Там, где двое, для третьего места нет

Зима 1988. Как же было холодно в доме семьи Горшенёвых. Миша смотрел в зеркало, кидая брезгливые взгляды на свое белое тело в голубых синяках. Всё-таки Князев постарался. Он не понимал, почему в его глазах было столько злости, когда тот смотрел на Мишу. Странные они, эти ботаники. Очень странные.

***

Горшенёв в который раз говорил с матерью, которая отчитывала его. В нём опять было то холодное безразличие, которое тот питал, когда с ним говорили на повышенных тонах. Но в этот раз в нём ещё сквозила задумчивость. Парень думал о Князеве. И хотел почему-то поговорить с ним. Миша имел огромное количество врагов. Точнее, как. Неприятелей, скорее. Ещё никто не ненавидел его так, как Андрей, который с диким презрением глядел в его глаза. Как будто в драке есть какие-то глубокие чувства. Как будто драки происходят от высоких чувств. Дерутся обычно слабые. Или малоумные. Конечно, Горшенёв не брезговал относить себя к одному из этих разрядов. Но Князев действительно слишком ожесточённо кусал губы, впиваясь своими глазами в его. Надо было бы поговорить с ним. Стоп. Он слишком расклеился, раз думает о таких пустых и неинтересных ему людях, как Андрей. Причём, второй раз прокручивая одну и ту же мысль. Надо было выпить. Лето 1991. Пьянство — дело хладнокровное. А панковская тусовка с литрами алкоголя — дело обычное. Так или иначе, Князев вдруг резко охладел ко всему происходящему. Едкий вкус анаши забил ему рот, а терпкий привкус дыма застлал голубые глаза, в секунды ставшие серыми. Его перестала занимать даже Маша, крутившаяся рядом с Горшенёвым, постоянно отнимающая у того сигарету. Какая разница, что вообще происходит? Последняя тяга резко изменила происходящее. В глазах блеснула молния, рассекая пространство и время. Князев понял, что доза была великовата для него, впервые пробующего эту едкую дрянь. Предметы резко стали расходиться в фокусе его глаз, слитые в единую серую дымку. Ужас подступил к горлу, но тут же рассеялся в холодную эйфорию. Кайф. — Андрей, — как из-под воды раздался чей-то голос. Но Князев не слышал. Или не слушал. Его тело начало медленно неметь. Но это была та приятная дрожь, которая покрывает тело спортсмена в последнюю минуту длинных дистанций. Андрею стало жарко. Или, скорее, душно. Воздух закончился в заполненных до краев легких. Заполненных жидким железом. Когда небо горит огнем… — Андрей! — прокричал Миша, трогая его за плечо. Внезапно взгляд Князева расфокусировался, и тот увидел перед собой Мишу с огромными чёрными глазами, остекленевшими и остановившимися. — Горшенёв… Глаза расслабь… — прохрипел Андрей и засмеялся пронзительным чахоточным смехом. Его утянуло в омут кайфа. А перед глазами замелькали картины прошлого. Зима 1988. Как же мать не хотела его отпускать. С каким презрением выговаривала Горшенёву, что он не заслужил пойти гулять. И с какой ненавистью закрывала дверь перед носом парня. Но пить хотелось слишком сильно. А обманывать мать — дело будничное. Поэтому когда та, рассерженная и выведенная из себя, вышла из комнаты, Горшенёв критически осмотрел окно и, оценив высоту второго этажа, ловко слез по водосточной трубе, чувствуя себя супергероем. Он добился своей цели. А, нет. Это за него сделала судьба.

***

Пьянка. Запах алкоголя уже такой привычный для Горшенёва. Кольца дыма. Холод рюмок. Пепел на чистом полу дома кого-то из… Панков? Да, так себя звали эти странные и угрюмые ребята с разноцветными волосами и чёрными косухами. Горшенёв не причислял себя к этим странным панкам. Но дух этого буйства, протеста к обществу привлекал парня. Да и песни, которые парни (и несколько девушек, не похожих на девушек) слушали, уже давно были записаны на старенький плеер Миши. И эта тусовка казалась ему такой родной. Такой знакомой. Такой… Уютной. Алкоголь приятно скрашивал чернь зимнего вечера. Или дня. Это уже скорее зависит от раннего наступления темноты в сером и сумрачном зимнем Питере.

***

Светили тусклым светом лампочки кухни. Плафоны на некоторых из них были разбиты. Везде царил мягкий полумрак. Горшенёв пил уже третий стакан водки, когда на кухню вошёл какой-то парень в драной косухе. — Эй, парень, у тебя есть си…? — тот резко оборвал свой вопрос на полуслове. Горшенев, поняв, что тот хочет, и не придав этому значение, достал из косухи пачку и вгляделся в вошедшего. Сталью блеснули голубые глаза в обрамлении светло-русых волос. Щёки у парня начали предательски краснеть. Горшенёв понял, в чем была его запинка. Князев. Собственной персоной. Будущее. Князев сполз по стене, ни на кого не глядя. Почему-то, когда тот открыл глаза, комната резко преобразилась. В немытых окнах блеснул свет от серого Питерского неба. Интерьер неприятно кольнул парня в голубые глаза. Все было по-новому. Полированная мебель. На столе ваза с фруктами. Отдраенный пол. Где он очутился? Пустая квартира, без единого человека. Да ещё и эта странная, давящая чистота и изысканность. — Где я, мать твою? — громко выругался Князь, стоя у двери в ещё одну комнату. На ней висел календарь. «Похоже, это чья-то глупая шутка», — пронеслось в голове Князева. На календаре, крупными буквами было выведено: 1994 год. И дата. Крупно. 13 июля. «Я сошел с ума?» — Андрей начал рыться с воспоминаниях, но к своему ужасу ничего не вспомнил. Совсем ничего. Князев потянул за ручку двери, надеясь, что за ней окажутся ответы. И, в придачу, кто-нибудь ещё. Горшенёв, хотя бы. Но дверь оказалась запертой. Как бы Князев с ней не бился, процесс не давал ни единого результата. Заперто. На ключ. Как только парень отошёл от этого странного угла и календаря, дверь распахнулась. Нет, этим человеком не мог быть сам Андрей. Но косуха точно была его. Тот Андрей открыл глаза и уставился на другого. «Это не я. Этот человек выглядит слишком несчастным, чтобы быть мной!» — Шура? Ты пришел? Так рано? — голос у этого парня, нет, мужчины, был надтреснутым, как скрип половиц. «Какой к чёрту Шура?» Большое зеркало в углу стены участливо показала перед Андреем… Сашу?! Да, это был Саша Балунов, недоумевающе глядевший на себя. Только повзрослевший. Лет на пять. — Что молчишь? Совсем я жалок? — снова вопрос. Андрей, то есть тот, кем он стал, судорожно стал подбирать слова. — Привет, — первое, что пришло на ум, выпалил Князев. — Привет… — протянул ему другой Князев. — Как там Миша? — Почему ты интересуешься? — недоуменно спросил «Шура». Пока что он ничего не понимал. — Из-за него у тебя такой видок потрепанный? — Из-за него, Саш, — вздох был настолько глубоким, что Андрей обомлел. Эти слова не могли оказаться ложью. — Но… Почему? Картинка резко почернела, светясь траурным цветом смерти. Князев задышал резко, пронзительно. И в этом странном перепаде цветов зазвучал голос, холодный, как сталь: Будет время, сам узнаешь, Андрей Горшенев. А затем мир снова вспыхнул. И погас. И всё, что до этого окружало парня, пропало.