Там, где двое, для третьего места нет

Зима 1988. Голая черная земля неприятно привлекала взгляд измученных глаз Горшка. На дворе стояли морозы, но земля не была покрыта пеленой снега. Он стоял в кабинете директора, скучающе глядя в окно. Его отчитывали. В который уже раз? Плевать. Ему было плевать на все это. Это мелочи. Мелочи. Он выходит из кабинета, дыша глубоко и размеренно. Скоро наступит новый год. Горшенев не верил в чудеса, но ощущение праздника всегда мягко обнимало его в волшебную ночь на первое января. Укутанные в мягкую вату деревья, зыбкое солнце и иссиня черное небо. Для чуткой души Миши это было настоящей сказкой. Но голая земля декабря 1988 года разбивала веру в сказку. Горшенев не верил в чудеса. Но иногда ему хотелось чуда. Лето 1991. Тусовка продолжалась и набирала обороты. В один момент Андрею стало жарко, и он отстранился от Балу, увлечённо ему что-то рассказывающего. Он увидел Машу, которая почти мурлыкала, болтая с Горшеневым. Ревность пронзило душу молодого поэта, который написал целую поэму для Марии. Она ему нравилась. Сильно нравилась. И парень опустил в себя стакан портвейна — отца всех панков. Хотелось закурить. На балконе едко пахло каким-то чаем. Князь закурил, при этом отдав две сигареты двум панкам, странно ухмыляющимся друг другу. Это его смутило, но он продолжил курить. Хотелось же. На балкон, смеясь и приобнимая друг друга зашли Маша и Горшок, а за ними шел Балу, крепко держа свою пачку в руках. Горшенев, пьяно улыбаясь, подошел к Андрею и шепотом спросил, не желает ли он почувствовать нечто. Князев, не спуская разочарованного взгляда с Маши, согласился. Может, это нечто даст ему ту же харизму, что и Горшеневу. Он не ревновал. Он очень сильно ревновал. Зима 1988. Закончились пары. Хотя какая разница, закончились они или нет? Завтра опять идти в училище. От бренности бытия в Горшеневе проснулся реалист. Или пофигист. «И скучно и грустно», — как писал другой Михаил Юрьевич. А, может, просто Горшеневу хотелось выпить. Так или иначе, пока парень шел в раздевалку за косухой, погруженный в свои несладкие мысли, он подцепил кого-то своим широким торсом. Извиниться, конечно, он не собирался, к тому же, это же не учительница. И не директор. Хотя даже если бы был и директор, он бы не извинился. — Эй ты, смотри, куда идёшь! — нагло сказал какой-то парень. Горшенев резко крутанулся и увидел того самого белобрысого и голубоглазого ботаника с первой парты. Этого гомика, короче. Андрюшу Князева. — Самый умный? — резко спросил Миша, злобно глядя на парня, который посмел выпендриваться на него. Князев, похоже, тоже его узнал. В его глазах промелькнула злоба незаконченности прошлого «обмена любезностями». — Да, самый умный, — едко прошипел парень почему-то высоким, хриплым голосом. Аки баба, как показалось Горшеневу, и тот заржал. — Смешно тебе, гопник? — Андрей злобно сощурился, хрустя длинными тонкими пальцами. В голове Миши сложилась неприличная шутка, которую он тут же озвучил Князеву, смеясь как черт. Будто бы они товарищи какие-то. Андрей вспыхнул как сухой лист от зажигалки с нарисованным на ней знаком анархии. Горшенев еще раз улыбнулся и развернулся, думая, что все кончено с этим пареньком, который возомнил себе невесть пойми кем. Но все только началось. Лето 1991. Нечто оказалось обычной сигаретой с зеленой обводкой вокруг фильтра. Князев даже слегка разочаровался такому исходу. Он-то думал… Сигарета засияла темным пламенем после мерного щелчка зажигалки. На балконе сразу же запахло тем противным запахом, какой Князев почувствовал, только придя сюда. — Что это, Мих? — спросил Андрей, делая первую тягу. Рядом стояли Маша и Балу и уже вовсю курили эту противную штуковину. — Это?.. — Горшок загадочно улыбнулся. — Афганка. Это название было знакомо каждому панку в Санкт-Петербурге. Каждый, кто возвращался с войны, рассказывал об этом. Афганка. Анаша. Трава… Наркомания поглотила панковский народ… И уж точно не собиралась отпускать. Князев впервые пробовал наркотики. Он видел в этом зло. Ужас. Вид иглы у некоторых на тусовках внушал ему отвращение. Но сейчас ему хотелось. А еще ему хотелось, чтобы Маша обратила на него внимание. Он и сам не понял, куда вляпался. Но ему хотелось, чтобы Маша обратила на него внимание. И все. Она ему нравилась. Сильно нравилась. Зима 1988. Не успел Горшенев отойти и пары метров от этого задиристого по его мнению парня, как сильный удар в затылок чуть было не повалил парня навзничь. Во рту сразу стало горячо из-за терпкого вкуса густой крови. Алая жидкость организма загустела, волнами растекаясь по телу. — Используешь запрещенные приемы, Князев? — тихим голосом медленно поговорил Горшок, в душе же клокоча от бешенства. Андрей не успел ничего сделать, когда Горшок врезал ему в живот, заставив парня согнуться пополам. Но все только начиналось. Князев, злобно глядя на Горшенева, резко выпрямился и, презирая боль, попытался ударить ему в челюсть. Но на этот раз Миша был готов. Он резко отразил удар, заставляя Князева развернуться под неестественным углом, и нанес ответный в колено. Андрей зашипел от боли и упал навзничь. Битва была окончена. — Не тягаться тебе со мной, мальчишка, — все так же злобно прошипел Горшенев и, пнув лежащего Андрея, пошел за косухой. Он и так задержался. Сильно задержался. Декабрь 1992. — Ты подрался? Опять? Зачем? — серым голосом спросил белобрысый парень, впуская другого в квартиру. Костяшки входившего было разбиты в кровь. Глаза горели каким-то неистовым огнем, а под тонкой футболкой были видны гематомы. — Хотелось, — прошипел другой, поправляя жестом окровавленной ладони светло-русые волосы. — С кем хоть? — С Горшеневым… — Опять? Из-за бабы? Князев, ты не растешь! — Из-за бабы, — последнее замечание Андрей проигнорировал. — Какой? — Новой. Не заслужил он такую красавицу. Он ее испортит. В могилу заберет. — Слушай, если та девчонка… — Балу, слышать не желаю даже. Понимаешь? — Андрей понурил голову, дабы больше не слушать. Он не понимал, почему, каждый раз когда Горшенев крутился возле какой-то девушки, ему становилось тошно от вида их обоих. Кстати, девушки, которые уходили к Мише, обычно нравились Андрею. Но кто посмотрит на Князева, когда есть такой харизматичный, сексуальный красивый фронтмен группы «Король и Шут». Князев остается в тени. В тени своего лучшего друга. И даже если Горшенев будет тащить его из тени. Ничего не выйдет. Ничем не сможет он ему помочь. Лучшие друзья далеки друг от друга, как небо и земля. А, может, они и не друзья вовсе. Они полные противоположности. То, что мило Андрею вызывает смех у Миши. И наоборот. Точнее, Мише мало что нравится. Девушки только. Девушки Андрея. Бывшие. Зависть? Да, зависть. Самая настоящая зависть светилась в каждом синяке Андрея Князева. Горшеневу можно, а ему — нет? Когда же его хоть кто-то полюбит? Пока он будет общаться с Горшеневым, очевидно, только сам Горшенев. Внутренний голос Князева был послан далеко и надолго. Никаких оскорблений в адрес Горшенева. Они же лучшие друзья. А дружба стоит выше всяких девушек. Не правда ли?