальности она постоянно боролась с тенью, потому что её вело лишь предчувствие, которому она не могла найти объяснения. В этой реальности никто её не преследовал, никто не угрожал, и она самолично, с начала и до сих пор, после всех пугающих влияний, цеплялась за проклятый камень. В этой реальности она была взбалмошной идиоткой, лезущей на рожон, борющейся разве что против собственного устоявшегося покоя. В этой реальности она была, как никогда прежде, беспомощной.       Мия болезненно нахмурилась. Что-то закипало в ней, протестуя. Картина, нарисованная Софией, была складной. Как будто бы даже правдивой. И всё же она чувствовала, что эта картина была чужой, что осколки в глазах инородные, а очков и вовсе на ней никогда не было и быть не могло.       Мия знала, что правды их расходятся, и реальности, какими они их видели, шли скорее всего параллельно. Мир Софии был жестоким, циничным, холодным, как льды Антарктиды, требующим неустанного контроля и порядка на развёртывающейся перед ней сцене. Но девушка привыкла доверять миру, пускай наивно и неоправданно. С самого своего появления, с первой набитой шишки и первого нарушенного запрета. Мия доверяла себе, своему видению и своим принципам. Без них она никогда не стала бы Рождённой Луной, не разгадала бы загадку пророчества и не нашла бы сил вступить в рискованную битву с Вудом. Без них она не сошлась бы с Тришей, не увидела бы честное, сильное сердце за её легкомысленностью. Без них никогда не позволила бы себе узнать и принять Виктора, не почувствовала, каково быть им любимой.       Она должна была верить себе. Должна была продолжать идти так, как подсказывало что-то более чуткое, чем холодный рассудок, что-то по-прежнему живое у неё внутри.       Мия вновь крутанула между пальцев круглую баночку. Дождалась, пока она замрёт, последний раз блеснув на солнце своей искусственной красотой. И, глухо щёлкнув по ней ногтем, проводила в короткий полёт за край балконной ограды.       Единственная рассыпавшаяся иллюзия как-то враз сделала её свободнее, чем все остальные. Иллюзия того, что она могла стать равной Софие. Она не могла даже приблизиться. Вампирша была недостижимой, но Мия вдруг поняла, что на вершине этого сложенного из антрацитового льда Олимпа не так уж уютно, скорее тоскливо и промозгло. Она не хотела там быть, да и никогда её об этом не просили. Наверняка ей предстояло проиграть ещё не в одном противостоянии с ней, но в этом — за свободу быть собой — она ощутила себя совсем немного победительницей.       Напрягая разомлевшие на солнце плечи, Мия с трудом встала, ещё чувствуя лёгкую слабость в мышцах. Тронула бархатную ткань, оправляя юбку. Задержалась ладонью на животе в немом извинении, потому что извиняться у неё всегда получалось из рук вон плохо.       — Первое, что сделаю в городе — куплю нам новое платье, приятель. Самое безобразное, от которого этих старых снобов инфаркт хватит. И только не красное. Ненавижу красный.       Беззаботно улыбнувшись от несуразности задуманного плана, Мия отрешённо всмотрелась в рябь, бегущую по каналу. Несмотря на краткий миг примирения с собой, беспокойство, подобно выписанному ветром по глади воды узору, портило чистоту мыслей, нахально расположившись где-то на задворках. Беспокойство о том, что такого чудовищного она могла сделать по мнению Софии? Было дело в Равеле? Бред. Её не должно было быть ни на трассе, ни в той машине, чтобы даже на секунду предположить свою вину в случившемся. Опять всё упиралось в бумаги, переданные вампирше Габриэлем? Больше похоже на правду.       Кончики пальцев похолодели. Мия была уже не в силах откладывать эту встречу — слишком уж многое сходилось на ней клином — и решительно направилась к оконной раме. Потеряв место, где сплошное полотно штор делилось надвое, раздражённо поплутав в невесомой занавеси, девушка, чуть не споткнувшись, вывалилась обратно в спальню.       Краем глаза она уловила, как приоткрылась дверь. Решив, что это фон Гельц могла прийти её поторопить, хотела было дать о себе знать, но в последний момент прикусила язык. К счастью. За ручку цеплялись когтистые пальцы, в проёме отчётливо проглядывалось женское плечо и кудри.       Эти чёртовы смольные, блестящие, как гадюки, кудри.       Голоса, приглушённо долетающие из коридора, принадлежали Тильде Ларсен и, кажется, Лейфу Хансену.