Жуть лесная, обманное золото

      Родился в семье боярской сын долгожданный. Три дня и три ночи не стихал праздник, вино рекой лилось, от яств столы ломились. И не знал боярин родовитый и жена его раскрасавица, каким вырастет наследник. Что опозорит седины родительские и ещё многим людям зло причинит.       Назвали сына Олафир, что означало «луч солнечный», однако темна оказалась его душа.       Обликом он был красавец. Науки как семечки щёлкал. И в ратном деле равных ему не было. Хвалили его. Мать с отцом души не чаяли. И лишь немногие проницательные и бесстрашные говорили, что взгляд у него злой и холодный. Но кто ж их слушал?       Олафир был хитрым. Проказы свои от родителей таил. А проказы эти всегда кому-то жизни стоили, пусть даже зверюшке малой. Порой сбегал мальчишка из дома. И если попадалась на его пути кошка с котятами, то ждала их лютая смерть: Олафир бедняжек камнями забивал.       Подрастала у Олафира сестра младшая, Маришка: ясноглазая, стройная, чернокудрая, весёлая, добрая и наивная. Хоть и не сын, хоть и не наследник, постаревший боярин Маришку обожал. Баловал всегда.       Олафир по-другому на неё смотрел.       Став юношей, Олафир одних девиц соблазнял коварно и бросал на позор, других и вовсе брал силой. Об осторожности и в этом деле не забывал: нападал лишь на неродовитых да на тех, за кого заступиться некому было. И вот, росла подле Олафира сестра, и чем старше становилась, тем краше ему казалась.       Возжелал он её страстью мерзкой и тёмной.       Маришка ни о чём не подозревала. Искренне брата любя, всё своё время старалась с ним проводить. А тот и рад.       Однажды позвал Олафир сестру покататься на лошадях.       Отпросились у отца и поехали за город.       Завёз Олафир сестру в поле. Спешились они.       Тогда брат набросился на сестру, по лицу ударил, стал одежду срывать.       — Что с тобой, брат милый! — заголосила Маришка. — Не ты это! Духи злые тобой завладели!       Чтобы замолчала сестра, Олафир стал её душить. Лёг меж девичьих бёдер, дрожа от страсти, и снасильничал Маришку.       Свершилось под светлыми летними небесами нечестивое дело: он — семя исторг, она — душу свою.       Когда в голове юноши прояснилось немного, он понял, что не сумеет как следует скрыть это своё злодейство: дознаются родители, дознается народ, и тогда не ждать ему пощады.       Олафир оттащил сестрицу в овраг, закидал ветками. Лошадь её камнем большим по голове убил, тоже ветками закидал.       Плюнул на ладони:       — Авось долго не найдут. А и найдут быстро… Меня тут уже не будет.       Сел на коня да ускакал далече.       Спустя полгода дошёл до столицы слух о разбойничьем вожаке: ловком, умном, беспощадном. Пропадать стали по деревням красивые девки. Некоторых находили мёртвыми, обесчещенных и замученных. Поедет купец через лес — пропадёт. Воин одинокий через лес проскачет — да с другого конца не покажется. И там, и сям видели лютого вожака, да никто лица не разглядел: душегуб его платком закрывал.       Назначили за его голову награду великую.       Да так никого и не поймали.       Как надоело Олафиру разбойничать, решил парень колдовству обучится.       Много Олафир скопил золота, много снасильничал дев, кровью по брови залился — удовольствие на удовольствии.       Но магия — то дело особенное.       Мнил Олафир, что станет могущественным колдуном. Тогда-то слава о нём по всему царству разойдётся. Перестанет он скрывать лицо своё. Что ему сделает отец за сестру обесчещенную? Ничего! А мать и вовсе только плакать будет. Что ему бабьи слёзы?       Пришлось, однако, юноше свой лютый нрав смирить. Потому что пошёл он учеником к великой доброй волшебнице. Постучался к ней в дом у реки, в ноги поклонился, увлёк речами ласковыми да разумными, слезливую историю рассказал: что не может нигде дело по душе найти, а она, душа, то есть, рвётся в необозримые выси. Пожилая волшебница приняла Олафира, как сына.       Нетвёрдо стоял Олафир на ногах. Держал слабыми пальцами книгу тяжёлую, а с той книги кровь капала.       Лежала добрая волшебница на полу бездыханная.       Так показалось Олафиру.       Захохотал юноша злобно, швырнул книгу на женское тело.       — Спасибо за науку, карга старая. Но я свободы желаю. А не язвы нищим лечить.       С тем и ушёл.       Думал Олафир о себе, что превратился в мага великого, которому другие и в подмётки не годятся. Однако, на свою беду, ушёл после убийства наставницы в лес, пробовать там свои силы на зверях да растениях. Потом, мол, на людей перейду. А в том лесу жил другой колдун. Старый, злой, мерзкий. Но сильный.       Встретились они как-то. Олафир возьми и скажи:       — Проваливай, грязный дед. Или я тебя вышвырну, как котёнка. Стар ты, слаб и сед.       Оскорбился старик:       — Я не хуже тебя, юноша. Не могу быть хуже: мне двести лет. Сто пятьдесят из них я колдовал. Подчинял сердца и умы людские, убивал врагов без счёту. И тебя, сопляка, по дереву размажу в единый миг.       Стали они сражаться.       Самоуверенный Олафир всё смеялся: куда деду с ним, молодым, сильным и красивым сладить?       Но сладил старый колдун!       Грянул Олафир на землю с верхушки самого высокого в округе дерева.       Плюнул старик ему в лицо.       — Проклинаю тебя, наглец. Хуже смерти придумал я тебе кару. Человеческого облика лишаю тебя. Будешь в лесу жить. И не выйти тебе из леса. Будешь гнить по пещерам и оврагам, люд честной стращать. А от проклятий таких сам знаешь, что избавляет. Однако не судьба тебе — вот отсель вижу!       И остался Олафир в лесу, израненный тяжко. Когда же поправился, то одной из ночей превратился в урода такого, что и не описать. Больше всего на корягу был похож. Красноглазую. Колченогую. Чешуёй покрытую. Одна рука — как у человека почти, другая — шип острый.       Завыло чудище с горя, и от воя этого вороны с веток снялись, завыли волки глубоко в чаще, откликнулись на вой совы и филины. Стало чудище выворачивать деревья вековые — стон и треск по лесу пошёл. Добрело чудовище до реки и как глянуло на себя, стало в реку валуны бросать, ревя по медвежьи.       Убивать Олафир хотел, кромсать и крушить. Грызть глотки, выдирать сердца.       А некому!       Ушёл давно старый сильный колдун. Опустел лес. Стал тёмным, горестным местом.       И сидел Олафир в оврагах и пещерах. Пил из реки и ледяных ключей. Ел птиц и зверей лесных. А оттого, что жила в нём злоба неиссушаемая, то Олафир не сразу животных убивал, а пытал, лапы у живых отрывал, выкалывал глаза.

***

      Местные ещё долго не боялись ходить в лес. Отпускали и девушек, и малых детей. Знали люди о старом колдуне. Знали, что он злой колдун, отвратительный. Однако народу не вредил. Жил себе в чаще, со змеями дружбу водил, медведей звал друг о друга греться.       А тут людишки стали пропадать.       Особенно дети и молодые женщины.       Вот и шла Иватка, всякого шороха боясь. Дрожала рука с корзинкой.       Но земляники сильнее хотелось.       «Что случится может?» — думала девушка. — «Я недалеко. Если что — крикну, на помощь позову.»       Мелькнула впереди неясная тень.       Сверкнули сбоку алые глаза.       Иватка остановилась. Прислушалась. Принюхалась.       — Зверем, что ли, пахнет…       Алые глаза засияли ближе.       Потом ближе.       И наконец, совсем рядом.